Томас Харрис
Красный дракон

Ганнибал Лектер – 1

 http://www.litportal.ru

Томас Харрис
КРАСНЫЙ ДРАКОН

Человек видит лишь то, что он замечает, а замечает то, что так или иначе присутствует в его сознании…
Альфонс Бертильон 

Сердце людское — в груди Бессердечья;
Зависть имеет лицо человечье;
Ужас родится с людскою статью;
Тайна рядится в людское платье.
Платье людское подобно железу,
Стать человечья — пламени горна,
Лик человечий — запечатанной печи,
А сердце людское — что голодное горло!
Уильям Блейк «Песни опыта (По образу и подобию)» 

…И наше сердце у Добра,
И наш — Смиренья взгляд,
И в нашем образе Любовь,
Мир — наш нательный плат.
Уильям Блейк 
«Песни введения (По образу и подобию)» 

Глава 1

Под окнами дома, выходившими на океан, поставили переносной столик. Уилл Грэхем усадил за него Крофорда и принес гостю стакан чаю со льдом.
Джек Крофорд разглядывал уютный старый дом, деревянную обшивку которого посеребрили крупинки соли, искрившиеся в ярком солнечном счете.
— Зря все‑таки я не перехватил тебя в Маратоне после работы, — заметил Крофорд. — Здесь ты не хочешь говорить об этом.
— Я вообще не хочу разговаривать на эту тему, Джек, но раз уж ты специально приехал, давай побыстрее закончим. Только фотографий не надо. Если ты захватил их с собой, пусть остаются в папке. Молли с мальчиком скоро вернутся.
— Что тебе известно?
— Только то, что писали в «Майами Гералд» и «Тайме», — ответил Грэхем. — С интервалом приблизительно в один месяц зверски вырезаны два семейства. В Бирмингеме и Атланте. И те, и другие убиты у себя дома. Обстоятельства преступлений аналогичны.
— Аналогичны — не то слово. Одни и те же.
— Сколько признаний уже получено?
— Я как раз сегодня звонил в Атланту; говорят, восемьдесят шесть, — отозвался Крофорд. — Чокнутые в основном. Деталей убийства никто не знает. Преступник бьет зеркала и осколками располосовывает трупы, но это мы сохраняем в тайне.
— Что еще вам удалось не пропустить в газеты?
— Приметы. Блондин орудует правой рукой, сильный, носит обувь одиннадцатого размера. Запросто затягивает морской узел. Работает в тонких резиновых перчатках.
— Все это было в одном из твоих выступлений.
Крофорд продолжил:
— Вот с замками у него дело обстоит туго. В последнем случае проник в дом при помощи стеклореза и присоски. И еще: кровь у него группы АБ, резус положительный.
— Его что, ранили?
— Насколько мне известно, нет. Группу крови определили по слюне и сперме. Хоть это после себя оставляет.
Крофорд перевел взгляд на безмятежную гладь океана.
— Я хочу задать тебе один вопрос, Уилл. Ты читаешь газеты. О последних убийствах сообщали по телевизору. Скажи, ты думал позвонить мне?
— Нет.
— Почему?
— Ну, по первому, бирмингемскому, делу в особые подробности не вдавались, там можно было предположить все, что угодно: месть, семейный скандал.
— Ладно, пусть так, но по второму ты ведь уже понял, в чем дело.
— Само собой. Маньяк. А не позвонил я тебе просто потому, что не хотел. Я прекрасно знаю, какие люди в твоей упряжке. Лаборатория у вас первоклассная. На тебя пашет Хаймлих в Гарварде, Блум в Чикагском университете…
— Не говоря уж о тебе, хоть ты и заделался механиком хреновым.
— Не думаю, что смогу тебе помочь, Джек. Я выбросил все ваши дела из головы.
— Рассказывай. А ведь двух последних клиентов мы отправили за решетку с твоей помощью.
— Брось. Ничего особенного я не сделал. Все то же самое, что и твои ребята.
— Не прибедняйся, Уилл. У тебя мозги устроены не так, как у всех.
— Насчет моих мозгов сильно преувеличено.
— Нет уж, не скажи. Озарения у тебя случались потрясающие.
— Какие там озарения, когда доказательств было до черта, — отмахнулся Грэхем.
— Кто же спорит, были доказательства, только вся соль в том, что они возникли позже, когда мы уже арестовали подозреваемых, а до этого нам зацепиться было не за что.
— Знаешь, Джек, у тебя и без того команда что надо. От меня сейчас толку мало. Я и осел здесь, чтобы отвязаться от вас.
— Знаю. Последнее дело тебя доконало. Зато сейчас ты, как огурчик.
— У меня все окей. Но дело не в том, что меня здорово дорезали в тот раз. Тебе тоже досталось.
— Но не так, как тебе.
— Короче это не то, что ты думаешь. Просто я решил завязать. В общем трудно объяснить.
— Я прекрасно понимаю, что тебя уже воротит от одного вида трупов.
— Если бы только это. Мертвецы они и есть мертвецы. Удовольствие ниже среднего, но из колеи не вышибает. Больницы, допросы потерпевших — это потяжелее. Такие вещи потом из себя не вытравишь. Как заклинит, так постоянно и думаешь о них. Не подхожу я больше для этой работы. Так что взглянуть, конечно, могу, но, имей в виду, в голове я ваши дела больше не держу. Хватит с меня.
— Ну и взгляни, Уилл. Кроме трупов там все равно больше ничего не увидишь, — осторожно вставил Крофорд.
В словах Грэхема Джек Крофорд вдруг уловил ритмику и стиль своей собственной речи. Раньше он наблюдал, как Грэхем проделывает подобные штучки с другими, в ходе оживленной беседы копируя манеру собеседника говорить. Крофорд вначале счел это сознательным приемом, рассчитанным на то, чтобы ловко втянуть собеседника в разговор, Лишь много позже до него дошло, что Грэхем подражает своему партнеру непроизвольно, иной раз сам того не замечая.
Крофорд полез в карман куртки, двумя пальцами выудил две фотографии и выложил их на стол.
— В живых никого не осталось, — прокомментировал он.
Грэхем посмотрел в глаза Крофорду, помедлил и лишь после этого перевел взгляд на фотографии. На одной из них была изображена женщина, которая шла по пляжу, волоча за собой большую сумку и коврик. Трое ребятишек следовали за матерью, а завершала шествие утка. Второй снимок запечатлел семейство, собравшееся у стола, на котором красовался праздничный пирог.
С полминуты Грэхем изучал снимки, затем отодвинул их в сторону и взглянул куда‑то вдаль. Там, в глубине песчаной косы, ползал по земле мальчишка. За ним наблюдала женщина.
Она стояла, упершись руками в бока, и пенистые гребни волн лизали ее обнаженные икры. Отбрасывая мокрые волосы с плеч, она слегка наклонилась вперед.
Грэхем, будто забыв о своем госте, смотрел на Молли и мальчика.
Пока все шло именно так, как и рассчитывал Крофорд, хотя он и старался не подавать вида. Грэхем не должен догадаться, как тщательно продумана каждая деталь их разговора, начиная с выбора самого места встречи. Грэхем проглотил наживку. Пускай переваривает.
Приковыляли и улеглись на песке три пса задрипанного вида.
— Бог ты мой, это что еще такое? — воскликнул Крофорд.
— Как тебе сказать… Собаки. Отдыхающие тут вечно бросают щенков. Приличных мне еще удается пристроить по знакомым, а остальные бродяжничают в окрестностях и вырастают в огромных одичалых псов.
— По виду не скажешь, будто они голодают.
— Это все Молли разбаловала их. Не может она равнодушно смотреть на бездомных собак.
— Неплохо тебе тут живется, Уилл. С Молли и с мальчиком. Сколько ему?
— Одиннадцать.
— Симпатичный парень. Будет повыше тебя.
Грэхем кивнул.
— Отец у него был высокий. Да, повезло мне, сам знаю.
— Я собирался приехать сюда с Филлис. Как выйду в отставку, обоснуюсь в таком вот местечке во Флориде. Сколько можно ютиться в паршивых городских квартирах! Да куда там, у Филлис все приятели в Арлингтоне.
— Я хотел поблагодарить ее за книги, которые она присылала мне в больницу, да все как‑то не пришлось. Передай ей от меня огромное спасибо.
— Я скажу ей.
Две маленькие пестрые птички вспорхнули на поверхность стола в надежде чем‑нибудь поживиться.
Крофорд наблюдал, как они, суетливо попрыгав, улетели.
— Уилл, насколько я понимаю, этот псих реагирует на фазы луны. Семья Джекоби в Бирмингеме убита в ночь на двадцать восьмое июня, то есть как раз в полнолуние. Убийство Лидсов в Атланте произошло ровно за сутки до наступления нового лунного месяца, двадцать шестого июля. Так что у нас, если повезет, еще три недели до того, как он проявит себя снова. И я не уверен, что тебе сейчас захочется торчать в этой бухте и ждать, пока в газетах появятся сообщения о следующем убийстве. Черт! Я для тебя, понятно, не большой авторитет, но скажи, Уилл, ты доверяешь моему чутью?
— Разумеется.
— Так вот, я уверен: если ты согласишься нам помочь, у нас появится реальный шанс выйти на убийцу. Черт побери, Уилл, ты снова должен быть в седле. Берись за дело.
Слетай в Атланту и в Бирмингем, разнюхай на местах, а потом двигай к нам в Вашингтон. В конце концов, что ты теряешь? Выйдешь временно поработать у нас.
Грэхем молчал.
Крофорд тоже. Волны пять раз накатывали за это время на берег. Наконец Крофорд поднялся, перебросил куртку через плечо и произнес:
— Закончим наш разговор после обеда.
— Оставайся обедать с нами.
Крофорд отрицательно покачал головой.
— Нет, я зайду попозже. Мне должны звонить в гостиницу, да и самому придется сделать несколько звонков. Но все равно поблагодари от меня Молли за приглашение.
Машина, которую Крофорд взял напрокат, отъехала от дома, подняв облако пыли. Пыль медленно оседала на кусты, вдоль гравиевой дорожки.
Грэхем вернулся к столу. Недоброе предчувствие подсказывало ему, что наступил последний день его тихой жизни на отмели Сахарная голова. Таким он его и запомнил: подтаявшие льдинки в стаканах с недопитым чаем, трепещущие на ветру бумажные салфетки, а в дальнем конце пляжа фигурки Молли и Уилли.
Закат на отмели Сахарная голова. Цапли, замерзшие точно изваяния. Кроваво‑красное огромное солнце.
Уилл Грэхем и Молли Фостер Грэхем сидели рядышком на вымокшем добела бревне, которое прибило к берегу. Отблески заката играли на их лицах, а сзади подкрадывались лиловые тени сумерек. Она взяла его за руку.
— По дороге сюда Крофорд заезжал ко мне в магазин, — сказала Молли. — Спросил, как проехать к дому. Я пыталась дозвониться тебе. Ты бы хоть изредка брал трубку. А когда мы с Уилли подходили к дому, мы увидели его машину и пошли на пляж.
— Он спрашивал о чем‑нибудь еще?
— Как у тебя обстоят дела.
— И что ты сказала?
— Сказала, что ты в полном порядке и чтобы он оставил тебя в покое. Чего он хочет от тебя?
— Хочет, чтобы я изучил материалы следствия. Как‑никак я же специалист по судебной экспертизе, Молли. Ты видела мой диплом.
— Ага. Ты заделал им дырку в обоях.
Она села на бревно верхом и повернулась лицом к мужу.
— Если бы ты действительно скучал по своей прежней жизни, как бывало прежде, я думаю, это бы так или иначе прорвалось. Тебе хотелось бы вспоминать, говорить об этом. А ты совсем забыл о работе. Ты отошел, успокоился. Стал совсем другим. И это меня так радует…
— Нам хорошо вместе, да?
Ее отрезвляющий взгляд в одно мгновение сказал ему, что он мог бы выдать и что‑нибудь поумнее. Но прежде чем он успел что‑либо придумать, она продолжила:
— Да, ты помогал Крофорду, но в ущерб себе. Не беспокойся, он без тебя не пропадет. В конце концов это чертово правительство сделает все для ФБР. Так пусть отстанет от нас.
— Разве Крофорд не объяснил тебе? Дважды, когда мне приходилось оставить преподавание в Академии ФБР и заняться практическими делами, я работал под его началом. Оба этих случая в его практике были уникальными, а он, как ты понимаешь, в полиции не новичок. Сейчас они разматывают еще одно дело из той же серии. Маньяк‑убийца. Случай очень редкий. Крофорд знает, что у меня есть… определенный опыт.
— Да, опыт у тебя есть, — согласилась она.
Рубашка на нем была не застегнута, и Молли хорошо видела шрам, опоясывавший его живот — бледную полосу в палец толщиной на загорелой коже. Шрам спускался к левому бедру, и, загибаясь вправо, упирался в грудную клетку.
Это проделал доктор Ганнибал Лектер ножом для разрезания линолеума за год до того, как Грэхем познакомился с Молли. Он едва выкарабкался тогда. Доктор Лектер, которого пресса окрестила «Ганнибал‑каннибал», был одним из тех двоих, кого ФБР задержало с помощью Грэхема.
После этого Грэхем долго провалялся в госпитале, а затем оставил службу, укатил из Вашингтона и подыскал себе работенку механика по двигателям в порту Маратона на островах Флорида‑Кис. Ремесло это было ему знакомо с юности. Ночевал прямо в трейлере, поставленном у причала, и так продолжалось до тех пор, пока он не встретил Молли и не перебрался в ее уютный, хотя и порядком обветшавший, дом на отмели Сахарная голова.
Грэхем тоже оседлал бревно. Взял руки Молли в свои. Она зарыла ноги в песок под его ногами.
— Понимаешь.
Молли, Крофорд вбил себе в голову, будто у меня особый нюх на самых опасных психов. Поди поспорь с ним.
— Ты сам‑то в это веришь?
Грэхем наблюдал за троицей пеликанов, рядком зависших над волнами.
— Все дело в том, что умного и хитрого маньяка, в особенности, садиста, выследить очень трудно. По ряду причин. Ну, во‑первых, невозможно проследить мотивы, и поиск таковых обычно пустая трата времени. Во‑вторых преступник этого типа старается не оставлять свидетелей. В большинстве же случаев к аресту подозреваемого приводит не столько слежка, сколько работа со свидетелями, здесь о них не приходится говорить. Бывает, преступник сам до конца не осознает, что он делает. Вот и приходится довольствоваться тем минимумом доказательств, которые есть, а остальное — домысливать. Я пытаюсь воспроизвести его образ мышления, выявить какую‑то схему.
— И еще найти его и арестовать. Я так боюсь, что если ты свяжешься с этим делом, с тобой случится то же, что в прошлый раз. Это меня и пугает больше всего.
— Молли, он никогда не увидит меня, не узнает даже моего имени. Арестовывать его я не пойду — пусть полиция этим занимается, если обнаружит его, конечно. Крофорду просто нужен свежий взгляд на обстоятельства этого дела.
Она смотрела вдаль, туда, где над водой зависло красное солнце. Высоко над ним сияли перистые облака.
Грэхему очень нравилось, когда она вот так в задумчивости поворачивала голову и, нисколько не заботясь о том, как выглядит, предоставляла ему рассматривать свой далеко не классический профиль. Тонкая жилка билась у нее на шее. У Грэхема перехватило дыхание: он вспомнил вкус соли на ее коже и проглотил застрявший в горле комок.
— И что, черт возьми, мне теперь делать?
— Ты уже все решил без меня. Если останешься здесь, а эти убийства не прекратятся, наша жизнь будет отравлена. Думаю, мой ответ для тебя ничего не значит.
— А если я на самом деле спрашиваю твоего совета?
— Тогда я скажу: оставайся со мной. Со мной. Со мной. Со мной. И с Уилли, если он для тебя что‑то значит. Но я понимаю, что если мне придется смахнуть слезу и помахать тебе платочком, по крайней мере я буду почти до самого конца успокаивать себя тем, что ты поступил правильно. Потом вернусь в дом и лягу в холодную постель.
— Я не собираюсь спешить с отбытием.
— Так я и поверила. Я эгоистка, да?
— Меня это не волнует.
— Меня тоже.
Мне здесь так легко и спокойно. Хотя по‑настоящему это можно ощутить только после того, как много переживешь. То есть оценить сполна.
Он кивнул.
— Я так боюсь все это потерять, — сказала она.
— Не беспокойся. Нам это не грозит.
Быстро стемнело. На юго‑западе взошел Юпитер.
Они брели к дому. Совсем рядом с ними выходила яркая луна. Наживка, оставленная на ночь в воде, отчаянно трепыхалась на крючке.
После обеда вернулся Крофорд.
Он был в рубашке с закатанными рукавами, без галстука, явно старался избежать подчеркнутой официальности. Молли с отвращением смотрела на пухлые белые руки Крофорда, почему‑то напоминавшего ей обезьяну. Дьявольски хитроумную обезьяну. Она принесла ему кофе на веранду и села рядом, подставив лицо под струю воздуха из кондиционера. Грэхем отправился кормить собак вместе с Уилли. Молли молчала. О сетку бились ночные бабочки.
— Он в отличной форме, Молли, — заметил Крофорд. — Вы оба прекрасно выглядите — загорелые, стройные.
— Вы все равно увезете его, да?
Иначе я не могу. Но клянусь Богом, Молли, я сделаю все, чтобы уберечь его. Он очень изменился. Хорошо, что вы поженились.
— Ему сейчас намного лучше. Перестали мучить кошмары. Он тут прямо помешался на собаках. Сейчас, правда, немного успокоился. Просто кормит их, а то все время только о них и говорил. Джек, если вы ему друг, почему вы не оставите его в покое?
— Уиллу крупно не повезло в жизни. В своем деле он лучший специалист из всех, кого я знаю. У него как‑то по‑особенному устроены мозги. Он никогда не идет по накатанному пути.
— Он сказал, вы только хотите, чтобы он дал свое заключение.
— Все правильно, эксперта сильнее я не найду, но он обладает еще одним потрясающим свойством — у него есть воображение и он может поставить себя на место другого человека. Именно эта сторона работы ему не по душе.
— Я его как никто понимаю.
Пообещайте мне одну вещь, Джек.
Пообещайте, что не позволите ему ввязаться в это дело. Если он полезет в драку, ему конец.
— Ему не придется лезть в драку. Это я вам обещаю.
Когда Грэхем закончил возиться с собаками, Молли помогла ему собрать вещи.

Глава 2

Уилл Грэхем медленно объезжал дом, в котором жила и погибла семья Лидсов. Света в окнах не было, лишь во дворе горел одинокий фонарь. Грэхем остановился возле третьего по счету дома и, вдыхая теплый, ароматный воздух летнего вечера, пешком возвратился к особняку Чарлза Лидса. В руке он держал папку с отчетом полицейского управления Атланты.
Грэхем настоял на том, что пойдет один, объяснив свое желание тем, что присутствие посторонних в доме будет только отвлекать его. Так он сказал Крофорду. Но у него была своя — личная — причина: он сам не знал, как подействует на него теперь место преступления. Не хотелось находиться все время под прицелом посторонних взглядов.
В морге все прошло нормально.
Двухэтажное кирпичное строение было расположено в глубине улицы на засаженном деревьями участке. Грэхем постоял под деревьями, разглядывая здание и пытаясь собраться с духом. Перед его мысленным взором в темноте раскачивался блестящий серебряный маятник. Он ждал, покуда маятник остановится.
Мимо проезжали обитатели соседних домов. Они бросали быстрые взгляды в сторону злосчастного дома и спешили отвернуться. Место, где произошло убийство, становится ненавистно людям, точно лицо предавшего их человека, и проявлять откровенное любопытство к такому дому пристало лишь детям, да чужакам.
Поднятые жалюзи Грэхем счел неплохим признаком, свидетельствовавшим о том, что помещение еще не подвергалось нашествию родственников. Родственники усопших обычно опускают шторы.
Он обошел двор, стараясь не шуметь и не зажигая фонарь. Дважды остановился, прислушался. Полиция Атланты знала о его визите, но соседи ничего не знали. Заметят движение в доме Лидсов, и еще, чего доброго, стрелять начнут.
Через выходившее во двор окно просматривались все комнаты.
Прижавшись к стеклу, Грэхем видел смутные очертания мебели в свете от фонаря перед парадным входом. В воздухе стоял тяжелый аромат жасмина. Вдоль почти всей задней стороны дома шла застекленная веранда, вход на которую был опечатан полицией. Грэхем сломал печать полицейского управления на двери и шагнул внутрь.
Дверь между верандой и кухней заделали фанерой в том месте, где эксперты удалили разбитое стекло. Посветив фонариком, он отпер эту дверь ключом, которым его предусмотрительно снабдили. Больше всего ему хотелось сейчас включить освещение, вынуть поблескивающий значок сотрудника ФБР и шагать по комнатам уверенно, не таясь, как и подобает представителю властей, ибо только официальный статус оправдывал его вторжение в этот мертвый дом, ставший могилой для пяти его обитателей. Ничего подобного Грэхем позволить себе не мог. Он прошел в темную кухню и сел за столик. Над плитой поблескивали две голубые контрольные лампочки. Пахло полированной мебелью и яблоками.
Щелкнул термостат, зажужжал включившийся кондиционер, и Грэхем непроизвольно вздрогнул. Раньше на испуг его взять было не так‑то просто, да и теперь он в полном порядке. Страх сжал ему сердце, но он справился с собой.
Предчувствие опасности неизменно обостряло слух и зрение Грэхема, но что ему при этом не удавалось, так это четко выражать свои мысли. Случилось прикрывать предательский страх и напускной грубостью. Впрочем, тут не осталось ни одной живой души, и нагрубить он все равно никому не сможет.
Безумие проникло в этот дом сквозь кухонную дверь, и тот, кто его воплощал, оставил следы одиннадцатого размера. Сидя в темноте, Крофорд ощущал затаившееся здесь безумие, как чует ищейка запах человека.
Весь минувший день Грэхем изучал отчет местного отдела тяжких преступлений. Он помнил, что, по свидетельству полицейских, первыми прибывших на место, вытяжка над плитой была освещена. Он включил сейчас эту лампочку.
На стене у плиты виднелись шутливые надписи. Одна: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда», другая: «Всех наших друзей тянет на кухню, потому что здесь бьется пульс нашего дома» а запах съестного успокаивает».
Грэхем бросил взгляд на часы. Половина двенадцатого. По заключению патологоанатома, все члены семьи Чарлза Лидса погибли между одиннадцатью вечера и часом ночи.
Итак, преступник вошел в дом. Грэхем живо представил себе эту картину…
Маньяк сбрасывает крючок на двери веранды и проскальзывает к стеклянной двери, отделяющей веранду от кухни. Замерев в темноте, вынимает из кармана какой‑то предмет. Круглая присоска. Такими снабжают точилки для карандашей, чтобы их основания крепились к поверхности письменного стола. Ему пришлось нагнуться, спрятавшись под прикрытием нижней, деревянной, половины двери, но чтобы заглянуть внутрь, он поднимает голову. Высовывает язык и, лизнув присоску, крепко прижимает ее к стеклу.
Тихое царапанье стеклореза, привязанного к присоске, щелчок, чтобы высадить овальный фрагмент. Одной рукой он вынимает кусок стекла, другой придерживает присоску. Осколок с тихим звоном выставлен. Он оставляет на окне свою слюну, свидетельствующую о принадлежности его крови к группе АБ, но не обращает внимания на эти следы.
Рука, обтянутая перчаткой, бесшумно просовывается в полученное отверстие и нащупывает замок. Дверь тихо открывается, и он входит на кухню. Его обдает приятной прохладой. При свете лампочки над вытяжкой он видит себя в незнакомой обстановке.
Грэхем проглотил две таблетки от головной боли. Целлофановая обертка неприятно зашуршала, когда он смял ее, засовывая в карман. Пересек гостиную, по привычке держа незажженный фонарь на вытянутой руке. Перед тем, как идти сюда, он изучил план квартиры, и все же, разыскивая лестницу, один раз ошибся поворотом. Ступеньки лестницы даже ни разу не скрипнули под ним.
Он стоял на пороге спальни хозяев. Очертания ее обстановки смутно обрисовывались в полумраке. Электрические часы на столике у кровати проецировали светящиеся цифры на потолок. Над дверью в ванную горел оранжевый ночник. В нос ему ударил резкий запах крови, так похожий на запах меди.
Глаза привыкли к темноте, и он уже хорошо ориентировался в комнате. При таком освещении убийца мог видеть, с какой стороны кровати лежит мистер Лидс, а с какой — его супруга. Бесшумно ступая, он приблизился к постели, схватил за волосы Лидса и полоснул его ножом по горлу. Что дальше? Возвратился на исходную позицию к противоположной стене с выключателем и зажег свет, чтобы взглянуть на миссис Лидс, прежде чем выстрел пригвоздит ее к месту.
Грэхем щелкнул выключателем, и комнату залил яркий свет. Всюду, куда бы он ни посмотрел — на стенах, на полу, на матраце — темнели пятна крови. Казалось, предсмертные крики жертв еще взывают к нему. Мурашки побежали у него по коже, когда он нарушил мертвенный покой спальни, забрызганной кровью.
Грэхем присел на пол. Кружилась голова, стучало в висках. Спокойно, только спокойно.
Полицейских Атланты поставило в тупик количество крови и разнообразие кровавых пятен. Тот факт, что трупы были обнаружены в постелях, никак не вязался с обилием кровавых пятен в других местах.
По первоначальной версии нападение на Чарлза Лидса было совершено, когда он находился в комнате дочери, откуда преступник перетащил тело в спальню. Однако более тщательный анализ положения пятен заставил отказаться от этой версии.
Картина передвижения убийцы по комнатам так и не была воссоздана.
Теперь же, располагая данными вскрытия и лабораторных анализов, Уилл Грэхем начинал представлять себе, как все было.
Приблизившись к супружеской постели, преступник перерезал горло спящему Лидсу, отошел назад, к стене, и включил свет. Такая последовательность действий основывалась на том факте, что на поверхности выключателя обнаружены волосы Лидса, по‑видимому, прилипшие к перчаткам убийцы. Выстрел в попытавшуюся подняться миссис Лидс, и он направляется в комнаты детей.
Лидсу, несмотря на смертельную рану, удается встать на ноги. Он еще пытался защитить детей, когда, истекая кровью, которая хлестала фонтаном, — у него началось артериальное кровотечение — бросился на преступника. Тот оттолкнул его, и Лидс упал. Он умер вместе с дочерью в ее комнате.
Один из сыновей застрелен в своей постели. Тело другого также обнаружено в постели, но следы пыли на волосах свидетельствуют о том, что мальчик искал спасения под кроватью, откуда его выволок убийца.
Когда все уже были мертвы за исключением, пожалуй, одной миссис Лидс, он принялся бить зеркала, отбирая крупные осколки. Потом занялся миссис Лидс.
Среди документов в своей папке Грэхем отыскал протокол вскрытия миссис Лидс. Пуля вошла в центр живота правее пупка и застряла в мышечной ткани спины, но смерть жертвы наступила от удушья. Увеличение содержания серотонина и свободного гистамина на пораженном участке показывает, что женщина после ранения жила по крайней мере еще пять минут, но не больше пятнадцати, так как процент гистамина оказался все‑таки выше. Большая часть увечий была нанесена ей после смерти, хотя это и нельзя доказать.
Если же предположить, что тело было располосовано уже когда миссис Лидс умерла, возникает вопрос: чем занимался убийца в тот короткий промежуток времени, когда миссис Лидс ожидала своей последней минуты?
Борьба с Лидсом, расправа с детьми — на все это ушли считанные секунды. Так, бил зеркала. Но что же еще…
Специалисты из Атланты самым тщательным образом обследовали места преступления. Они перевернули весь дом, замерили и сфотографировали каждый предмет. Даже развинтили краны в ванной. И все‑таки Грэхем решил провести свое собственное расследование.
По фотографиям тел и очертанным на матраце контурам он представлял, в каком положении они были найдены. Верный признак — следы нитрата на простынях, оставляемые от пулевых ранений — подтверждали, что жертвы обнаружены там, где их и настигала пуля.
Но как в таком случае объяснить наличие кровавых следов повсюду? Скажем, кровь, размазанная на ковре в холле, указывает на то, что здесь волоком тащили тело. Один из следователей предположил, что кто‑то из жертв, истекая кровью, пытался уползти от убийцы. Это предположение Грэхем отмел сразу же. Он был уверен, что преступник сам перемещал трупы, а затем укладывал убитых в тех позах, в каких и настигала их смерть.
То, что он сделал с миссис Лидс, абсолютно ясно. Но как он поступил с другими? Их он не изувечил, как ее. Детям была уготовлена легкая смерть от одного выстрела в голову. Чарлз Лидс истек кровью. Единственной раной на его теле помимо той, первой, раны был тончайший разрез вдоль груди, скорее всего появившийся после смерти. Что же делал убийца со своими жертвами уже после того, как они умерли?
Грэхем полистал вынутые из папки фотографии, результаты анализов и проб, нашел стандартные расчеты троекторий разбрызгивания крови. После этого обошел все комнаты верхнего этажа, сопоставляя расположение пятен крови с описанием ранений. На масштабном плане спальни он отметил каждый след и, пользуясь расчетом троекторий, определил направление и скорость, с которой разлетались брызги крови. Тем самым он намеревался прояснить для себя положение тел в различные промежутки времени.
В спальне на стене в углу были три кровавых развода. Под ними оказались три смазанных пятна на ковре. Над изголовьем кровати стена со стороны Чарлза Лидса была также заляпана кровью.
Темные брызги выделялись на плинтусах. План в руках Грэхема стал напоминать фигуру — головоломку, которую необходимо составить из разрозненных и непронумерованных частей. Только вот в каком порядке соединить эти части? Он всматривался в свой план, потом глядел по сторонам, снова изучал план, пока не заныло в висках.
В ванной он проглотил две последние таблетки от головной боли, запив их пригоршней воды. Плеснул холодной водой в лицо, утерся полой рубашки. На полу растеклась лужица. Он совсем забыл, что труба под раковиной развинчена. В остальном все в ванной было почти в идеальном порядке, если не считать разбитого зеркала и следов от специального порошка для проявления отпечатков пальцев. Этот красный порошок обычно называли Кровью Дракона. Все туалетные принадлежности — зубные щетки, кремы, бритвы — аккуратно расставлены по местам.
Ванная сохраняла такой вид, точно в доме по‑прежнему жили люди. На сушилке для полотенец висели колготки хозяйки. Он заметил, что от одной пары отрезана половина. Видно, там поехала петля, и миссис Лидс намеревалась сэкономить на покупке новой пары, сшив половинки двух разрезанных колготок. Трогательная деталь, говорящая об экономности миссис Лидс. Молли поступала точно так же. У него заныло сердце.
Через окно второго этажа Грэхем выбрался на крышу веранды. Присел на ней, поджав под себя ноги. Мокрая рубашка холодила спину. Он часто и глубоко дышал, пытаясь избавиться от запаха застоявшейся крови.
От огней Атланты ночное небо казалось бледным, и звезд почти не было видно. Какая чудесная ночь сейчас на берегу океана. Он сидел бы теперь перед домом вместе с Молли и Уилли и смотрел на звездопад, вслушиваясь в ночные звуки. Они с жаром убеждали друг друга, что метеориты падают с тихим свистом, который дано услышать не каждому. Летний дождь метеоритов как раз в самом разгаре, и Уилли, как всегда, не загонишь спать.
Он передернул плечами, глубоко вздохнул. Думать о Молли не хотелось. Неуместно это здесь, да и от дела отвлекает. Грэхему не всегда удавалось провести грань между тем, что уместно в данной ситуации, и тем, что отдает дурным вкусом. Наблюдатель, который смог бы проследить за ходом мыслей Грэхема, был бы поражен мешаниной, парящей в его голове, отсутствием четких границ между мыслями о предметах, не имеющих ничего общего между собой. Все, услышанное и увиденное вновь, причудливо соединялось с воспоминаниями прошлого. Любой другой человек вряд ли смог бы сохранить здравый рассудок, продолжая удерживать эти образы в памяти. Сам Грэхем не знал заранее, куда уведет его воображение, но был бессилен остановить поток собственных мыслей. Заложенные воспоминанием понятия о границах допустимого отступали перед его шокирующими своей раскованностью фантазиями. Возможно, он и сам хотел, чтобы в его сознании существовали барьеры, надежно защищавшие все, что было ему дорого в жизни, от разрушительного воздействия его собственных мыслей, сменявших одна другую со скоростью света. Обычные, стереотипные оценки мало значили для него, не они определяли его восприятие действительности.
Грэхем считал свой образ мышления гротесковым, но отнюдь не бесполезным, сравнивая его со стулом, сделанным из оленьих рогов. Но как бы там ни было, он все равно не смог бы изменить себя.
Грэхем погасил свет в комнатах и вышел из дома тем же путем, каким проник сюда — через кухню. Он посветил фонариком в дальний конец веранды и выхватил из темноты велосипедную раму и плетеную собачью подстилку возле ступенек. Во дворе он заметил конуру, на крыльце стояла миска.
Интересно… А ведь все говорит о том, что ночное нападение оказалось для Лидсов полной неожиданностью.
Прижав подбородком фонарик к груди, он нацарапал записку для Крофорда; «Джек, а где была собака?» Грэхем ехал обратно в гостиницу. В половине пятого утра вряд ли могла возникнуть сложная дорожно‑транспортная ситуация, но Грэхем вел машину с осторожностью. Мысли его были далеко. Головная боль не утихала. Он посматривал по сторонам, надеясь заметить дежурную аптеку.
Аптеку он нашел на Пичтри‑роуд. Владелец заведения продал Грэхему упаковку буфферина. Яркое освещение зала слепило уставшие глаза. Обтрепанный, весь в перхоти пиджак аптекаря раздражал Грэхема. Он терпеть не мог молодых аптекарей. У них такой наглый самодовольный вид, а в аптеке полный беспорядок. Наверное, и дома тоже.
— Что‑нибудь еще?
Пальцы аптекаря нацелились на клавиши кассового аппарата.
Гостиницы, более идиотской, чем эта, возведенная возле нового Пичтри‑цснтра, местные фэбээровцы, разумеется, не могли для него подыскать. Прозрачные стеклянные шахты лифтов, по‑видимому, должны были не дать забыть ему о том, что он на самом деле в городе.
На свой этаж Грэхем поднимался вместе с двумя участниками конференции. На лацканах их пиджаков выделялись значки с фамилиями и приветствием «Хай!». Они держались за перила и обозревали вестибюль из поднимавшейся стеклянной клетки.
— Смотри‑ка, вон за конторкой Вилма, — заметил тот, что повыше, — надо же, и эти тут, как тут. А хорошо бы трахнуть ее.
— Да, чтобы она хорошенько подрыгала ногами, — отозвался второй.
Явная похоть звучала в их голосах. Похоть и желание отмочить что‑нибудь эдакое.
— А знаешь, зачем женщине ноги?
— Зачем?
— Чтобы она не оставляла след, как улитка.
Двери лифта открылись.
— Это наш? — спросил высокий и сам себе ответил: — Наш.
Выходя из лифта, он задел о стенку.
Очутившись в номере, Грэхем положил папку на столик у кровати, но потом решил убрать ее с глаз долой, в ящик.
Хватит с него на сегодня трупов. Звонить Молли еще слишком рано.
Совещание в полицейском управлении Атланты было назначено на восемь утра. Похвастаться там ему будет нечем.
Он попытался заснуть. Мозг его напоминал хранилище противоречивых, порой взаимоисключающих выводов. Ощущая этакую опустошенность, он взял с полки в ванной стаканчик, налил в него виски ровно на два пальца и залпом выпил. И снова лег. Его давила тьма. Он опять встал, включил свет в ванной комнате и представил себе, что там Молли, которая расчесывает волосы перед сном.
В ушах звучали строки из протокола вскрытия, произнесенные его собственным голосом, хотя он помнил, что не читал его вслух. «Кишечник заполнен… В нижней части правой голени следы талька… Глазное яблоко повреждено вследствие ранения осколком стекла…» Грэхем заставил себя вызвать в памяти шум прибоя, накатывающегося на песчаную отмель. Стал всерьез разрабатывать конструкцию водяных часов, которые мастерил вместе с Уилли.
Шепотом спел «Виски Ривер», потом вспомнил и пропел полушепотом «Блэк маунтин рэг». Музыку сочинила Молли.
Док Уотсон прилично вел свою партию на гитаре, но в одном месте, где вступает скрипка, как обычно сфальшивил. Молли принялась учить его забавному деревенскому танцу с прихлопами и притопами… Наконец он забылся.
Проснулся через час весь в поту. Ноги свело судорогой. Вторая подушка вздыбилась горбом на фоне освещенного прямоугольника двери в ванную. Ему вдруг почудилось, что это миссис Лидс, окровавленная, с разбитым лицом скорчилась на постели рядом с ним. Осколки зеркал торчат из пустых глазниц, струйки крови на висках точно оправа очков. Он никак не мог заставить себя повернуть голову и взглянуть на нее в упор. Где‑то внутри него выла пожарная сирена. Он протянул руку и коснулся сухой простыни.
Преодолев оцепенение, он почувствовал себя гораздо лучше.
Но сердце все еще бешено колотилось. Он встал, надел сухую майку, влажную бросил в раковину. Простыня под ним тоже стала мокрой от пота, но перелечь на другую сторону постели он все же не решился. Постелил сухое махровое полотенце и улегся на него. Так и дождался утра, лежа на полотенце со стаканом виски в руке. Добрую треть стакана он выпил.
Пытаясь остановить лихорадочную гонку мыслей, Грэхем цеплялся за любой посторонний образ. За все, что угодно, лишь бы не думать об убийстве. Взять хотя бы аптеку, в которой он купил буфферин. Это было единственное событие за весь день, не имеющее отношения к преступлению.
Он предпочитал аптеки своего детства, где еще продавалась газировка. Мальчишкой, заходя в аптеку, он ощущал атмосферу чего‑то таинственного и постыдного. Сразу же хотелось думать только о презервативах. Может, все дело было в особых витринах с этим товаром, к которым все время возвращался взгляд. Там, где он сегодня покупал таблетки, противозачаточные средства в ярких, наглядно проиллюстрированных упаковках демонстрировались на застекленной полочке позади кассы, точно экспонаты на выставке. Эти современные заведения не сравнить с прежними. В аптеках, которые он помнил с детства, продавалось огромное множество всякой всячины. Грэхему было под сорок, и он начинал ощущать на себе груз прошлого. Прошлое тянулось за ним, словно тяжеленный якорь в штормовую погоду.
Ни с того, ни с сего возник в памяти старина Смут. Он сбивал коктейли и был по совместительству чем‑то вроде управляющего у владельца местной аптеки. Грэхем тогда еще ходил в школу. Смут выпивал на работе, забывал в солнечные дни опускать тент над витриной, и шоколад за стеклом вечно таял. Однажды он не выключил кофейник, и в аптеке начался пожар. Детям он продавал мороженое в кредит. Главным из его прегрешений было следующее: в отсутствие хозяина он заказал у поставщика пятьдесят кукол. Возвратившийся из отпуска хозяин, выставил Смута на неделю с работы, а в аптеке устроили грандиозную распродажу. Все пятьдесят кукол были усажены полукругом в витрине. Пятьдесят пар круглых фарфоровых глаз рассматривали прохожих, проявлявших незаурядный интерес к этому зрелищу. Глаза у кукол были круглыми и все василькового цвета. Грэхем специально ходил смотреть витрину. Куклы есть куклы, понятное дело, но, как ни странно, он ощущал на себе их пристальные немигающие взгляды. Слишком уж необычное зрелище являла собой эта компания фарфоровых кукол на тесном пятачке витрины.
Грэхем понемногу начал успокаиваться. Куклы с витрины его детства не отрывали от него своих взоров. Он поднес к губам стакан, сделал глоток и поперхнулся, пролив виски себе на грудь. Потянулся к выключателю лампы на тумбочке, достал папку с документами. Вот они, протоколы вскрытия детей, план супружеской спальни, на котором помечены следы крови. Он разложил бумаги на постели.
Итак, на стене остались три пятна.
Под каждым на ковре размазан кровавый след. Если посадить детей по росту… Брат, сестра, старший брат… Сходится. Все сходится.
Значит, он посадил их в ряд у стены. Лицом к постели родителей. У него были зрители. Мертвые зрители. И еще сам Лидс. Он привязал мертвого Лидса к изголовью кровати веревкой, удерживая тело в сидячем положении. Вот откуда пятно над изголовьем.
Но какое зрелище должны были наблюдать мертвые зрители? Ведь они не могли ничего видеть. О, перед широко открытыми глазами убитых разворачивалось чудовищное действо, главными персонажами которого были преступник‑маньяк и труп миссис Лидс. Зрители… Безумец должен был хорошо видеть их лица.
Зажигал ли он свечу? Если так, отблески огня трепетали на застывших лицах, придавая им сходство с живыми. Полиция не нашла ни огарков, ни следов воска. В следующий раз он, может быть, додумается и до этого…
Первая — тоненькая — связующая нить, образовавшаяся между ним и преступником, лезвием впилась в его плоть. Грэхем в раздумье пожевывал уголок простыни.
Но для чего ты потащил трупы на прежнее место? Почему не оставил в таком положении? Он задавал себе этот вопрос снова и снова. А вот почему: ты скрываешь нечто постыдное, то, что я не должен знать о тебе.
Ты открывал им глаза?
А миссис Лидс была недурна собой, верно? И ты, перерезав ее мужу горло, специально включил свет, чтобы она могла полюбоваться. Ты негодовал, что вынужден был прикасаться к ее телу в перчатках.
Осмотр показал следы талька у нее на правой лодыжке.
В ванной Лидсов талька не обнаружили.
Ему показалось, что чей‑то посторонний, ровный и бесстрастный, голос произнес эти две фразы, соединив между собой два разрозненных факта.
Ты все‑таки снял перчатки, подонок! Тальк высыпался, когда ты стянул с руки резиновую перчатку. Ты захотел прикоснуться к ее коже, провести по ней пальцами. Затем снова надел перчатки и стер отпечатки пальцев. Но когда ты снял перчатки, ТЫ ОТКРЫВАЛ ИМ ГЛАЗА? ОТКРЫВАЛ?
Телефон у Крофорда долго не отвечал, наконец трубку сняли. Крофорд не удивился — это был отнюдь не первый звонок за ночь.
— Джек, это я, Уилл.
— Слушаю тебя, Уилл.
— Скажи мне. Прайс все еще занимается проблемой неясных отпечатков?
— Да, он с головой ушел в это. Трудится над системой единой дактилоскопической индексации.
— Я считаю, ему стоит приехать в Атланту.
— Какого черта? Ты же сам говорил мне, что у них приличный специалист.
— Да, но с Прайсом его не сравнить.
— На что ты рассчитываешь? На что он по‑твоему должен обратить внимание?
— На ногти миссис Лидс на руках и ногах. Они были покрыты лаком, а это гладкая поверхность. И еще глаза, Джек. Глаза всех убитых. Мне кажется, он снимал перчатки.
— О, Господи! — вздохнул Крофорд. — Едва ли он успеет. Ведь похороны сегодня.

Глава 3

— Думаю, он прикасался к телу женщины, сняв перчатки, — вместо приветствия с порога заявил Грэхем.
Крофорд протянул ему стакан пепси из автомата, установленного тут же, в здании полицейского управления Атланты. Часы показывали без десяти восемь.
— Достоверно нам известно лишь то, что он перемещал тело, — ответил Крофорд. — На сгибе коленей, остались синяки от его пальцев. Но, увы, никаких отпечатков. Он действовал в резиновых перчатках. Ну, ну, не паникуй. Прайс уже прилетел.
Старый зануда потащился в бюро ритуальных услуг. Тела доставили из морга вчера вечером, а в этом бюро все еще не мычат и не телятся. Видок у тебя, прямо скажем, не из лучших.
Хоть немного поспал?
— Час от силы. Послушай, я уверен, он должен был дотронуться до нее голыми руками.
— Хочется надеяться, что ты прав, но местный эксперт дает голову на отсечение, что не осталось ни одного отпечатка. И на осколках зеркал тоже следы перчаток. На том, которым он кромсал половые органы женщины, есть смазанные следы указательного и большого пальцев. Но в перчатках.
— Он его наверняка протер после того, как засунул ей во влагалище, чтобы в зеркале была видна его поганая морда.
— Осколки у нее во рту и те, что торчали из глазниц, залиты кровью. Нет, не мог он снимать перчатки.
— Если судить по семейным фотографиям, миссис Лидс была красивая женщина, — задумчиво протянул Грэхем. — Как, должно быть, волнует прикосновение к коже такой женщины в интимной обстановке.
— Интимной?! — Крофорд не смог подавить отвращения в голосе.
— А какой же еще? Они остались наедине, все остальные мертвы. Он мог закрыть им глаза, мог и не закрывать, смотря что ему взбрело в голову.
— Да уж, взбрело, — повторил Крофорд. — Ее тело тщательно осмотрели, отпечатков пальцев нет и в помине. На шее синяк, но рука была в перчатке.
— В отчете нет ни слова о дактилоскопическом исследовании поверхности ногтей.
— Я думаю, ногти у нее были в крови, но это она не убийцу поцарапала, а впивалась ими в собственные ладони.
— Ступни у нее очень изящные, — пробормотал Грэхем.
— М‑да.
Пойдем наверх, а то местные силы уже подтягиваются.
Джимми Прайс перешагнул порог бюро ритуальных услуг Ломбарда, громыхая своим походным джентльменским набором, который составляли два тяжелых кейса, зачехленная камера и раздвижной штатив. Прайс был весьма пожилой и желчный человек. Утомительная поездка на такси из аэропорта, да еще в утренний час пик, не улучшила его настроения.
Услужливый молодой человек с модной стрижкой не мешкая проводил посетителя в приемную, выдержанную в цветовой гамме абрикосовых и кремовых оттенков. На письменном столе не было ничего, кроме фигуры под названием Молящиеся Руки. Вошедший затем в приемную владелец похоронного бюро застал Прайса за исследованием ногтевых пластинок Молящихся Рук. Мистер Ломбард тщательно изучил документы Прайса.
— Мне, разумеется, звонили из вашего филиала или агентства в Атланте, не знаю, как оно называется, но приходится соблюдать известные предосторожности. Не далее, как вчера вечером мы не могли выдворить отсюда одного нахального типа, который хотел отснять материал для «Отечественных сплетен», даже полицию пришлось вызвать. Я рассчитываю на ваше понимание, мистер Прайс. Нам доставили тела около часу ночи, а похороны уже сегодня в пять вечера. Времени у вас в обрез.
— Я не задержу вас. Мне лишь потребуется толковый помощник, если таковой найдется. Скажите, мистер Ломбард, вы прикасались к телам?
— Нет.
— Узнайте, кто из ваших людей дотрагивался до них. У этих сотрудников нужно будет снять отпечатки пальцев.

Утренний инструктаж в полиции по делу Лидсов был почти полностью посвящен зубам.
Начальник полицейского управления Атланты Р. Джей (Старина) Спрингфилд, грузный здоровяк в рубашке с засученными рукавами, стоял в дверях вместе с доктором Домиником Принчи.
Мимо них по одному прошли в зал двадцать три полицейских.
— Отлично, ребята. Улыбочку пошире, — приветствовал свои кадры Спрингфилд. — Ну‑ка покажите свои зубы доктору Принчи. Это всех касается! Эй, Спаркс, ты что, язык проглотил? Живей, живей!
На доске объявлений в помещении дежурной части привлекал всеобщее внимание большой плакат с изображением верхних и нижних челюстей. Грэхем почему‑то представил себе светильник в форме человеческой головы, сделанный из раскрашенной тыквы с прорезями вместо глаз и целлофановой полоской с нарисованными зубами вместо рта. Они с Крофордом устроились позади. Сотрудники местной полиции разместились за обычными школьными партами. Чуть поодаль от остальных сидели начальник службы общественной безопасности Джилберт Льюис и офицер по связям со средствами информации.
Спустя час Льюису предстояло провести пресс‑конференцию.
Начальник полицейского управления открыл рабочее совещание.
— Значит так, с этой минуты хватит переливать из пустого в порожнее. Если вы перед нашей встречей удосужились просмотреть сводки на этот час, то не могли не заметить, что мы топчемся на месте. Ставлю следующие задачи: продолжить поголовные опросы жителей, расширив охват территории еще на четыре дома вокруг места преступления. Отделение агропромышленного банка выделило нам в помощь двух квалифицированных служащих. Вместе с ними необходимо проанализировать данные о продаже билетов на Бирмингем и Атланту и посмотреть, как согласуется с этим информация по прокату машин в этих двух городах. Далее. Сегодня дежурные наряды в аэропортах и гостиницах еще раз пройдутся по всем точкам. Еще раз, понятно? Опросить всех горничных, служащих гостиниц, особенно регистраторов. Он должен был где‑то привести себя в божеский вид. Вполне возможно, что, отмываясь после этой бойни, он наследил. Если вам удастся найти номер в гостинице, где он останавливался, немедленно вытряхнуть оттуда всех постояльцев и срочно связаться с прачечной, куда отправили грязное белье. А теперь доктор Принчи расскажет и покажет нам кое‑что интересное. Пожалуйста, доктор.
Главный медицинский эксперт округа Фултон подошел к плакату с изображением челюстей. В руках он держал гипсовый слепок челюсти.
— Все хорошо видят этот муляж, джентльмены?
Так выглядят зубы преступника. Специалисты Смитсоновского института в Вашингтоне воссоздали их по конфигурации укусов на теле миссис Лидс, а также четкого прикуса, оставленного на куске сыра из холодильника Лидсов. Обратите внимание, боковые клыки у него скреплены штифтами.
Принчи указал на плакат и продемонстрировал боковые зубы на слепке.
— Линия зубов неровная, некоторые выдаются вперед. Один резец слегка выщерблен, второй надтреснут. Такой дефект передних зубов встречается у профессиональных портных, часто перекусывающих нитку.
— Кривозубый выродок, — прокомментировали в зале.
Высокий полицейский в первом ряду спросил:
— Док, а вы уверены, что сыр надкусил именно преступник?
Принчи терпеть не мог фамильярного обращения «док», но тут пропустил его мимо ушей.
— По укусам на тележертвы, равно как и по анализу слюны на куске сыра, можно сделать заключение, что слюна данного типа соответствует исключительно определенной группе крови. В то же время в слюне и в крови убитых подобной взаимосвязи не прослеживается.
— Великолепно, доктор, — похвалил его Спрингфилд. — Сейчас раздадим снимки, пусть ребята посмотрят повнимательнее.
— Может, стоит дать информацию в газеты? — подал голос офицер по связям со средствами массовой информации Симпкинс. — Обратиться к населению с просьбой о помощи. Что‑нибудь вроде: «Если вы обратили внимание на схожую форму зубов…» — Не возражаю, — бросил Спрингфилд.
Льюис одобрительно кивнул.
Но Симпкинс еще не закончил.
— В таком случае, доктор Принчи, у прессы неизбежно возникнет вопрос. Скажем, такой: почему полиции потребовалось целых четыре дня, чтобы сделать этот слепок? Неужели для этого нужно было обращаться в Вашингтон?
Агент по особо важным делам Крофорд внимательно рассматривал колпачок своей авторучки.
Кровь бросилась в лицо доктору, но он продолжал все тем же бесстрастным голосом:
— Следы укусов на теле жертвы, особенно, если тело перетаскивают волоком, не могут служить надежной уликой, мистер Симпсон…
— Симпкинс.
— Хорошо, Симпкинс.
Поэтому, исходя только из этих следов, получить достоверный слепок невозможно. Решающим доказательством стал для нас кусок сыра. Он довольно твердый, но при изготовлении слепка с отпечатков на сыре возникают свои сложности. Его необходимо покрыть жировым соединением, чтобы влага, содержащаяся в его составе, не проникла в отливку. В Смитсоновском институте накоплен опыт по изготовлению подобных моделей для лабораторий ФБР.
У них есть оборудование, позволяющее рассчитать основные параметры лица на основе такой модели. Наконец, у них есть судмедэксперт‑одонтолог, которого нет у нас. Еще вопросы? — Справедливо ли будет сказать, что проволочка в расследовании вызвана недочетами в работе исследовательских центров ФБР, а не действиями нашей полиции?
— Куда справедливей сказать, мистер Симпкинс, что не кто иной, как сотрудник ФБР Крофорд обнаружил этот кусок сыра в холодильнике два дня тому назад, то есть после того, как ваши люди провели обыск на месте преступления, — отрезал Принчи. — И именно Крофорд по моей просьбе добился срочного выполнения заказа в лаборатории. С чувством глубокого удовлетворения могу уверить вас, что грыз этот чертов сыр не кто‑то из местных сыщиков.
Льюис попытался примирить стороны.
— Никто не подвергает сомнению ваши доводы, доктор Принчи, — вмешался он, и его густой бас заполнил комнату. — Неужели вы не понимаете, Симпкинс, нам совершенно незачем вступать в идиотскую полемику с ФБР! Давайте наконец заниматься делом.
— А оно у нас общее, — заметил начальник управления Спрингфилд. — Джек, хочешь что‑нибудь добавить?
Крофорд поднялся со своего места. Нельзя сказать, чтобы лица, обращенные к нему, выражали дружелюбие. Ему еще предстояло растопить лед.
— Я хотел бы разрядить обстановку, сэр, — обратился он к Спрингфилду. — Годами мы привыкли соперничать в большом и малом, причем и ФБР, и полиция не упускали случая переплюнуть друг друга. Мы тратили на это столько сил, что в нашей работе образовалась брешь, в которую благополучно уходили от возмездия преступные элементы. Но сейчас ФБР занимает позицию, далекую от какого бы то ни было соперничества. Мне лично, как и агенту по особо важным делам Грэхему — он сидит вон там, сзади, если это кого‑то интересует, — абсолютно наплевать, кто раскроет преступника. Да пусть убийцу, за которым мы охотимся, хоть мусоровоз переедет — меня и этот вариант вполне устроит. Хотя бы потому, что это надолго выведет его из строя. Думаю, вы со мной согласитесь.
Крофорд обвел взглядом аудиторию. Хотелось верить, что холодок отчуждения исчез. Только бы не отмалчивались.
— Следователь Грэхем уже соприкасался с подобными делами? — обратился к нему Льюис.
— Именно так, сэр.
— Может быть, мистер Грэхем хочет что‑нибудь добавить или высказать собственные соображения?
Крофорд вопросительно посмотрел на Грэхема.
— Выйдите сюда, пожалуйста, — попросил Спрингфилд.
Грэхем жалел, что ему не удалось заранее поговорить со Спрингфилдом наедине. У него нет ни малейшего желания выступать, но что остается делать?
Трудно было представить человека, меньше похожего на следователя ФБР, чем этот лохматый, дочерна загорелый, мрачный субъект. Спрингфилду Грэхем скорее напоминал представителя свободной профессии, художника что ли, которому пришлось облачиться в костюм, чтобы появиться в суде.
По залу пробежал недоуменный шумок.
Грэхем повернулся лицом к полицейским Атланты. Холодный взгляд его пронзительных голубых глаз, выделявшихся на смуглом лице, приковывал к себе внимание.
— Долго говорить я не буду, — произнес он. — Нам не стоит рассчитывать на то, что преступник состоит на официальном учете по линии психиатрической службы. По преступлениям на сексуальной почве он тоже наверняка не проходит. Вероятнее всего, никакой информации о нем мы не обнаружим.
Если что и имеется, то, очевидно, в связи с незначительными преступлениями типа краж. Есть вероятность, что его имя может всплыть в сообщениях о случаях укусов достаточно серьезного характера. Скажем, в пьяной драке или в связи с нападениями на детей. Здесь нам могут пригодиться показания сотрудников «скорой помощи», травм‑пунктов или службы защиты детей. Я хочу подчеркнуть, что любая информация, связанная со случаями укусов, должна быть проверена самым тщательным образом вне зависимости от того, кто проходил по этому делу или каковы были обстоятельства. У меня все.
Высокий полицейский в первом ряду поднял руку.
— Но в обоих случаях укусам подвергались только женщины.
— Это то, что нам известно на сегодняшний день. Но следы укусов множественные — шесть на теле миссис Лидс и восемь на теле миссис Джекоби. Это значительно превосходит среднее число укусов в аналогичных случаях.
— Что это за среднее число?
— Для преступлений на сексуальной почве среднее число укусов, если таковые бывают, не превышает трех. Значит, он получает от них удовольствие.
— И все же речь идет исключительно о женщинах.
— В преступлениях на сексуальной почве укус обычно имеет характерный синяк в центре. Это след засоса. В нашем случае синяк отсутствует, что отметил в протоколе вскрытия доктор Принчи. Я тоже обратил на это внимание при осмотре тела в морге. Думаю, укус для него вовсе не обязательно связан с получением сексуального удовольствия. Скорее это характеризует приемы его нападения и борьбы.
— Не особенно убедительно, — заметил все тот же полицейский.
— И тем не менее я настаиваю на проверке каждого сообщения, в котором упоминаются укусы. Дело в том, что люди склонны умалчивать о, скажем так, неординарных обстоятельствах подобного рода. Родители ребенка, подвергшегося нападению, заявляют, что его укусила собака и даже настаивают на уколах против столбняка, чтобы подозрение, упаси боже, не пало на кого‑то из членов семьи, склонного к таким формам агрессии. Поэтому есть смысл поинтересоваться в больницах статистикой противостолбнячных прививок.
Ну вот, теперь все.
Грэхем сел, ощущая свинцовую тяжесть в ногах.
— Поинтересоваться стоит, и мы этим займемся, — подвел итог начальник управления. — Теперь так. Даю установочную. Отдел по борьбе с хищениями плюс дежурные подразделения прочесывают район, где жила семья Лидсов.
Проработать вариант с собакой. Описание животного и фотография имеются в деле. Опросить соседей, не появлялся ли в округе незнакомый человек с собакой. Полиция нравов плюс отдел по борьбе с наркотиками, вы закончите дневной обход и займетесь злачными местами. Маркус и Уитмэн, выше голову, ребята, ваше дело — во все глаза смотреть на похоронах. Где у нас фотограф?
Все в порядке. Изучить книгу регистрации гостей на церемонии похорон. Сравнить ее с аналогичным списком по Бирмингемскому делу. Остальные задания расписаны в путевках. Вперед!
— И еще одно, — вмешался Льюис.
Приготовившиеся было встать полицейские настроились на очередную речь.
— Тут вот среди ваших офицеров всплывало прозвище «Зубастый пария». Меня не интересует, как вы называете убийцу между собой, — продолжал Льюис. — Я прекрасно понимаю, что вы должны его как‑то называть. Но при посторонних подобное легкомыслие в отношении преступника недопустимо. Чтобы этого зубоскальства не было в официальных заявлениях. В документах для служебного пользования ему тоже не должно быть места. Все свободны.
Крофорд вместе с Грэхемом возвратились в кабинет начальника управления, и пока Спрингфилд готовил кофе, Крофорд связался с коммутатором и записал поступившую для него информацию.
— Вчера я не смог поговорить с вами, — обратился хозяин кабинета к Грэхему. — Сами видите, у нас тут сумасшедший дом. Вас зовут Уилл, правильно? Мои ребята обеспечили вас всем необходимым?
— Да, они у вас молодцы.
— Дерьма не держим, — ответил Спрингфилд. — По поводу отпечатков на клумбе. Мы разработали характеристику походки преступника — он там хорошо потоптался. Но ничего особенно примечательного нет. Так, размер обуви, приблизительно рост. Левая нога оставляет более глубокий след.
Возможно, он переносил что‑то тяжелое. Впрочем, года два назад нам удалось задержать одного взломщика именно благодаря тому, что мы составили представление о его походке.
Но там прослеживалась болезнь. Паркинсона. Это доктор Принчи вычислил. На этот раз не слишком повезло.
— У вас первоклассная команда, — заметил Грэхем.
— Безусловно. Но вы же понимаете, что это преступление совсем не вписывается в привычное русло наших дел.
Такие истории большая редкость, и слава Богу. Я хочу задать вам один вопрос. Скажите, вы, Джек и доктор Блум постоянно работаете вместе или объединяетесь в таких вот особых случаях?
— Скорее последнее.
— Что‑то вроде встречи старых друзей, да? А комиссар рассказывал мне, что три года назад Лектора задержали именно вы.
— Мы работали в контакте с полицией Мэриленда, — ответил Грэхем. — Арестовывали его они.
При всей своей резкости, а порой и грубости, Спрингфилд не страдал бестактностью. Он понимал, что Грэхем ощущает себя не в своей тарелке. Он крутанулся в кресле, достал какие‑то бумаги.
— Вы интересовались по поводу собаки. Есть информация. Вчера вечером брату Лидса позвонил местный ветеринар и рассказал, что за день до убийства Чарлз Лидс и его старший сын принесли к нему собаку. Врач зашивал ей рану на животе. Причем сперва ему показалось, что ранение огнестрельное, но пули он не обнаружил. Он считает, что собаку пырнули чем‑то острым типа шила. Мы опрашиваем соседей, не крутился ли кто‑нибудь возле собаки Лидсов. Сегодня же обзвоним всех ветеринаров в городе, установим всех, кто обращался по поводу увечий животных.
— Был ли на собаке ошейник с фамилией Лидсов или что‑нибудь в этом роде?
— Насколько мне известно, нет.
— А у семьи Джекоби в Бирмингеме была собака?
— Это уже выясняют. Погодите, сейчас проверю. — Он набрал внутренний номер. — Лейтенант Флэтт у нас на оперативной связи с Бирмингемом. Алло, Флэтт, что там насчет собаки Джекоби? Ага.., хм.., так, минуту… — Он прикрыл трубку рукой и пояснил: — Собаки не было, но в ванной обнаружено корытце с кошачьими экскрементами. Самой кошки нет. Попросим соседей посмотреть возле своих домов.
— Скажите им, пусть они там, в Бирмингеме, поищут во дворах позади домов, особенно за сараями, — сказал Грэхем. — Если кошку ранили, дети могли не сразу обнаружить это. А потом они ее похоронили. Кошки, чувствуя приближение смерти, норовят спрятаться. Это вам не собака, которая во что бы то ни стало приползет домой. Узнайте, был ли у кошки ошейник.
Крофорд добавил:
— И передайте им, если потребуется метановая проба, мы им вышлем результат. Чтоб не делать двойную работу.
Спрингфилд передал новую информацию и вопросы Бирмингему. Едва он повесил трубку, телефон зазвонил снова.
На этот раз попросили Джека Крофорда. С ним хотел поговорить Джимми Прайс, застрявший в похоронном бюро Ломбарда.
— Джек!
Один фрагмент есть! Скорее всего это большой палец и кусочек отпечатка ладони.
— Джимми, радость моя!
— Сам знаю. След У‑образный, смазанный. Когда вернусь к себе, посмотрю, что получится из этого фрагмента. Я нашел его на левом глазу старшего сына. Случай в моей практике неординарный. Мог бы и не заметить, если бы не занялся кровоизлиянием от огнестрельного ранения.
— Сможешь по нему что‑нибудь определить?
— Сейчас трудно сказать, Джек. Если он проходит по единой дактилоскопической картотеке, то все может быть. Ты же сам знаешь, это как в тотализаторе. Поди, угадай. Отпечаток с ладони я обнаружил на ногте большого пальца левой ноги миссис Лидс. Этот отпечаток пойдет в дело только для сравнения. Я оформил понятыми Ломбарда — он, кстати, сам нотариус — и его помощника. Отпечатки снял in situ. Пойдет?
— Так, а ты исключил всех служащих похоронного бюро? Может быть, это кто‑то из них?
— А ты думал? Ломбард и его веселые ребята по уши в чернилах. Я перемазал всех, сколько бы мне не доказывали, что к телу никто не прикасался. Они тут сейчас оттирают руки. Послушай, Джек, мне здесь больше нечего делать. Давай я вернусь домой. Хочу сам поработать над отпечатками пальцев в своей лаборатории. Черт их знает, какая у них в Атланте вода и что за зараза в ней водится. Я бы успел на самолет в Вашингтон через час, а к вечеру передал бы тебе по факсу заключение.
Крофорд помедлил с ответом.
— Ладно, Джимми, только постарайся в темпе. А копии вышлешь в полицию Бирмингема, Атланты и к нам в ФБР.
— Идет, но мы с тобой утрясли еще не все.
Крофорд закатил глаза.
— Сейчас ты мне будешь проедать плешь своими командировочными.
— Как ты догадался?
— Сегодня Джимми, дружище, тебе ни в чем нет отказа.
Грэхем смотрел в окно, слушая рассказы Крофорда.
— Потрясающе! — только и сказал Спрингфилд.
Лицо Грэхема сохраняло непроницаемое выражение. На нем ничего не прочтешь, словно это лицо приговоренного к пожизненному заключению, подумал Спрингфилд.
Он не сводил взгляда с Грэхема, пока тот шел к двери.

Крофорд и Грэхем закрыли за собой дверь кабинета Спрингфилда как раз в тот момент, когда в коридор начали выходить участники пресс‑конференции, которую проводил начальник отдела общественной безопасности Льюис. Корреспонденты газет выстроились в очередь у телефона. Тележурналисты уже занялись делом: монтировали кадры, стоя перед телекамерой и повторяя лучшие из вопросов, услышанных ими на пресс‑конференции. Они протягивали микрофоны в пустоту перед собой, чтобы позднее вмонтировать в эти пустоты фрагменты с ответами Льюиса.
Крофорд и Грэхем спускались к выходу. У двери их перехватил коротышка, на ходу щелкнувший камерой.
— Уилл Грэхем! — радостно воскликнул он. — Помнишь меня? Я — Фредди Лаундс. Это я освещал дело Лектора для «Отечественного сплетника».
Грэхем на ходу буркнул:
— Помню.
Они с Крофордом шли не останавливаясь, и Лаундс, забежав вперед, засыпал их вопросами:
— На каком этапе они пригласили тебя, Уилл? Что тебе удалось раскопать?
— Я с тобой не буду разговаривать, Лаундс.
— А этот убийца? Его можно сравнить с Лектором? Как он совершает свои…
— Лаундс, — очень громко произнес Грэхем, и Крофорд, быстро шагнув вперед, встал между ним и репортером. — Лаундс, ты пишешь сраную брехню, а твоя газета годится только на то, чтобы подтереть ею задницу. Изыди.
Крофорд сжал руку Грэхема.
— Отстаньте, Лаундс. Пойдем, Уилл. Нужно где‑нибудь позавтракать.
Они ускорили шаг и свернули за угол.
— Ты меня прости, Джек, я этого подонка видеть не могу. Когда я валялся в больнице, он пробрался в палату и…
— Знаю, — ответил Крофорд, — я потом устроил ему взбучку. На какое‑то время подействовало.
Крофорду не надо было напоминать о пресловутой фотографии, которую поместили в «Отечественном сплетнике», завершая репортаж о деле Лектера. Лаундс прорвался в палату Грэхема, когда тот спал, откинул простыню и снял заштопанный послеоперационными швами живот Грэхема с подведенными к нему трубками. На фотографии, появившейся в газете, черный квадрат прикрывал пах поверженного героя, а сопровождала все это подпись «Фараон с залатанными кишками».
Обеденный зал сиял чистотой и уютом. Руки Грэхема дрожали, и он пролил свой кофе на блюдечко.
Он заметил, что дым от сигареты Крофорда мешает паре, сидящей за соседним столиком. Супруги сосредоточенно поглощали еду, их раздражение висело в воздухе, как и табачный дым.
За крайним столиком две женщины, похоже, мать и дочь, выясняли отношения. Обе старались говорить тихо, не привлекая внимания, но их лица были перекошены от гнева. Грэхем на расстоянии чувствовал зло, исходившее от обеих.
Крофорд посетовал, что предстоящее выступление в суде может на несколько дней задержать его в Вашингтоне. Он закурил новую сигарету, скользнул взглядом по рукам Грэхема, который так и не справился с дрожью.
— Надо, чтобы и в Атланте, и в Бирмингеме поискали этот отпечаток большого пальца, особенно в картотеках убийств и изнасилований. Мы, со своей стороны, сделаем то же самое по линии ФБР. У Прайса уже были случаи, когда он добивался полной идентификации по одному‑единственному отпечатку. В конце концов заложит его в программу «Следопыта». С тех пор, как ты ушел, у нас знаешь какая техника появилась…
«Следопытом» в ФБР называли систему автоматического поиска и обработки дактилоскопической информации, помогающую установить связь между любым, отдельно взятым отпечатком, и личностью преступника, когда‑либо проходившего по картотекам полиции.
— Нам бы только выйти на него, — продолжал Крофорд. — Этот отпечаток и слепок зубов — доказательства серьезные. Сейчас нужно решить, кого, собственно, мы ищем, и раскинуть сеть пошире. Как только попадется тип похожий на нашего клиента, ты встретишься с ним сам. Скажи, в этом человеке может оказаться нечто такое, что ты мог бы предугадать?
— Не знаю, Джек. Черт побери, я его себе никак не представляю. Так можно нафантазировать неизвестно что, а потом искать то, чего нет. Ты с Блумом поговорил?
— Мы созванивались вчера вечером. Блум исключает у него суицидальные наклонности, Хаймлих того же мнения.
Блум пробыл на месте преступления всего несколько часов в первый же день, но и он, и Хаймлих располагают полным отчетом. На этой неделе Блум завязан с кандидатскими экзаменами. Шлет тебе привет. У тебя есть его чикагский телефон?
— Есть.
Грэхем тепло относился к доктору Алану Блуму.
Ему нравился этот низенький толстяк с печальными глазами, один из лучших судебных психиатров, а может быть, и самый лучший. Особенно Грэхем был благодарен Блуму за то, что тот никогда не проявлял к нему чисто профессионального интереса, хотя психиатры нередко принимают за своих пациентов все остальное человечество.
— Блум считает вполне вероятным, что Зубастый пария может подать нам какой‑нибудь сигнал, — сказал Крофорд, — например, написать записку.
— На стене спальни.
— И еще Блум сказал, что скорее всего у него есть физический недостаток, либо он убедил себя в том, что страдает физическим недостатком, поэтому Блум не советует возлагать на эту примету больших надежд. «Незачем представлять себе какое‑то пугало, чтобы потом тратить время на поиски химеры, Джек» — вот что он сказал дословно.
— Правильный подход.
— И все‑таки ты уже что‑то о нем знаешь, иначе как бы ты догадался, где нужно искать отпечаток, — настаивал Крофорд.
— Брось, Джек. Существует же явное доказательство: полоса пятен крови на стене. Не приписывай мне сверхъестественных возможностей.
— Но ему от нас не уйти. Ты согласен?
— Уверен. Так или иначе.
— Как это понимать?
— Обнаружим улики, которые существуют, но пока ускользнули от нашего внимания.
— А иначе?
— Он не остановится. Убийства будут продолжаться, пока осторожность его не притупится, и хозяин дома, разбуженный шумом, не пристрелит его первый.
— Ты не оставляешь нам других возможностей?
— А ты думаешь, я опознаю его в толпе, что ли? Этот Зубастый пария будет убивать до тех пор, пока мы не поумнеем, либо пока нам не улыбнется фортуна. А так это может продолжаться вечно.
— Но почему ты так уверен?
— Он вошел во вкус.
— Я же говорил, ты о нем что‑то знаешь.
Грэхем молчал, пока они не вышли на улицу. На прощанье он сказал Крофорду:
— Подождем до следующего полнолуния. Тогда и увидим, что я о нем знаю.
Грэхем вернулся в гостиницу, где проспал два с половиной часа. Проснулся он к полудню, принял душ, заказал в номер кофе и сэндвич. Настало время заняться делом Джекоби из Бирмингема. Он протер свои очки для чтения и устроился с объемистой папкой у окна. Первые несколько минут, пока он только входил в материал, все вокруг отвлекало его, он поднимал голову от страницы при каждом звуке из коридора. Но прошло немного времени, и окружающий мир перестал для него существовать. Он с головой ушел в чтение.
Официант постучал в дверь, подождал немного и постучал еще. Не получив ответа, оставил поднос возле двери и сам подписал счет.

Глава 4

Хойт Льюис, контролер компании «Электросети Джорджии», остановил свой фургон под развесистым деревом в глубине переулка и пристроился позавтракать в кабине. Тоскливо открывать пакет с едой, который сам же себе и собрал. Все известно заранее — ни тебе записки, ни приятного сюрприза.
Он уже доедал сэндвич, когда над ухом раздался громовой голос:
— В этом месяце у меня, наверно, нагорело долларов на тысячу, не меньше, так, по‑вашему?
Льюис повернул голову. В окно кабины на него смотрела красная, свирепая физиономия Эйч Джи Парсонса. Парсонс был облачен в бермуды и держал наперевес садовую метлу.
— Я что‑то вас не понял.
— Ах, не поняли! А я‑то думал, вы уже насчитали мне долларов эдак тысячу. Теперь ясно?
— Сколько у вас нагорело, мистер Парсонс, я не знаю, еще не смотрел ваш счетчик. Когда дойду до него, запишу вам данные в квитанции.
Парсонс бомбил компанию «Электросети Джорджии» жалобами на то, что его вечно обсчитывают.
— Имейте, в виду, я сам записываю показания счетчика и веду свой учет, — продолжал Парсонс, — и мне есть с чем обратиться в Комиссию по работе коммунальной службы.
— Если хотите, можем вместе посмотреть ваш счетчик. Пожалуйста, хоть сейчас.
— Не волнуйтесь, я и без вас знаю, как снимать показания. Думаю, вам тоже пора бы научиться делать это, как положено.
— Да замолчите же, Парсонс! — Льюис не выдержал и выскочил из кабины. — Черт возьми, помолчите! В прошлом году вы засунули в свой счетчик магнит. Жена сказала тогда, что вы в больнице. Вы помните, я его вынул и ничего не сказал вам? Зимой вы налили в счетчик патоки, тогда я написал заявление, и, насколько я помню, штраф вы заплатили без звука. Ваши счета начали расти после того, как вы сами сделали проводку в доме. Я вам сто раз говорил, лучше заплатите электрику, чтоб посмотрел, в чем дело. А вы что делаете вместо этого? Терроризируете нашу компанию своими жалобами. Вы меня достали, Парсонс.
Льюис побледнел от ярости. Парсонс направился к своему двору, продолжая ворчать на ходу:
— Я доберусь до вас, мистер Льюис. Между прочим, вы уже допрыгались. Вас проверяют. Перед вами здесь уже побывал контролер.
Парсонс закрыл за собой калитку и бросил через ограду:
— Скоро вами займутся как следует, и вам придется прекратить ваши безобразия.
Льюис завел машину и поехал по переулку искать себе другое место. А жаль: он не первый год останавливается под этим деревом, где можно спокойно перекусить в середине рабочего дня.
Дерево росло прямо позади дома Лидсов.
В половине шестого вечера Хойт Льюис теперь уже на своей машине подъехал к заведению под названием «На седьмом небе» и выпил несколько коктейлей, чтобы расслабиться.
Позвонил своей бывшей жене, сказал:
— Мне бы хотелось, чтобы ты по‑прежнему собирала мне завтраки на работу.
Ничего умней в голову ему прийти не могло.
— Раньше нужно было об этом думать, мистер Умница, — отрезала она и бросила трубку.
Он через силу сыграл партию в шафлборд с несколькими своими коллегами и диспетчером из компании «Электросети Джорджии». Обвел взглядом зал. Эти чертовы служащие из авиакомпании тоже зачастили сюда. Их сразу видно по пижонским усикам и перстню на мизинце. Проклятье! Житья нет от этих рож.
— Привет, Хойт! Выпьем пивка?
К нему подошел Билли Микс, его непосредственный начальник.
— Слушай, Билли, у меня к тебе разговор есть.
— Что такое?
— Ты знаешь старого придурка Парсонса, который обрывает нам телефон?
— На прошлой неделе я с ним общался. А что?
— Он говорит, что видел, как неделю назад кто‑то проверял счетчики на моем маршруте. Говорит, начальство взялось за меня. Вроде как я недобросовестно работаю. Ты‑то, надеюсь, не считаешь, будто я прогуливаю свое дежурство?
— Что за глупости.
— Нет, ты мне скажи, да или нет? Если я у тебя в черном списке, почему не сказать мне правду в глаза?
— Думаешь, если бы я решил проверить твою работу, я стал бы подлавливать тебя тайком?
— Нет, наверно.
— Слава Богу. Если бы тебя проверяли, я бы не мог не знать. Никто тебя и не думает контролировать, Хойт. Перестань ты на этого маразматика реагировать. Бери с меня пример. Он мне звонит и говорит: «Поздравляю, наконец‑то вы занялись вашим Хойтом Льюисом.» А я — ноль внимания. Даже и не сообразил, о чем это он.
— Надо бы наказать его за все эти фокусы со счетчиком, — сказал Льюис. — Представляешь, сегодня, только я остановил машину — дай, думаю, перекушу, — он набросился на меня, как с цепи сорвался. Нарвется он у меня когда‑нибудь.
— Я знаю, где ты останавливаешься. Когда я работал на линии, я там тоже устраивал перекур, — заметил Микс. — Ну, доложу тебе, и картину я видел один раз. Может, о покойниках и не стоит так говорить. Да, ладно. В общем, я видел миссис Лидс. Она загорала во дворе почти без ничего. Фигурка у нее была что надо. Зря она себя уж так напоказ выставляла. Женщина она была порядочная, ничего не скажешь.
— Поймали кого‑нибудь?
— Нет.
— Жаль, что этот псих напал на Лидсов, ведь до Парсонса оттуда рукой подать.
— А я своей старушенции запретил разгуливать по саду нагишом, — все не успокаивался Микс. — Она, конечно, говорит, что я совсем чокнулся, и кто, говорит, ее там увидит. Все равно нельзя! Я ей так и сказал, откуда, говорю, я знаю, кто тут шляется по задворкам с расстегнутой ширинкой. Полицейские к тебе приходили? Расспрашивали?
— Ага, они всех допросили, кто бывает в этом квартале. Почтальонов тоже. Сам я только сегодня начал там обход, а всю ту неделю работал на другой стороне Бетти Джейн‑драйв.
Льюис в задумчивости отдирал этикетку со своей бутылки пива.
— Значит, Парсонс звонил тебе на прошлой неделе?
— Ну, да.
— Он заметил, что какой‑то человек снимает показания с его счетчика. Если бы он придумал это сегодня, чтобы позлить меня, он бы не стал говорить тебе то же самое на прошлой неделе. А ты говоришь, что не посылал никого из наших. Я там точно не был.
— Может, это кто‑то из «Юго‑восточного колокола»?
— Может быть.
— Но ведь они этот район не обслуживают.
— Думаешь, нужно сообщить в полицию?
— Не повредит, — изрек Микс.
— Да, пусть Парсонс побеседует с фараонами. Хотел бы я посмотреть, как он в штаны наделает, когда к нему нагрянет дежурный наряд.

Глава 5

Поздно вечером Грэхем еще раз подъехал к дому Лидсов. На этот раз он вошел в него через переднюю дверь, стараясь не видеть следов вторжения, оставленных убийцей. Он уже изучил материалы, исследовал обстоятельства преступления, видел кровавую бойню, в которую превратилась спальня Лидсов. Знал почти все о том, как они умерли. Теперь он хотел знать, как они жили.
Разведка на местности. В гараже Грэхем увидел машину с откидными сиденьями, водные лыжи, не новые, но в отличном состоянии. Там же находились клюшки для гольфа, велосипед с прицепом и силовые снаряды, видно, купленные совсем недавно. Игрушки взрослых мужчин.
Он вынул клюшку из сумки для гольфе и, широко размахнувшись, едва не задохнулся от напряжения. Повесил на место сумку, терпко пахнувшую кожей. Все это принадлежало Чарлзу Лидсу.
Грэхем пошел к дому, отмечая для себя подробности, повествующие о том, как жил Лидс.
Кабинет увешан охотничьими трофеями. Аккуратно выстроились в ряд любимые книги. Ежегодник футбольного клуба, за который Лидс болел. На полках X. Аллен Смит и Перельман, Воннегут и Ивлин Во. На столе открытый роман Форрестера. А в небольшой кладовке, примыкавшей к кабинету, дорогое спортивное ружье, фотоаппарат «Никон», кинокамера «Болекс Сьюпер Эйт» и кинопроектор.
Перечень личных вещей Грэхема заканчивался необходимым минимумом рыболовных снастей и подержанным «фольксвагеном». Думая о человеке, обладавшем таким количеством взрослых игрушек, он внезапно почувствовал укол зависти, и сам удивился этому.
Кто он, собственно, был такой, этот Лидс? Преуспевающий юрист, специалист по налоговому праву, заядлый болельщик и футболист, любитель посмеяться. Человек, который будучи смертельно раненным, затеял борьбу с убийцей, встав на защиту своих детей.
Не очень понятное ему самому чувство стыдливости двигало Грэхемом, когда он переходил из комнаты в комнату, перебирая личные вещи Чарлза Лидса. Он убеждал себя, что, занявшись в первую очередь вещами Чарлза Лидса, он как бы спросил у него разрешения прикоснуться к тому, что принадлежало его жене.
Грэхем был уверен, что именно она накликала беду. С той же неизбежностью, с какой кузнечик, заливаясь своей трелью, накликивает на себя смерть в облике огромной красноглазой мухи.
Итак, миссис Лидс.
Ее маленькая туалетная комната располагалась наверху. Поднимаясь на второй этаж, Грэхем старался не смотреть в сторону спальни.
Комната миссис Лидс, отделанная в песочно‑желтых тонах, была бы в полном порядке, если бы не разбитое зеркало трельяжа. Пара мокасин так и валялась на полу перед гардеробом, словно хозяйка только что вышла. Халат наброшен на вешалку. Легкий беспорядок в гардеробе, какой бывает у женщины, занятой множеством других забот по дому.
На туалетном столике шкатулка, обитая лиловым бархатом. В ней дневник миссис Лидс. К шкатулке привязан ключик, снабженный ярлыком с инвентарным номером, соответствующим номеру в списке вещественных доказательств.
Грэхем присел на изящный белый стул и наугад открыл тетрадь:
«23 декабря, вторник. Мы сегодня у мамы.
Дети еще спят. Когда мама хотела застеклить веранду, я была против. Мне казалось, это будет уродовать весь вид дома. Но, оказалось, так уютно сидеть здесь в тепле холодным зимним днем и смотреть на заснеженный сад. Невольно думаешь, сколько еще может выдержать мама вот таких рождественских набегов, когда старый дом ходуном ходит от внуков. Надеюсь, впереди у нас еще много счастливых рождественских каникул.
Вчера был трудный переезд из Атланты. Уже когда мы выехали на трассу, пошел сильный снег, и машина еле ползла. Я так устала, собирая детей в дорогу. Когда мы проехали Чэпел‑хилл, Чарли остановил машину и вышел. Он отколол от замерзшей ветки несколько сосулек, чтобы сделать мне мартини. Когда он шагал назад, глубоко проваливаясь в снег и смешно загребая длинными ногами, я подумала, что люблю его. Я смотрела на его волосы и ресницы, припорошенные снегом, и думала об этом. Такое странное чувство, как будто что‑то хрупкое раскололось у меня внутри, осколком царапнуло по сердцу, и теплая влага разлилась по всему телу.
Надеюсь, меховая куртка придется ему впору. Если он подарит мне это роскошное кольцо, я просто умру от счастья. Проучу как следует эту корову Маделин, чтоб не выпендривалась со своими побрякушками. Четыре невероятной величины бриллианта цвета замутненного льда. А какой чистый лед в лесу! Солнечный свет заливал кабину, и сосулька в моем стакане искрилась радужными бликами. Красновато‑зеленое пятнышко играло у меня на руке, и я даже ощущала его тепло.
Он спросил, что мне подарить на Рождество. Я приставила к его уху ладонь и шепотом сказала: «Свою большую палку, дурачок. И засунь ее как можно дальше».
Лысина у него на затылке покраснела. Он вечно боится, что дети услышат. Мужчины такие подозрительные. Воображают, будто наши взрослые секреты кому‑то нужны.
Это место было обильно посыпано пеплом от сигареты следователя.
Стемнело, а Грэхем все не мог оторваться от дневника. Он уже прочитал, как дочери удалили гланды, и как испугалась миссис Лидс, когда в июне обнаружила у себя в груди небольшое уплотнение. («Боже мой! Дети еще совсем маленькие. Что с ними будет?») Уплотнение оказалось безобидной доброкачественной опухолью, которую легко удалили. Это выяснилось тремя страницами позже.
«Сегодня доктор Янович отпустил меня домой. Прямо из больницы мы поехали к пруду. Мы давно там не были, все не хватало времени. У Чарли оказалось две бутылки шампанского прямо со льдом. Мы выпили его, потом кормили уток на закате. Он стоял у кромки воды спиной ко мне. По‑моему, он плакал.
Когда мы приехали домой, Сьюзен призналась, что ее тревожило, не привезем ли мы ей из больницы нового братика. Какое счастье снова очутиться дома!» В спальне зазвонил телефон. Включился автоответчик: «Алло, говорит Валери Лидс. Извините, я в данный момент не могу подойти к телефону. После сигнала назовите ваш номер и скажите, кто звонил. В ближайшее время мы с вами свяжемся. Спасибо».
Пропищал зуммер автоматической связи, и Грэхем ожидал услышать голос Крофорда» но раздались частые гудки. Трубку повесили.
Теперь он знает, как звучал ее голос. Он хотел увидеть своими глазами, какой она была и вернулся в кабинет.
В кармане у него была пленка — фрагмент любительского фильма, отснятого Чарлзом Лидсом. За три недели до своей гибели Чарлз Лидс отдал пленку аптекарю, который отправил ее проявлять в кинолабораторию. Забрать пленку Лидс не успел. Квитанцию нашли у него в бумажнике, и пленку получила полиция. Следователи просмотрели и этот фильм, и семейные фотографии, сделанные приблизительно в то же время. Ничего интересного не обнаружили.
Грэхем должен был увидеть этих людей живыми.
Ему предлагали проектор в полиции, но он хотел посмотреть фильм о Лидсах в их собственном доме. Получить в управлении разрешение на вынос вещественного доказательства стоило немалых трудностей.
Он принес из кладовки экран, установил проектор и устроился в большом кожаном. Кресле Чарлза Лидса. Фильм был сделан в духе шутливой семейной хроники. От этой неозвученной ленты веяло теплом, искренностью, незатейливой простотой. Ее отличали от обычных любительских фильмов выдумка и живость фантазии. Первым на экране появился пес, серый Скотти, который дремал, растянувшись на коврике в кабинете. Приготовления к съемке потревожили его, он поднял голову, повернулся к объективу, но особого интереса не выказал и задремал опять. Внезапно уши Скотти встали торчком, он вскочил и бросился на кухню. Камера последовала за ним. Пес подбежал к двери и замер, виляя хвостом и дрожа от нетерпения.
Надо сказать, что Грэхем ожидал следующего кадра с не меньшим волнением, чем Скотти. Дверь открылась, и в кухню вошла миссис Лидс, нагруженная покупками. Она в изумлении прищурила глаза, свободной рукой поправляя растрепавшиеся волосы. Отошла в сторону. Губы ее шевелились, она что‑то говорила. К ней подбежали дети, принялись разбирать пакеты. Девочке по виду было лет шесть, мальчикам восемь‑десять. Тот, что поменьше, судя по всему, неизменный герой семейных фильмов, дурачась, потянул себя за уши. Камера находилась на относительно большой высоте. По свидетельству коронера, в Лидсе было семьдесят пять дюймов роста.
По курткам, накинутым на ребят, по незагорелому еще лицу миссис Лидс Грэхем предположил, что съемка сделана в начале весны.
Когда он видел миссис Лидс в морге, тело ее покрывал густой, ровный загар с отпечатавшимися на нем тонкими полосками бикини.
Быстро мелькали сменявшие друг друга сцены. Братья играют в пинг‑понг. Сьюзен в своей комнате заворачивает в нарядную обертку подарок. Кончик языка высунут, взгляд сосредоточен, прядка волос упала на лоб. Жест, которым она отбросила волосы назад, был как две капли воды похож на тот, который Грэхем только что заметил у ее матери. В следующем кадре Сьюзен лягушонком плескалась в ванне с пеной. Сейчас уровень объектива оказался ниже, изображение было не таким четким — снимал, видно, один из братьев. Сцена обрывалась в тот момент, когда Сьюзен в сползшей на глаза купальной шапочке растянула рот в неслышном вопле негодования и попыталась обеими руками прикрыть свою плоскую грудь шестилетней девочки.
Мистер Лидс не мог допустить, чтоб сын превзошел его в мастерстве жанровой съемки и в свою очередь удивил миссис Лидс, принимавшую душ. Занавеска в ванной шевелилась и надувалась, словно кулисы перед началом школьного самодеятельного спектакля. Над краем занавески показалась рука миссис Лидс с зажатой в ней губкой. Финал этой впечатляющей сцены был смазан: хлопья пены залепили объектив.
В последнем кадре был запечатлен Чарлз Лидс, похрапывающий перед телевизором. Он сидел в том самом кресле, в котором сейчас устроился Грэхем.
Фильм кончился, и Грэхем поймал себя на том, что не может отвести глаз от пустого квадрата, белевшего на экране. Нравились они ему, эти Лидсы. Очень жаль, что его встреча с ними произошла в морге. Вот ведь и маньяку они чем‑то понравились, но его как раз очень устраивало то, что они оказались в морге.

Голова гудела от усталости. Грэхему начинало казаться, что он уже перестал соображать. Тогда он отправился в гостиничный бассейн и плавал там, пока ноги не одеревенели. Выходя из воды, он был в состоянии думать только о двух вещах — рюмке мартини и терпком вкусе губ Молли.
Он налил себе мартини в пластмассовый стаканчик и позвонил Молли.
— Привет воротилам бизнеса.
— Привет, малыш. Ты где?
— Здесь, в Атланте, в паршивой гостинице.
— Занят чем‑нибудь полезным?
— Не сказал бы. Мне грустно.
— И мне тоже.
— Я хочу тебя.
— И я тоже.
— Расскажи мне о себе.
— Сегодня у меня была стычка с миссис Холпер. Ей взбрело в голову вернуть мне платье, которое она уже надевала. Она принесла мне его с большущим пятном от виски на заднице.
— И что ты ей сказала?
— Сказала, что я продала ей его в приличном виде.
— А она?
— Принялась ныть, что раньше без проблем возвращала купленные у меня вещи, и именно по этой причине делала покупки в моем магазине, а не в других.
— А ты что?
— А я говорю, что я расстроена, потому что Уилл много треплется по телефону.
— Так, понятно.
— Уилли в порядке. Сейчас зарывает в песок черепашьи яйца, которые вырыли собаки. А ты что делаешь?
— Читаю отчеты. Питаюсь всякой гадостью.
— Все время думаешь, наверно.
— Угу.
— Могу я тебе чем‑нибудь помочь?
— Пока мне не за что ухватиться, Молли. Не хватает фактов. То есть их до черта, но у меня ничего не выстраивается.
— Ты еще побудешь в Атланте? Ты не думай, я тебя не тяну домой, я просто интересуюсь.
— Не знаю. Как минимум проторчу тут несколько дней. Я скучаю по тебе.
— Хочешь, поговорим о занятиях любовью?
— Я не выдержу. Может, лучше не надо?
— Не надо чего?
— Разговаривать о занятиях любовью.
— Ладно. А думать можно?
— Не возражаю.
— У нас новая собака.
— Черт возьми!
— Похожа на помесь бассета и китайского мопса.
— Очень мило.
— У него такие огромные яйца.
— Меня очень волнует, какие у него яйца.
— Они прямо волочатся по земле, а когда бежит, он, бедняга, их поджимает.
— Не может он этого делать.
— А я тебе говорю, может. Что бы ты в этом понимал!
— Представь себе, кое‑что понимаю.
— Ты тоже можешь, что ли?
— Так я и думал, что мы к этому все‑таки вернемся.
— Ну и?
— Если тебе интересно, однажды мне пришлось поступить именно таким образом.
— Когда это было?
— Я был сопляком и перепрыгивал через ограду из колючей проволоки. Я очень спешил.
— Почему?
— Я тащил дыню, выращенную, как ты понимаешь, не на собственном участке.
— Так ты убегал? От кого?
— От одного своего довольно скандального знакомого. Его подняли собаки, и он несся за мной с охотничьим ружьем. К счастью, он зацепился за стебель бобов и растянулся, что дало мне небольшое преимущество на старте.
— Он в тебя выстрелил?
— Вообще‑то я думал, что да. Но не исключено, что источником звука, оглушившего меня в самый ответственный момент, была моя собственная задница. История об этом умалчивает.
— И ты перемахнул через ограду?
— Спрашиваешь. Высший пилотаж.
— Тебя с детства тянуло к преступлениям.
— Меня к ним вовсе не тянет.
— Ну да, рассказывай сказки. Я думаю, не покрасить ли нам кухню. Какой тебе цвет нравится, Уилл? Я спрашиваю, какой цвет? Ты тут?
— Тут я, тут. Желтый. Давай покрасим ее в желтый цвет.
— Нет, он мне не подходит. На желтом фоне я по утрам буду казаться зеленой.
— Тогда голубой.
— Он холодный.
— Тогда, черт возьми, выкрась ее в цвет детского поноса… В общем, я скоро буду дома, мы вместе пойдем в магазин и выберем все, что нужно. Заодно дверные ручки, да?
— Давай. Давай ручки сменим. Сама не знаю, зачем я говорю тебе все эти глупости. Послушай, я люблю тебя и скучаю по тебе. И ты все делаешь правильно. Я понимаю, что тебе трудно. Я жду тебя дома, в любое время дня и ночи. Или могу приехать к тебе. Когда хочешь. Вот и все.
— Дорогая моя Молли, дорогая, ложись спать.
— Хорошо.
— Спокойной ночи.
Грэхем лежал скрестив руки за головой и представлял, как они с Молли будут обедать. Крабы и легкое вино. И соленый морской бриз смешивается с тонким ароматом вина.
Но был у него свой бзик: помногу раз пережевывать и обдумывать свои разговоры с другими. И теперь он не мог остановиться. Он рассердился на ее безобидное замечание о том, что его тянет к преступлениям. Глупо.
Грэхем не понимал до конца, что притягивало к нему Молли.
Он позвонил в управление и попросил передать Спрингфилду, что приедет рано утром. На сегодня все дела были закончены.
Глоток джина помог ему забыться.

Глава 6

Копии всех сообщений, так или иначе связанных с делом Лидсов, поступали в кабинет начальника управления. Во вторник в семь часов утра, когда Старина Спрингфилд появился на своем рабочем месте, на столе у него лежали шестьдесят три сообщения. Самая верхняя бумага была обведена жирной красной чертой.
Это была телефонограмма из бирмингемского управления. Позади гаража Джекоби полиция обнаружила кошку, похороненную в коробке из‑под обуви, перевязанной веревкой. Трупик животного, завернутый в посудное полотенце, украшал засохший цветок, вложенный между лапами. На крышке коробки детская рука старательно вывела имя кошки. Ошейника на ней не было.
По заключению эксперта, кошку задушили. Ран на коже не обнаружено.
Спрингфилд покусывал дужку очков.
Они там просто наткнулись на свежевскопанный участок и перекопали его вдоль и поперек. Никакой метановой пробы не потребовалось. И снова Грэхем оказался прав.
Старина Спрингфилд лизнул большой палец и приступил к изучению остальных материалов, основную массу которых составляли сообщения о подозрительных машинах, замеченных в районе преступления на прошлой неделе. При этом фиксировались лишь наиболее общие приметы — марка и цвет машин.
Четырем жителям Атланты поступили анонимные телефонные звонки с угрозами проделать с ними то же самое, что проделал маньяк‑убийца с семьей Лидсов.
В середине кипы лежало сообщение Хойта Льюиса.
Спрингфилд вызвал дежурного.
— Что у нас по заявлению контролера электросетей насчет этого Парсонса? Номер сорок восьмой.
— Вчера вечером мы пытались связаться с коммунальными службами, шеф. Выясняли, кто посылал на той неделе своих служащих к дому Лидсов. Исчерпывающий ответ получим сегодня утром.
— Быстро сами обзвоните всех. Не забудьте техническую службу, санэпидстанцию, строителей и срочно доложите мне. Я буду в машине.
Он уже набирал номер Грэхема в гостинице.
— Уилл? Жди меня у входя через десять минут. Прокатимся в одно местечко.
В семь сорок пять машина Спрингфилда остановилась в дальнем конце переулка. Они с Грэхемом шли по колее, впечатанной в гравиевое покрытие дорожки. Несмотря на столь ранний час, солнце начинало припекать весьма чувствительно.
— Зря ходишь с непокрытой головой, — заметил Спрингфилд, надвигая ниже на глаза широкополую шляпу.
Заднюю часть двора Лидсов отделял забор, увитый виноградом. Они задержались перед счетчиком, укрепленным на столбе.
— Если он шел этим путем, — рассуждал Спрингфилд, — у него был хороший обзор задней половины.
Прошло каких‑нибудь пять дней трагедии, а участок Лидсов уже начал приобретать заброшенный вид. Трава на лужайке росла неровно, поверх нее тянулись к солнцу стрелки дикого лука. На земле валялись сухие ветки. Грэхему захотелось наклониться и поднять их. По застекленной веранде скользили удлиненные тени деревьев. Стоя сейчас вместе со Спрингфилдом в переулке, Грэхем вспоминал, как накануне заглядывал в окно веранды, как вскрывал кухонную дверь. Тогда он хорошо представлял себе картину вторжения преступника в дом. Теперь же, при ярком солнечном свете, он, как ни странно, не мог ее воссоздать.
Ветер покачивал детские качели во дворе.
— А вот, кажется, и тот, кто нам нужен, собственной персоной, — сказал Спрингфилд.
Эйч Джи Парсонс с раннего утра был на ногах. Он вскапывал клумбу в дальнем конце своего двора. Спрингфилд и Грэхем приблизились к калитке Парсонса и остановились перед мусорными контейнерами, крышки которых были прикованы к ограде цепями.
Спрингфилд рулеткой замерил высоту счетчика над землей.
Он располагал подробными данными обо всех соседях Лидсов. О Парсонсе известно, что он уволился с последнего места работы — почтового отделения — по настоянию своего начальства, отмечавшего прогрессирующую рассеянность Парсонса. Не гнушался Спрингфилд и местными сплетнями. Как говорили соседи, жена Парсонса теперь старалась как можно дольше гостить у своей сестры в Мэконе, а сын и вовсе перестал навещать отца.
— Мистер Парсонс! Мистер Парсонс! — окликнул его Спрингфилд.
Парсонс пристроил вилы у стены и направился к заборчику. Он был в сандалиях и белых носках, перепачканных грязью. Красное лицо его лоснилось от пота. «Атеросклероз», — подумал Спрингфилд.
— Да?
— Не могли бы вы уделить нам одну минуту, мистер Парсонс? Мы очень рассчитываем на вашу помощь, — обратился к нему Спрингфилд.
— Вы из компании электросетей?
Нет, я из управления полиции. Моя фамилия Спрингфилд.
Вот оно что. Насчет убийства, значит. Я уже говорил следователю, что в тот день мы с женой были в Мэконе.
— Знаю, знаю, мистер Парсонс. Мы хотим поговорить о вашем счетчике. Скажите только…
— Если это наш контролер наплел вам обо мне, то имейте в виду, что он сам…
— Нет, нет, мистер Парсонс, речь вовсе не об этом. Просто на прошлой неделе вы заметили, как незнакомый человек проверяет показания вашего счетчика.
— Ничего такого я не замечал.
— Подумайте как следует. Насколько нам известно, это вы сказали Льюису, что кто‑то работает на его участке.
— Мало ли что я говорил? Давно нужно было присмотреться, как он работает. Я‑то слежу за ним и напишу все как есть в Комиссию по работе коммунальной службы.
— Разумеется, сэр, я не сомневаюсь, что ваша информация окажется для них полезной. Так что за человека вы видели возле своего счетчика?
— Я не могу утверждать, что это был незнакомый человек. Это был служащий электросетей.
— Почему вы так думаете?
— Он был похож на контролера.
— Как он был одет?
— Как все: кепка, коричневый комбинезон.
— Вы разглядели его лицо?
— Нет. Я как раз выглянул в окно кухни и увидел его. Хотел перекинуться с ним парой слов, но пока надевал халат, он ушел.
— Он подъехал на машине?
— Машины поблизости я не видел. А в чем дело? Чего вы добиваетесь?
— Мы ведем проверку всех без исключения лиц, появлявшихся в этом районе на прошлой неделе. Это очень важно, мистер Парсонс, постарайтесь вспомнить получше.
— Вы еще никого не поймали?
— Пока нет.
— Вчера я наблюдал за нашей улицей, и вот результат: ни одной полицейской машины за четверть часа. То, что случилось с Лидсами, просто какой‑то кошмар. Моя жена была потрясена. Интересно, кто теперь захочет купить их дом? Я видел, тут уже какие‑то черномазые крутились, вроде как приценивались. А ведь мне приходилось не раз беседовать с Лидсом по поводу поведения его детей, хотя вообще‑то они были неплохие ребята. А еще я советовал ему, как привести в порядок лужайку, но он и пальцем не пошевелил. Между прочим, Министерство сельского хозяйства рассылает землевладельцам ценнейшие материалы по борьбе с сорняками. Кончилось тем, что я просто стал подкладывать эти брошюры ему в почтовый ящик. Откровенно говоря, когда он косил свою лужайку, мы просто задыхались от запаха дикого лука.
— Мистер Парсонс, скажите, пожалуйста, точнее, когда именно вы видели этого человека в переулке? — спросил Спрингфилд.
— Не помню. Надо подумать.
— Ну, хотя бы в какое время суток? Утром, днем, вечером?
— Как называется время суток, я без ваших подсказок знаю. Ближе к вечеру, наверно.
Спрингфилд почесал затылок.
— Извините, мистер Парсонс, но мне все‑таки необходимо уточнить время. Не могли бы мы пройти к вам на кухню, чтобы вы могли нам показать, откуда вы увидели этого контролера?
— Сначала вы оба предъявите ваши документы.
В доме стояла гробовая тишина. Воздух и тот казался каким‑то свинцовым. Стерильная чистота, казарменный порядок, за который, словно за соломинку, цепляется пожилая пара, ощущая, как безвозвратно уходит жизнь.
Грэхем пожалел, что не остался во дворе. Он мог бы не глядя сказать, как сложено в ящиках буфета начищенное столовое серебро.
«Хватить хандрить! Давай раскручивать старую развалину».
Прямо над кухонной раковиной было окно, из которого хорошо просматривался весь двор.
— Вот отсюда я его заметил. Вас это устроит? — съязвил Парсонс. — Отсюда все видно. Хотя говорить я с ним не говорил, и как он выглядит, не помню. Если это все, то с вашего позволения, я займусь своими делами. Я очень занят.
Грэхем произнес первую за все это время фразу:
— Вы сказали, что пошли одеваться, а когда открыли дверь на улицу, его уже не было. Значит, вы не были одеты?
— Ну да.
— И это среди дня? Может быть, вы чувствовали себя неважно, мистер Парсонс?
— То, что я делаю у себя дома, вас не касается. Могу хоть в кимоно ходить, если захочу. А вот почему вы вместо того, чтобы ловить преступника, торчите здесь, еще вопрос. Может, потому, что в доме не такое пекло, как на улице?
— Как я понял, вы не работаете, мистер Парсонс, и, думаю, для вас не имеет особого значения, как и когда вы одеваетесь дома. Бывает, вы по целым дням не одеваетесь, правильно?
На висках у Парсонса набухли жилы.
— Если я сейчас и не работаю, так это вовсе не значит, что я целыми днями бездельничаю и хожу неряхой. Просто мне стало жарко, и я зашел домой принять душ. В тот день я вкалывал, будь здоров. Занимался мульчированием и к полудню уже закончил свою дневную норму, а это, уверяю вас, куда побольше, чем вы оба сделаете за сегодняшний день.
— Простите, чем вы занимались?
— Мульчированием.
— И когда вы это делали?
— В пятницу. Как раз в прошлую пятницу утром мне привезли большую машину навоза, и к обеду я его уже весь разбросал. Можете поинтересоваться в Центре садоводства, сколько навоза они присылали.
— Итак, вам стало жарко, вы пришли домой и приняли душ. Что вы делали на кухне?
— Готовил себе чай со льдом.
— Достали из морозильника лед? Но холодильник‑то у вас стоит вон там, далеко от окна.
Парсонс перевел растерянный и смущенный взгляд с окна на холодильник. Глаза его казались пустыми, как у рыбы, пролежавшей весь день на рыночном прилавке. Внезапно он просиял и подошел к шкафчику возле раковины.
— Здесь я стоял, когда увидел его. Доставал сахар. Вот так. Больше мне нечего добавить. Теперь, если вы закончили шпионить…
— Думаю, он видел Хойта Льюиса, — с отсутствующим видом заметил Грэхем.
— Скорее всего, — поддержал его Спрингфилд.
На глазах Парсонса навернулись слезы.
— Нет! Говорю вам: это мог быть кто угодно, только не Льюис.
— А откуда вы знаете? Может, это был он, а вам черт знает что примерещилось.
— Льюис черный, как негр. Волосы у него вечно сальные и с проседью, а баки, как у дятла.
Парсонс говорил с надрывом — вот‑вот перейдет на крик. Он тараторил с такой скоростью, что его становилось все трудней понимать.
— Нет, нет и еще раз нет! Я уверен на сто процентов, это не Льюис. Тот человек был незагорелый, и волосы у него светлые. Когда он наклонился, чтобы записать показания счетчика, я заметил полоску волос под шляпой. У него такая аккуратная стрижка.
Спрингфилд спокойно выслушал эту возмущенную тираду и постарался, чтобы в его голосе все еще звучали нотки сомнения:
— А лицо не помните?
— Не помню. Может, он с усами.
— Как у Льюиса?
— У Льюиса нет усов.
— Да?
А счетчик был по его росту или ему приходилось смотреть вверх?
— Мне кажется, счетчик был на уровне его лица.
— Вы узнали бы его?
— Сомневаюсь.
— Сколько ему лет?
— Не старый, это уж точно.
— А вы не заметили, собака Лидсов не крутилась поблизости от него?
— Нет.
— Знаете, мистер Парсонс, признаюсь, я был не прав, — заявил Спрингфилд. — Вы нам действительно очень помогли. Если вы не возражаете, мы пришлем к вам своего художника. Он просто посидит у вас тут на кухне, посмотрит, а вы расскажете ему все, что помните об этом человеке. Конечно, это был не Льюис.
— Не хватало еще, чтобы моя фамилия попала в газеты.
— Об этом не беспокойтесь.
Парсонс проводил их к выходу.
На прощанье Спрингфилд сказал:
— Та огромная работа, которую вы проделали на своем участке, мистер Парсонс, выше всяких похвал. Полагаю, вы заслужили приз на конкурсе садоводов.
Парсонс промолчал. Его красное лицо сохраняло напряженное выражение, глаза слезились. Он стоял на пороге в шортах и сандалиях, не сводя с полицейских тяжелого взгляда. Когда они скрылись из виду, он схватился за вилы и яростно вонзил их в землю, не обращая внимания на сломанные цветы.
Спрингфилд включил радиосвязь. Ему доложили, что, как выяснилось, ни одна из городских служб не посылала своих людей к дому Лидсов накануне убийства. Спрингфилд пересказал словесный портрет, сделанный Парсонсом, и распорядился прислать художника.
— Скажите ему, пусть сначала набросает вид из окна, чтобы свидетель расслабился, а потом переходит к портрету.
Плавно вписывая свой длинный «форд» в поток утреннего транспорта, начальник полицейского управления пояснил Грэхему:
— Наш художник терпеть не может работать на дому. Он обожает, когда секретари видят, как напряженно он творит за своим рабочим столом, а свидетель мнется с ноги на ногу и заглядывает ему через плечо. Но, к сожалению, полицейский участок не самое подходящее место для допроса свидетеля, которого никак нельзя спугнуть. Когда у нас будет портрет предполагаемого преступника, мы еще раз обойдем район уже с этим рисунком.
Мне кажется, мы ухватились за ниточку, Уилл, — продолжал Спрингфилд, — пусть тоненькую, но это уже кое‑что. Стоило слегка нажать на старика, и он раскололся. Нужно срочно запустить эту информацию в работу.
— Если человек в переулке — тот, кого мы ищем, то этой информации просто нет цены, — ответил Грэхем. Он чувствовал, что его вконец одолела депрессия.
— Правильно. Значит, он идет на дело по какому‑то заранее составленному плану, а не просто туда, куда его хрен торчит. Накануне убийства он провел в нашем городе по крайней мере день и ночь, то есть он намечает все за день или за два. Прокручивает в башке свою идею. Знать бы только, что это за идея. Сначала он проводит разведку, потом убивает собаку или кошку и только после этого нападает на людей. — Спрингфилд помолчал. — Что у него там, черт подери, в башке заложено? По‑моему, тут начинается твоя область.
— Если тут вообще что‑то можно понять, то это моя сфера.
— Я знаю, что ты имел дело с подобными преступлениями, и заметил, что тебе было не слишком приятно, когда я вчера спросил о Лекторе. Но ты пойми, я не из любопытства интересуюсь — мне самому понять нужно.
— Спрашивайте.
— На счету доктора Лектера девять убитых, правильно?
— Это то, что мы знаем. Еще две жертвы остались живы.
— Что с ними?
— Один пострадавший до сих пор подключен к аппарату искусственного дыхания в балтиморской больнице, другой лечится в частной психиатрической клинике в Денвере.
— Что двигало Лектором и провоцировало агрессию?
Грэхем смотрел сквозь стекло на нескончаемый поток пешеходов. Он ответил четко, бесстрастно, словно диктовал служебную записку:
— Он убивает прежде всего потому, что это ему нравится. До сих пор нравится. Доктор Лектор не сумасшедший в привычном смысле. Он совершает чудовищные, немыслимые вещи, от которых получает удовольствие. Но во всех остальных отношениях его мозг функционирует абсолютно нормально, если он сам того хочет.
— Как называется подобная аномалия в психологии?
— Существует такой термин — «социопат». Его применяют в данном случае лишь потому, что иначе вообще неясно, как называть доктора Лектера. Он обнаруживает ряд симптомов, характерных для социопатов: у него начисто отсутствует чувство вины, угрызения совести. К тому же в детстве он имел один из основных угрожающих признаков: садизм по отношению к животным.
Спрингфилд что‑то пробормотал.
— Но в то же время некоторые другие характеристики социопата к нему неприменимы.
Его никак не назовешь человеком без определенных занятий. Не было у него до этого и неприятностей с законом. Большинство социопатов являются деклассированными элементами, проявляют болезненную мелочность, эгоизм в быту, что к нему также не относится. У социопатов обычно снижен эмоциональный фон, у него — нет. Электроэнцефалограммы показывают отклонение отдельных кривых от нормы, но по ним тоже нельзя составить конкретное заключение.
— А ты сам как бы его назвал?
Грэхем заколебался.
— Как бы ты назвал его сам?
— Однозначно. Чудовище. Это вроде одного из тех жалких уродливых существ, что Природа время от времени производит на свет по ошибке. «Врачи искусственно поддерживают в них жизнь, их кормят, согревают, но стоит отключить аппарат, и монстр погибает. У Лектера уродливые мозги, хотя внешне он выглядит вполне нормально.
— У меня в Совете начальников управлений есть приятели из Балтимора. Когда я спросил их, как тебе удалось зацепить Лектера, они не смогли мне объяснить. Скажи, как это получилось? С чего все началось?
— С чистой случайности, — ответил Грэхем. — Шестая жертва была зверски убита в собственной столярной мастерской среди всяческого инструмента и охотничьих принадлежностей. Труп был обнаружен привязанным к доске, куда вешают инструменты. На нем живого места не было. Все тело исколото, изрезано, изодрано в клочья. Да еще утыкано стрелами. Общая картина ранений вроде бы что‑то мне напоминала, но так смутно, что я перестал и думать об этом.
— И тебе пришлось ждать до следующего убийства?
— Да. Лектер тогда вдруг стал пороть горячку: совершил за девять дней три убийства. Но при осмотре той жертвы со множественными ранениями, шестой по счету, выяснилось, что на теле имеются старые шрамы. В местной больнице нам сообщили, что лет пять назад этот человек действительно лечился у них в результате травмы, полученной на охоте: он упал с дерева и распорол стрелой голень. В больнице им занимался специалист‑хирург, но вначале пострадавший обратился в городской травмпункт, где как раз дежурил доктор Лектер. Это я выяснил по журналу приема больных. Я понимал, что с тех пор утекло много воды, но решил все‑таки повидать Лектера. Кто его знает, может и запомнилась ему чем‑то необычным та рана. В общем, пошел я к нему. У нас на тот момент ситуация была аховая: ухватиться не за что, блуждаем в потемках.
Лектер за эти пять лет специализировался в психиатрии. Завел себе шикарный приемный кабинет, обставленный антиквариатом. Ничего особенного он не вспомнил, только то, что пациент получил травму на охоте, и приятель, вместе с которым он охотился, привез его к врачу. Все было именно так.
Но что‑то меня настораживало. Я никак не мог понять, что. То ли в его словах, то ли в самом кабинете. Посоветовался с Крофордом.
Мы подняли картотеку полиции, о Лектере ни одного упоминания. В идеале, конечно, мне бы следовало порыться у него в кабинете, но ордер на обыск получить не удалось — оснований не было. Ничего мне не оставалось, как явиться к нему снова.
Помню, было воскресенье. Он вел прием по воскресеньям. Народу почти никого. Он меня тут же пригласил. Разговариваем, он вежливо поддерживает беседу, всем своим видом показывая, что рад бы помочь, да нечем. А над столом у него полка со старыми книгами по медицине. Я случайно пробежал взглядом по корешкам. И понял, что это он.
Может, лицо у меня изменилось, когда я перевел взгляд на него — не знаю. Тогда только одно имело значение: я знал правду, и он тут же сообразил, что мне все известно. Но я не мог быть уверен на сто процентов. Хотелось привести мысли в порядок, все обдумать как следует. Я пробормотал извинение и вышел в коридор. Там был телефон‑автомат. Я опасался спугнуть его, пока не прибудет подкрепление. Связался с дежурным по управлению, но сказать главного не успел: Лектер босиком бесшумно подобрался ко мне сзади. Помню, я почувствовал рядом его дыхание и… все. Остальное было потом.
— Но как же ты догадался?
— На самом деле я это понял только провалявшись неделю в госпитале. В старых учебниках медицины была такая картинка: — «Классификация ран на теле», — иллюстрировавшая многообразие ранений на одной человеческой фигуре. Я помню ее с тех пор, как слушал курс патологии в университете Джорджа Вашингтона.
Учебники с таблицей классификации ран стояли и на полке у Лектера. Положение шестой жертвы и характер ранений в точности соответствовали этой иллюстрации.
— «Классификация ран», говоришь? Неужели только это?
— Только это. Совпадение, что я увидел учебник. Везение.
— Просто не верится.
— Не верите, так и не спрашивайте.
— Чудеса, да и только.
— Простите, я не хотел вас обидеть. Но именно так все и было.
— Ладно, — сказал Спрингфилд. — Спасибо, что рассказал. Мне нужно знать такие вещи.

Показания Парсонса, а также информация о кошке и собаке вероятно проливали свет на то, как работал убийца: наблюдает за домом под видом контролера счетчиков и прежде, чем расправиться со всей семьей, старается изувечить или убить домашнего любимца — кошку или собаку.
Полиция тут же оказалась перед дилеммой: делать эту информацию достоянием гласности» или нет. Если население будет предупреждено, вполне возможно, очередное убийство удастся предотвратить. Однако нельзя забывать, что информация может дойти до преступника, и тогда он изменит тактику.
В конце концов было решено, что пока информация не подтвердится окончательно, она должна ограничиться документами для служебного пользования, а также секретными циркулярами ветеринарам и обществам защиты животных с просьбой немедленно сообщать о случаях насильственной смерти животных. Это означало, что рядовые жители остаются в неведении относительно грозящей им опасности. Что касалось моральной стороны дела, многие сотрудники полиции понимали, что в данном случае они оказались не на высоте. Доктор Алан Блум из Чикаго, к которому обратились за консультацией специалисты управления города Атланты, тоже опасался, что преступник, прочитав соответствующую информацию в газетах, изменит свои приемы. По мнению доктора Блума, убийца, несмотря на риск быть разоблаченным, не сможет прекратить уничтожать домашних животных.
В то же время доктор Блум предупредил полицию, что ни в коем случае нельзя полагать, будто следующие двадцать пять дней до наступления очередного полнолуния преступник будет бездействовать.
Утром тридцать первого июля, спустя три часа после того, как были получены показания Парсонса, следователи из Бирмингема и Атланты, проведя совещание по телефону, в котором участвовал Крофорд из Вашингтона, пришли к единому решению: в течение ближайших трех дней во все ветеринарные лечебницы региона будут разосланы секретные письма, полицейские обойдут окрестности мест преступления, имея в руках портрет, сделанный художником со слов Парсонса, и лишь по истечении указанного срока информация поступит в газеты.
За эти три дня Грэхем вместе с детективами Атланты обошел каждый дом вблизи жилья Лидсов. На рисунке, который показывали жителям, черты лица были обозначены нечетко, но полиция не теряла надежды обнаружить свидетелей, способных уточнить портрет. Рисунок, который Грэхем не выпускал из рук, протерся на сгибах. Люди встречали полицию неприветливо, часто и вовсе отказывались открывать двери.
По ночам Грэхем подолгу лежал без сна, изнывая от жары, и думал, думал… Он пытался довести себя до состояния такого возбуждения, за которым, как он знал по опыту, следует внезапное озарение, но, увы, безрезультатно.
Тем временем напряжение в городе росло. В Атланте были зафиксированы четыре случайных ранения, одно со смертельным исходом — люди стреляли в членов собственной семьи, поздно возвращавшихся домой. Страх распространялся по городу быстрее вирусной эпидемии.
К концу третьего дня из Вашингтона вернулся Крофорд. Он зашел к Грэхему, когда тот стягивал с ног влажные от пота носки.
— Уработался?
— Возьми завтра портрет и сам обойди квартал.
— Завтра это будет уже неактуально. Смотри вечерние новости. Информация пройдет по телевидению. Ты что, весь день провел на ногах?
— По этим задворкам никакая машина не пройдет.
— Так я и предполагал, что из этого опроса толку будет кот наплакал, — заметил Крофорд.
— А ты думал, я тут чудеса сотворю?
— Лично я рассчитывал на то, что ты сделаешь все, что можешь. — Крофорд поднялся, собираясь уйти. — Между прочим, ничего плохого в том, что занимаешь себя какой‑нибудь дурацкой механической работой, нет. Я втягиваюсь в работу, как в наркотик, особенно с тех пор, как бросил пить. Думаю, тебе подобное занятие тоже не противопоказано.
Грэхем с досадой был вынужден признать, что его приятель прав. По своей природе Грэхем относился к тому типу людей, которые любят все откладывать на потом. Он знал за собой эту черту. В молодости, еще будучи студентом, умел компенсировать этот недостаток тем, что очень быстро справлялся с делом, за которое брался после долгой подготовки. Но из студенческого возраста он уже давно вышел.
Сейчас, например, он все чаще вспоминал об одном деле, с которым долго откладывал. Да, можно потянуть еще, и тогда придется сделать это в последние оставшиеся до полнолуния дни.
Никуда не денешься. А можно решиться на это сейчас — глядишь, что‑нибудь полезное и выйдет.
Он должен выяснить мнение еще одного человека. Мнение весьма неординарное, которое неизбежно ввергнет его в то давно забытое состояние души и ума, от которого он отвык за эти спокойные годы жизни на отмели Сахарная Голова.
«За» и «против» этого шага, сцепившись между собой, скрежетали, точно вагонетка аттракциона, натужно ползущая вверх, чтобы потом обрушиться с высоты. За миг до падения в головокружительную пропасть Грэхем непроизвольно схватился за живот и у него вырвалось:
— Ты должен встретиться с Лектором.

Глава 7

Доктор Фредерик Чилтон, начальник тюремного госпиталя для душевнобольных, вышел из‑за стола, протягивая руку Уиллу Грэхему.
— Мне по поводу вас звонил доктор Блум, мистер Грэхем. Или правильнее обращаться к вам доктор Грэхем?
— Нет, я не врач.
— Очень было приятно побеседовать с доктором Блумом. Мы с ним не первый год знаем друг друга. Садитесь сюда, пожалуйста.
— У нас высоко оценивают вашу благодарную деятельность, доктор Чилтон.
— Откровенно говоря, иной раз мне кажется, что я больше напоминаю личного секретаря Лектера, нежели человека, который несет ответственность за заключенного Лектера. Вы бы видели, какую почту он получает. Среди определенного круга ученых стало высшим шиком находиться с ним в переписке. Не поверите: своими глазами видел на факультетах психологии университетов собственноручные письма Лектера, оправленные в рамку, словно ценнейшие экспонаты. Одно время каждый диссертант‑психолог считал своим долгом упомянуть о своей беседе с Лектером. Впрочем, с доктором Блумом, ну и с вами, конечно, мне всегда приятно работать.
— Я должен поговорить с доктором Лектором как можно в более конфиденциальной обстановке. Вероятно, придется наведаться к нему еще раз, но не исключено, что я ограничусь телефонным звонком.
Чилтон кивнул.
— Начнем с главного. Доктор Лектор не покинет своей камеры. Это единственное место, где с него снимают смирительную рубашку.
Стена камеры, выходящая в коридор, представляет собой двойной барьер. Вам поставят стул в коридоре. Если хотите, можем поставить ширмы.
Убедительно прошу вас, кроме бумаги, на которой ни в коем случае не должно быть скрепок, не передавать ему никаких предметов. Никаких ручек, карандашей, ластиков. У него есть мягкие фломастеры.
— Я должен буду показать ему кое‑какие материалы, чтобы разговорить его, — сказал Грэхем.
— Показывайте все, что хотите, только на мягкой бумаге. Документы просовывайте в отверстие на подносе для еды. Не пытайтесь ничего передавать ему через барьер и не вздумайте у него ничего брать. Бумаги пусть возвращает на том же подносе. Я категорически настаиваю на выполнении вами этих правил. Доктор Блум и мистер Крофорд заверили меня, что вы готовы выполнять все ваши требования.
Грэхем поднялся.
— Обещаю вам.
— Понимаю, вам не терпится скорее приступить к делу, но все же позволю себе задержать вас еще на несколько минут. То, что я расскажу вам, должно вас заинтересовать. Уж кого‑кого, а вас предупреждать о коварстве Лектера было бы по меньшей мере странно. Но все равно не забывайте, он способен провести любого. Весь первый год здесь он вел себя безупречно, всячески подчеркивал свою готовность сотрудничать с нами. Создавалась иллюзия, что наши методы психологической коррекции дают результаты. В результате чего — здесь тогда был другой администратор — меры предосторожности несколько ослабили.
Восьмого июля семьдесят шестого года, в середине дня, Лектер пожаловался на боль в грудной клетке. В смотровом кабинете ему сделали кардиограмму, а для этого пришлось снять с него смирительную рубашку. Один охранник вышел покурить в коридор, другой на несколько секунд отвернулся. Слава Богу, дежурная сестра оказалась физически сильной, к тому же обладала отличной реакцией, благодаря чему ей удалось сохранить один глаз. Взгляните, любопытнейшая штука. — Чилтон достал из письменного стола ленту электрокардиограммы и разложил ее перед Грэхемом. Указательный палец Чилтона заскользил по зазубренной линии. — Обратите внимание на этот участок кривой: наш пациент лежит на кушетке в состоянии полного расслабления. Пульс семьдесят два. И вот, пожалуйста, те же самые показатели, но здесь он уже хватает сестру за волосы и рывком притягивает к себе. Следующий участок не многим отличается от предыдущего, а ведь тут на него бросился охранник. Впрочем, Лектер даже не стал сопротивляться, хотя охранник постарался и вывихнул ему плечо. Обратите внимание, пульс не поднимается выше восьмидесяти пяти ударов в минуту. Даже когда Лектер вырывает у нее язык, его пульс почти не учащается.
Лицо Грэхема сохранило отсутствующее выражение. Чилтон откинулся в кресле, упершись подбородком в ладони. Руки у него были суховатые и безукоризненно чистые.
— Признаюсь, когда к нам доставили Ганнибала Лектера, у многих появилась такая мыслишка, что вот, мол, наконец есть возможность изучить психологию социопата в чистом виде. Подобные типы редко попадают в руки правосудия живыми.
Да и в остальном Лектер просто находка: все понимает, схватывает на лету, к тому же имеет не просто медицинское образование, а еще и специальную подготовку в области психологии. Он же одновременно и маньяк‑убийца. Лектер демонстрировал согласие идти на контакт с нами. Тогда мы думали, что, наблюдая его, сможем заглянуть в неведомые глубины личности социопата. Ну, в общем, переплюнем Бомонта, изучившего пищеварительные процессы сквозь отверстие в желудке Сент‑Мартина. Но, как показала жизнь, мы и теперь ни на шаг не приблизились к постижению его природы. Вы не имели случая беседовать с ним подолгу?
— Нет. Я видел его только… Это не имеет значения. В основном я встречался с ним в суде. Доктор Блум показывал мне его статьи в журналах.
— А он вас хорошо знает. И много о вас думает.
— Вам удалось это установить на психоаналитических сеансах?
— Да. Я провел с ним двенадцать сеансов. Проникнуть в его душу невозможно.
Для человека с его изощренным умом наши тесты — детская игрушка. Точно таким же образом с ним потерпели фиаско Эдварде, Фабрэ и сам доктор Блум. Лектер остался загадкой и для них. Никогда не поймешь, то ли он говорит все, что думает, то ли что‑то скрывает, но что именно — никто не знает. Уже находясь под арестом, он написал несколько блестящих статей в «Американский психиатрический журнал» и «Дженерал Архиве». Но вот что интересно, в них затрагиваются только проблемы, не имеющие к нему ни малейшего отношения. Мне кажется, этому есть объяснение: Лектер засекречивает доступ к своему «я» из элементарного страха оказаться забытым всеми, едва он перестанет быть загадкой для специалистов.
Чилтон помолчал, краем глаза наблюдая за своим гостем, — прием, отработанный на пациентах и доведенный до совершенства. Он полагал, что его интерес остается незамеченным Грэхемом.
— По общему мнению, только одному человеку удалось раскусить Лектора, и этот человек — вы, мистер Грэхем, — продолжал Чилтон. — Вы могли бы сказать о нем что‑нибудь определенное?
— Нет.
— Многих наших сотрудников интересует следующее: когда вы, мистер Грэхем, расследовали зверства, совершенные Лектором, знакомились с его, так сказать, стилем, удалось ли вам воссоздать его фантазии? И не это ли помогло вам его вычислить?
Грэхем не ответил.
— У нас катастрофически не хватает материалов по случаям такого рода. Кроме единственной статьи в «Журнале психопатологии», пожалуй, больше ничего и нет. Не могли бы вы сделать небольшое сообщение для наших сотрудников? Нет, нет, не в этот раз, конечно, я понимаю. Доктор Блум предупредил меня, что сейчас вас нельзя отвлекать от дела. А что если в следующий ваш приезд?
Встречаться с откровенной неприязнью собеседника доктору Чилтону было не впервой. И наверное, не в последний раз.
Грэхем поднялся.
— Благодарю вас, доктор. Мне нужен Лектер.

За ним закрылась тяжелая бронированная дверь отделения для особо опасных преступников. Громыхнул засов.
Грэхем знал, что по утрам Лектер спит допоздна. Он бросил взгляд в глубь коридора. С того места, где он стоял, разобрать, что происходит в камере Лектора, было невозможно. Он лишь видел, что камера едва освещена.
Грэхему хотелось застать Лектора спящим. Он постоял некоторое время, пытаясь собраться с духом. Если ему передастся хотя бы частица безумия этого человека, он ухватится за нее, как за спасительную соломинку.
Чтобы Лектер не услышал его шагов, он пошел вслед за дежурным, катившим тележку с бельем. К доктору Лектеру нужен особый подход.
Дойдя до середины коридора, Грэхем остановился. Стена из стальных прутьев отделяла камеру от коридора. Позади решетки на расстоянии вытянутое руки от нее все пространство от пола до потолка занимала прочная капроновая сетка, сквозь которую Грэхем видел привинченные к полу столик и стул. Стол завален письмами и книгами в мягких обложках. Подойдя ближе, Грэхем взялся за металлические прутья.
Доктор Ганнибал Лектер спал на койке. Его голова покоилась на высоко приподнятой подушке. Открытый «Le Grand Dictionnaire de Cuisine» Александра Дюма лежал у него на груди.
Не прошло и пяти секунд с того момента, когда Грэхем остановился перед камерой, как Лектер открыл глаза и произнес:
— Опять этот мерзкий лосьон, которым вы пользовались в день нашей встречи в суде.
— Мне продолжают дарить его на Рождество.
Свет ночника отражался в темных глазах Лектера брызгами запекшейся крови. Грэхем ощутил, как волосы шевелятся у него на затылке и сделал непроизвольное движение рукой, словно приглаживая их.
— Ах, Рождество, — заметил Лектор. — Вы получили свою открытку?
— Получил. Спасибо.
Рождественское поздравление доктора Лектера Грэхему переслали из лаборатории ФБР в Вашингтоне. Он унес открытку во двор, сжег ее там и долго отмывал руки, прежде чем прикоснуться к Молли.
Лектер поднялся и подошел к столу. Небольшого роста, очень аккуратный, подтянутый на вид мужчина.
— Что же вы не садитесь, Уилл? Где‑то в том конце коридора должны быть складные стулья. По крайней мере их оттуда приносят.
— Сейчас мне его поставят.
Лектер не садился, пока Грэхем не опустился на свой стул напротив его камеры.
— Как поживает офицер Стюарт? — осведомился Лектер.
— Прекрасно.
Офицер Стюарт уволился из полиции после решения суда по делу Лектера и теперь работал администратором в мотеле. Этого Грэхем говорить не стал, не без основания полагая, что Стюарта навряд ли обрадует открытка от Лектера.
— Жаль, что ему не удалось разрешить свои эмоциональные проблемы, — посетовал Лектер. — Очень способный молодой офицер. А у вас бывают проблемы, Уилл?
— Нет.
— Так я и думал.
Взгляд Лектера буравил Грэхема, проникал ему в мозг и шевелился там назойливой мухой.
— Я рад, что вы пришли. Сколько времени уже пролетело? Три года? Меня навещают одни профессионалы. Примитивные врачи‑психиатры и так называемые доктора психологии из задрипанных колледжей. Еще бы, такая прекрасная возможность высасывать из пальца статью за статьей, чтобы удержаться в своих креслах.
— Доктор Блум показывал мне вашу статью в «Журнале клинической психиатрии».
— Ну и как?
— Очень интересно. Даже для непрофессионала.
— Значит, вы не относите себя к профессионалам? Занятно.
А то возле меня крутятся сплошные специалисты да эксперты, которые тянут деньги с правительства под всякие исследования. А вы вдруг заявляете, что вы непрофессионал. Ведь поймали‑то меня вы. Как вам это удалось, Уилл?
— Вы изучали материалы следствия. Там все написано.
— Я не про то. Вы сами‑то понимаете, как получилось, что вы вычислили меня, Уилл?
— Это есть в материалах следствия. Какой теперь смысл вспоминать об этом?
— Для меня нет смысла, Уилл.
— Мне нужна ваша помощь, доктор Лектер.
— Я так и знал.
— Речь идет об Атланте и Бирмингеме.
— Слушаю.
— Вы знаете, о чем я говорю? Читали об этом?
— Да, мне попадались сообщения в газетах. К сожалению, мне не позволяют делать вырезки. Ножницы не дают.
Иной раз вообще грозят отлучением от книг. Мне и самому не хочется проявлять слишком явный интерес к сообщениям на криминальные темы. — Он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. — Вы хотите установить, как он выбирает себе жертвы?
— Мне казалось, у вас могут оказаться на этот счет идеи.
— С какой стати я должен помогать вам?
Грэхем ожидал этого вопроса. Простая мысль, что это нужно для предотвращения новых убийств, не могла прийти Лектеру в голову.
— Вы могли бы получить многое из того, в чем нуждаетесь: исследовательские материалы, видеофильмы, наконец. Я поговорю с вашим начальством, — сказал Грэхем.
— Вы имеете в виду Чилтона? Уже познакомились с ним? Пренеприятнейший тип. А чего стоят его жалкие потуги немедленно выяснить всю вашу подноготную! Опыта и сноровки у него при этом не больше, чем у зеленого юнца, впервые раздевающего женщину.
За вами он тоже следил исподтишка, но вы‑то наверняка заметили эти его трюки. Представьте, он пытался испробовать на мне тест тематической апперцепции. На мне! Уселся напротив и ухмыляется как жирный чеширский кот. Результат предвкушает. Думает, сейчас он меня подловит на МФ—13. Ха! Простите, я совсем забыл, что вы не принадлежите к числу посвященных. Так называется карточка, на которой изображена женщина, лежащая в постели, а на переднем плане мужчина. Предполагалось, что я должен всячески избегать ассоциаций сексуального плана. Умора! Я, конечно, посмеялся, а он надулся, как индюк, и болтал потом, что я избежал обычной тюрьмы благодаря синдрому Ганзера. Ладно, не обращайте внимания на мою болтовню. Вам это, должно быть, неинтересно.
— Вы получите доступ к материалам видеотеки.
— Навряд ли вам удастся достать то, что мне нужно.
— Давайте попытаемся.
— Чтива у меня и без того предостаточно.
— Есть еще одна причина, по которой вам придется ознакомиться с материалами этого дела.
— Сообщите же ее, будьте так любезны.
— Разве вам не хотелось бы убедиться в том, что вы умнее преступника, которого мы разыскиваем?
— Если следовать вашей логике, то вы, очевидно, считаете, что ваши умственные способности превосходят мои, коль вы меня сюда засадили.
— Нет. Я знаю, что отнюдь не умнее вас.
— Как же вам удалось вычислить меня, Уилл?
— У вас оказались слабые стороны.
— Например?
— Одержимость. К тому же вы безумны.
— Как вы загорели, Уилл.
Грэхем не ответил.
— И до чего грубые у вас стали руки. Совсем не похожи на руки полицейского. И этот ужасающий лосьон! Такой мог выбрать только ребенок. Там еще кораблик на этикетке.
Доктор Лектер почти никогда не держал голову прямо. Задавая вопрос, он чуть склонял ее набок и ввинчивался любопытным взглядом вам прямо в лицо. Помолчав немного, он закончил:
— Не обольщайтесь. Вы не убедите меня, играя на моем интеллектуальном тщеславии.
— Я и не думаю убеждать вас. Ваше право отказаться. Сейчас к делу уже подключился доктор Блум, а лучше него…
— Материалы у вас с собой?
— Да?
— Фотографии?
— Да.
— Дайте я взгляну на них и тогда решу, соглашаться мне или нет.
— Так не пойдет.
— Вы часто видите сны, Уилл?
— До свидания, доктор Лектер.
— Вы еще не прибегли к последней угрозе — отобрать у меня книги.
Грэхем направился к выходу.
— Ладно, давайте сюда ваши материалы. Я скажу вам свое мнение.
Грэхем не без труда пропихнул сквозь отверстие папку с документами следствия, и так достаточно тощую. Лектер потянул на себя поднос с лежащей на нем папкой.
— Сверху краткая сводка. Можете начать с нее.
— Вы не станете возражать, если я побуду наедине с этим? Дайте мне хотя бы час.
Этот час Грэхем провел на потертом пластмассовом диванчике в довольно мрачном кафетерии. Дежурные надзиратели заходили сюда выпить кофе. Он не заговаривал с ними. Бездумно переводил взгляд с одного предмета на другой и был рад уже хотя бы тому, что они не расплываются у него перед глазами. Дважды за это время выходил в туалет. Он чувствовал себя так, словно из него высосали всю энергию.
Надзиратель снова проводил его в отделение для особо опасных преступников.
Лектер сидел за столом. Какие‑то мысли блуждали на его лице. Грэхем был уверен: большую часть времени он провел за разглядыванием фотографий.
— Этот парень очень стеснителен, Уилл. Мне бы хотелось встретиться с ним… Вы не подумали, что у него может быть физический недостаток? Реальный или воображаемый.
— Зеркала?
— Вот‑вот. Вы правильно заметили, что если бы ему просто были нужны осколки, он не стал бы крушить все зеркальные поверхности в доме. И загоняет он стекло в тела жертв не только для того, чтобы сильнее изувечить их. Он хочет видеть себя. Их глазами — миссис Джекоби и той, второй. Как ее?
— Миссис Лидс.
— Ага.
— Это интересно, — заметил Грэхем.
— Не притворяйтесь. Вам это неинтересно. Вы сами об этом думали.
— Подобные соображения у меня возникали.
— А пришли вы сюда затем только, чтобы полюбоваться на меня. Учуять старый след. Принюхайтесь лучше к себе. Зачем далеко ходить?
— Мне необходимо знать ваше мнение.
— У меня пока не сложилось ничего определенного.
— Хорошо. Тогда известите меня, как только у вас появится что‑нибудь конкретное.
— Можно мне оставить папку?
— Подумаю, — ответил Грэхем.
— Почему в ваших материалах нет описания садовых участков, дворов? На первый взгляд, ничего не забыто: есть и фотографии дома, и планы расположения комнат в доме, и подробнейшие чертежи комнаты, где совершено убийство, а сам дом у вас, будто на пустом месте стоит. Какой там двор к примеру?
— Дворы большие, и в том, и в другом случае, позади домов обнесены оградой, вдоль которой растет кустарник. Почему вы спрашиваете?
— Потому, дорогой Уилл, что если наш странствующий пилигрим ощущает таинственную связь с луной, у него возникнет желание выйти из дома и посмотреть на небо. Причем сразу после убийства, пока кровь не просохла на руках. Вы видели кровь при свете луны, Уилл? Она кажется почти черной. А как она сверкает! Если при этом человек обнажен, ему следует заранее позаботиться о том, чтобы участок возле дома был надежно укрыт от посторонних взглядов. Иначе все дело может испортить какой‑нибудь не в меру любопытный сосед. Что скажете?
— Вы полагаете, изолированный двор это один из решающих факторов при выборе будущих жертв?
— Ну да. И, разумеется, вскоре ваши материалы обогатятся новыми случаями. Оставьте у меня эту папочку, Уилл. Я займусь ее изучением. Как появится свежая информация, не откажите в любезности ознакомить меня. Вы можете сразу позвонить. В те редкие случаи, когда звонит мой юрист, мне сюда приносят телефон. Раньше нас соединяли по селекторной связи, и, конечно, всем было интересно послушать, о чем я говорю. Вы оставите мне свой домашний телефон?
— Нет.
— И все‑таки, вы можете объяснить, как вы вычислили меня, Уилл?
— Всего хорошего, доктор Лектор. Позвонить мне можете по служебному телефону, он указан в деле.
Грэхем направился к двери.
— Вы сами‑то понимаете, как это у вас вышло?
Грэхем зашагал быстрее. Лектер его уже не видел. Последними словами Лектера, которые настигли Грэхема, когда за ним закрывалась тяжелая металлическая дверь, были:
— Вам удалось поймать меня только потому, что мы с вами похожи!
Внутри у Грэхема все онемело. Он не ощущал ничего, кроме желания продлить это благословенное оцепенение. Он шел, низко опустив голову и ни на кого не глядя. Кровь глухо стучала в висках. Еще немного — и он выйдет на свободу. Почему все здесь так гнетет его? Госпиталь даже не напоминает тюрьму. Обычное здание. Всего пять дверей отделяют Лектера от внешнего мира. Его не покидало дурацкое чувство, будто Лектер вышел на свободу вместе с ним.
Грэхем остановился у входа в госпиталь и огляделся, словно желая убедиться, что рядом на самом деле никого нет.
Фредди Лаундс, который уже не один час торчал в машине на противоположной стороне улицы, карауля Грэхема, отснял великолепный кадр: профиль детектива на фоне массивной двери с надписью «Тюремный госпиталь для душевнобольных».
Как выяснилось впоследствии, газета «Отечественные сплетни» напечатала лишь фрагмент снимка с профилем Грэхема и двумя словами «…Для душевнобольных».

Глава 8

После ухода Грэхема доктор Ганнибал Лектер, погасив свет, пролежал несколько часов.
Некоторое время он не думал ни о чем, воспринимая окружающее только наружными органами. Он чувствовал, как трется о щеку грубое полотно наволочки, как холодит заложенные за голову руки шершавая поверхность стены.
Еще немного — и он погрузился в безбрежный океан запахов, одни из которых проникали к нему извне, другие существовали в его воображении. Средство, которым чистили раковины и унитазы, отдавало хлоркой. Острый запах перца, доносившийся из коридора, смешивался с запахом провонявшей потом формы охранников. Грэхем не захотел давать ему свой домашний телефон… Лектера обдало волной горьковатых запахов — так пахнут свежескошенные луговые травы.
Он привстал. Этот сыщик мог бы вести себя и повежливее. От его мыслей исходил теплый запах металла, напоминающий об электрических часах.
Лектер моргнул несколько раз, его брови поползли вверх. Он включил свет и написал Чилтону записку с просьбой позволить ему поговорить по телефону с адвокатом.
Лектору по закону предоставлялось право беседовать со своим адвокатом без посторонних, и он этим правом не злоупотреблял. Аппарат приносили к нему в камеру.
И сейчас два охранника принесли телефон, размотали длинный шнур, тянувшийся от розетки на пульте дежурного. Пока один отпирал металлическую клетку, другой держал наготове баллон с парализующим газом.
— Отойдите назад, доктор Лектер, и повернитесь лицом к стене. И ни шагу, пока не услышите, как мы закрываем за собой дверь. Одно движение — и я даю струю газа вам в лицо.
— Да, да, я понимаю, — ответил Лектер. — Я вам очень благодарен за телефон.
Для того чтобы набрать номер, ему пришлось просунуть руку сквозь капроновую сеть. В справочном Чикаго он выяснил телефон факультета психологии Чикагского университета и рабочий телефон доктора Алана Блума. Сперва позвонил на факультет.
— Будьте добры доктора Алана Блума.
— Не знаю, здесь ли он сегодня. Сейчас попробую вас соединить.
— Одну минуточку. Извините меня, я знаю его секретаршу, но, стыдно признаться, вылетело из головы, как ее зовут.
— Линда Кинг. Соединяю.
— Спасибо.
Трубку подняли только после восьмого звонка.
— Кабинет Линды Кинг.
— Линда? Здравствуйте.
— По субботам ее не бывает.
Собственно говоря, он так и предполагал.
— У меня к вам огромнейшая просьба. Это говорит Боб Гриер из издательства «Блейн энд Эдварде паблишинг компэни». Дело в том, что доктор Блум просил меня переслать один экземпляр книги «Психиатрия и закон» Уиллу Грэхему, а Линда должна была сообщить мне домашний адрес и телефон мистера Грэхема. Но я не дождался звонка от нее.
— Я здесь не работаю. Линда будет в понедельник, так что, пожалуйста…
— Милая моя, вы уж меня простите, но я должен отправить бандероль сегодня экспресс‑почтой, иначе я просто горю. А беспокоить доктора Блума мне не хочется, тем более что Линда, которая забыла мне позвонить, окажется в неловком положении.
Адрес наверняка у нее на столе. Взгляните, пожалуйста. Я с удовольствием спляшу на вашей свадьбе, если вы мне поможете.
— Здесь ничего такого нет.
— Посмотрите в ее рабочих записях. Там просто не может не быть его. Продиктуйте мне этот чертов адрес, и я не стану больше занимать ваше время.
— Как, вы говорите, его зовут?
— Грэхем. Уилл Грэхем.
— Есть домашний телефон: 305 Джей Л 5 — 7002.
— Это прекрасно, но отослать книгу нужно на его домашний адрес.
— Домашнего адреса я не могу найти.
— А что у вас есть?
— Тут написано только: ФБР—10, Пенсильвания, Вашингтон, округ Колумбия. Ага, вот еще: а/я 3680, Маратон, Флорида.
— Вы просто ангел. Благодарю вас.
— Пожалуйста. Всего доброго.
Теперь Лектер почувствовал себя гораздо лучше. Хорошо бы удивить Грэхема неожиданным телефонным звонком, подумал он. А если тот не научится себя вести, есть прекрасный способ поставить его на место: послать ему с доставкой на дом бандероль с вложенным туда мешочком для колостомии. Небольшой сувенир на память о прошлом.

Глава 9

В это время в семистах милях к юго‑западу оттуда Фрэнсис Долархайд стоял возле кассы кафетерия и ждал, пока принесут гамбургер. Кафетерий находился в кинофотолаборатории, Гейтвей, Сент‑Луис. Он скользнул безразличным взглядом по блюдам, выставленным на столике с подогревом и прикрытым прозрачной пленкой. Отпил глоток кофе из картонного стаканчика, который держал в руке.
В зал вошла молодая рыжеволосая женщина в белом халате. Она посмотрела на автомат со сладостями, заметила Долархайда и поджала губы. Помедлив, все же подошла к нему.
— Мистер Ди?
Долархайд обернулся. Выходя из затемненной лаборатории, он всегда надевал большие очки с красными стеклами. Взгляд женщины остановился на переносице очков.
— Давайте присядем на минутку. Я должна вам кое‑что сказать.
— В чем дело, Эйлин?
— Я очень сожалею, что все так случилось. Боб ужасно набрался и просто валял дурака. Он не хотел никого обидеть. Пожалуйста, присядем, очень прошу вас.
— М‑мм…
Долархайд избегал говорить такие слова, как «хорошо». У него были дефекты в речи, и звуки «ш» и «с» выходили шепеляво.
Они сели. Девушка нервно мяла в руках салфетку.
— Было так весело, и все были рады, что вы зашли, — сказала она. — Правда, правда, рады, хотя это и была такая неожиданность для нас. Но вы же знаете, что вытворяет Боб, как он может имитировать разные голоса. Ему бы на радио работать. В общем, он рассказывал анекдоты — бесподобно! — передразнивал знакомых. Лучше всего у него выходят всякие акценты, особенно негритянский. Ну и когда он изобразил… э… э… такую манеру речи, он не собирался насмехаться над вами. Он был до того пьян, что уже не соображал, кто там находится.
— Но они хохотали, а потом… потом нет.
Долархайд хотел сказать «перестали смеяться», но там были шипящие.
— Тогда‑то Боб и понял, что он перегнул палку.
— И тем не менее продолжал это делать.
— Да, знаю. — Она заставила себя перевести взгляд с измятой салфетки на его очки, как ни хотелось ей отвести глаза. — Я сама сказала ему, что это было неприлично, но он клянется, что сделал это не со зла. Он даже не сразу понял, что он натворил, а когда до него дошло, попытался обратить все в шутку. Вы сами видели, как он покраснел.
— Но он хотел… хотел, чтобы я подыграл ему, чтобы мы дуэтом…
— Потому он и вытащил вас в круг, хотел по‑дружески обнять вас. Он хотел, чтобы вы сами восприняли это как товарищескую шутку.
— Именно так я и понял, Эйлин.
— Он страшно переживает.
— Передайте ему, что я бы не хотел этого. Так и передайте. Тут, на работе, между нами все будет по‑прежнему. Да будь у меня такой талант, как у него, я бы только и делал, что шутил и пародировал коллег.
Долархайд старательно избегал слов с шипящими и свистящими.
— Неплохо было бы опять выпить, поговорить, и тогда он увидит, как я к нему…
— Хорошо, мистер Ди. Знаете, он очень ранимый человек, хоть и без конца шутит.
— Думаю, вы правы.
Последние слова Долархайда прозвучали неразборчиво. Сидя близко к собеседнику, он по привычке прижимал к носу указательный палец.
— Простите, что вы сказали?
— Вы для него, как ангел‑хранитель, Эйлин.
— Наверное, это так. Не думайте, будто он много пьет. Только по выходным. Вроде бы немного отойдет, расслабится, а тут обязательно позвонит его жена. Он строит всякие дурацкие рожи, если я с ней общаюсь, но я‑то вижу, что он переживает. Женщину не проведешь.
Она легонько похлопала Долархайда по руке, и несмотря на затемненные очки, заметила, как блеснули от этого прикосновения его глаза.
— Не обижайтесь, мистер Ди. Хорошо, что я поговорила с вами.
— Я тоже рад, Эйлин.
Он смотрел вслед удалявшейся девушке. С внутренней стороны на ее коленке заметил темный след от засоса. Он рассудил, и вполне резонно, что не слишком симпатичен Эйлин.
Найти человека, испытывающего к нему теплые чувства, очень и очень непросто.
В просторной, погруженной в прохладную темноту лаборатории пахло химикалиями. Фрэнсис Долархайд проверил концентрацию проявителя в бачке, через который ежечасно проходили сотни футов любительской пленки. Его главнейшей задачей было поддерживать оптимальную температуру состава и вовремя добавлять нужные компоненты, а затем, получив изображение хорошего качества, поместить пленку в сушильный шкаф. Помногу раз на день он приподнимал пленку за кончик и, держа ее над бачком, просматривал каждый кадр. В лаборатории стояла полная тишина. Долархайд приучил своих сотрудников молчать на рабочем месте, сам же изъяснялся с ними в основном при помощи жестов.
После окончания вечерней смены он ушел из лаборатории последним, задержавшись проявить, просушить и смонтировать собственную пленку.

Домой Долархайд добрался к десяти вечера. Он жил один в огромном доме, доставшемся ему в наследство от деда с бабкой. Дом стоял в конце покрытой гравием дорожки, которая пролегала через большой, запущенный яблоневый сад. Чтобы попасть домой из Сент‑Луиса, ему нужно было пересечь Миссури. Владелец сада переселился в другое место и давно не занимался им. Засохшие, скрюченные деревья темнели среди зеленеющей листвы. Сейчас, в конце июля, в саду стоял запах гниющих яблок. Днем там не давали проходу пчелы. Ближайшие дома находились в полумиле отсюда.
Возвращаясь, Долархайд первым делом совершал обход дома. Несколько лет назад к нему пытались забраться воры. Он включал свет, переходя из одной комнаты в другую. Случайный гость никогда не подумал бы, что Долархайд живет один. В гардеробе висела одежда стариков, на бабушкином туалетном столике лежали расчески с застрявшими в них пучками седых волос. На тумбочке возле кровати — бабушкина вставная челюсть в стаканчике, из которого давным‑давно испарилась вода. Бабушка умерла десять лет назад.
(Когда ее хоронили, распорядитель траурной церемонии попросил Долархайда принести искусственную челюсть старой леди. «Нет, закрывайте крышку», — ответил внук.) Убедившись, что в доме никого нет, Долархайд поднялся наверх, в ванную. Долго принимал душ, вымыл голову.
Облачившись в нейлоновое кимоно, очень мягкое на ощупь, он лег на узкую постель в комнате, которую занимал со времен детства. Фен, принадлежавший еще его бабушке, был снабжен прозрачным капюшоном. Он надел капюшон и, пока волосы сушились, полистал свежий иллюстрированный журнал.
Некоторые фотографии с особой изощренностью смаковали насилие и жестокость.
Он ощущал надвигающееся возбуждение. Повернув абажур ночника, направил свет на гравюру, висевшую перед ним. Это был Уильям Блейк — «Большой Красный Дракон и женщина, одетая в солнечный свет».
Эта картина, когда он увидел ее впервые, потрясла его воображение. Никогда прежде не встречал он произведения, более полно воплощавшего его собственное понимание прекрасного. Ему стало казаться, что Блейк заглянул ему в душу и подсмотрел там своего Красного Дракона. Одно время его терзали подозрения, что его самые страстные, затаенные желания излучают свечение, которое может быть заметно в темной фотолаборатории. Он боялся, что лучистая энергия его мыслей может быть зафиксирована на пленках, которые он проявляет. Тогда он решил затыкать уши ватой, удерживая поток мыслей внутри, но сообразил, что вата легко воспламеняется и заменил ее крученой проволокой, какая используется для чистки кухонной утвари. Расцарапав в кровь ушные раковины, перешел на тонкие полоски мягкого асбеста, срезанного с гладильной доски. Он скатывал асбест в маленькие шарики, которые постоянно носил в ушах.
Долгое время Красный Дракон олицетворял для него все на свете. Кроме него в жизни Долархайда не было ничего. Теперь появилось кое‑что еще. Он почувствовал приближение эрекции.
Ему хотелось растянуть удовольствие, но сейчас он не мог ждать. Он плотно задернул шторы на окнах в гостиной нижнего этажа. Установил проектор, повесил экран. Когда‑то, несмотря на возражения бабушки, его дед водрузил в гостиной громоздкое кресло с откидной спинкой. Долархайд любил лежать в этом кресле, подлокотник которого он сейчас обернул полотенцем.
Свет погашен. Долархайд, разлегшийся в уютном кресле, вполне мог находиться не в собственной погруженной в полумрак гостиной, а в любой точке пространства и времени. Укрепленный на потолке светильник‑вертушка разбрасывал разноцветные радужные брызги, скользившие по полу, стенам, по телу Долархайда. Он представлял себя несущимся в кабине космического корабля по безмолвным просторам Вселенной. Закрыв глаза, с наслаждением ощущал, как движутся по его коже пятна света. Открывал глаза, и мелькающие блики казались ему далекими огнями экзотических городов, которые проплывают под ним. Или над ним. Верх и низ поменялись местами. Светильник, нагреваясь, крутился все быстрей, и вот уже целый рой ярких светлячков облепил человека в кресле, наполнил всю комнату. Метеоритный дождь пролился на стены. Сам Долархайд превратился в комету, мчавшуюся где‑нибудь в созвездии Рака.
Свет не падал только на белый квадрат экрана, притемненного картонным щитом. В будущем он позволит себе вначале покурить, чтобы добиться еще большей остроты ощущений, но сегодня в этом нет нужды.
Нажатием кнопки он включил проектор. Экран покрылся рябью. Первый кадр! Серый Скотти навострил уши и стремглав бросился к двери кухни, дрожа от нетерпения и виляя обрубком хвоста. Быстрая смена кадра. Скотти трусит вдоль тротуара. Повернул голову, угрожающе зарычал.
На кухне появляется нагруженная покупками миссис Лидс. С улыбкой поправляет волосы. Вслед за ней вбегают дети.
Опять смена кадра. Слабо освещенная спальня Долархайда. Он стоит перед гравюрой, обнаженный. Лицо скрыто массивными защитными очками наподобие тех, что надевают хоккеисты во время матча. Крупный план. Руки. Он мастурбирует.
Танцующим шагом приближается к объективу, изображение становится расплывчатым. Он протягивает руку, устанавливая фокус, и его лицо заполняет весь экран, по которому пробегает дрожь. Видимость внезапно улучшается, когда все полотнище занимает рот Долархайда, изуродованный заячьей губой. Оскал кривых зубов демонстрирует чрезмерно большой язык. Рот наплывает все ближе, ближе. Темнота.
Сложности со съемкой следующей части очевидны.
Смазанные очертания фигур прыгают, сливаясь в огромное пятно. Яркий свет заливает экран. В кадре — смятая постель. Корчится истекающий кровью Лидс. Миссис Лидс, прикрывая глаза руками, силится подняться, ноги ее запутались в простынях. Камера делает скачок в сторону. Экран подернулся рябью. Наконец изображение выровнялось. Миссис Лидс лежит навзничь, ее ночная сорочка пропиталась кровью. Лидс зажимает горло руками, взгляд обезумел от ужаса и боли, глаза выкатились из орбит. Пленка словно оборвалась, но не более чем на пять секунд. Дальше шла финальная сцена.
Камера установлена на подставке. Теперь они все мертвы. Аудитория заняла свои места. Двое детей усажены у стены, лицом к постели. Третий привалился к стене напротив, погасший взгляд устремлен прямо на объектив. Мистер и миссис Лидс в своей постели, укрыты простынями. Мистер Лидс полулежит, прислонившись к изголовью кровати. Веревка, удерживающая его в этом положении, скрыта под одеялом, голова свесилась набок.
Слева появляется Долархайд и приближается к камере плавным, скользящим шагом, имитируя движения танцора с острова Бали. Обнаженный — кроме больших очков и перчаток на нем ничего нет, — он исполняет свой зловещий танец перед мертвыми зрителями, извиваясь и бесстыдно выставляя напоказ свое голое, измазанное кровью убитых, тело. Обойдя кровать, подступает к миссис Лидс. Ближе, еще ближе — и движением тореадора, картинно взмахивающего плащом, сбрасывает с нее простыню.
Просматривая эти кадры в гостиной старинного дома, Долархайд вспотел от напряжения. Он то плотоядно облизывал толстым языком изуродованную верхнюю губу, то сладострастно стонал, подстегивая возбуждение. Но даже в момент самого острого наслаждения он критическим взглядом профессионала отметил несовершенство заключительного эпизода. Долархайд нашел, что под конец художественное чутье ему изменило. Ну, что это? Самым непотребным образом повернулся к объективу голым задом и весь содрогается от животного наслаждения. Где драматические паузы, где постепенное нагнетание страсти? Ничего, кроме примитивного, грубого удовлетворения.
И все‑таки это великолепно. Просматривая пленку, он ощущал себя счастливым. Лучше этого, пожалуй, ему было только, когда он совершал все то, что было отснято в фильме.
Два наиболее досадных изъяна его фильма, как понял сейчас Долархайд, заключались в том, что ему не удалось запечатлеть сам процесс умирания, и в том, что в финале ему самому не доставало артистизма. Такая режиссура недостойна Красного Дракона.
Что ж, впереди у него еще много фильмов. Опыт приходит со временем, и тогда, быть может, он сумеет выдержать необходимую дистанцию между произведением искусства и его создателем даже в наиболее интимные моменты.
Он преодолеет несовершенство стиля. Ведь эти фильмы — дело всей его жизни.
Они будут жить даже тогда, когда не станет его самого.
Нужно торопиться. Пора выбирать следующий состав исполнителей для нового фильма.
Он уже отснял для себя копии нескольких любительских пленок о семейных вылазках на природу в День Независимости. К концу лета у него в лаборатории начинается запарка — потоком идут ленты, привезенные с отдыха отпускниками. Следующий пик заказов в День Благодарения, в конце ноября.
Заявки на проявление любительских фильмов стекались к нему ежедневно.

Глава 10

Самолет из Вашингтона в Бирмингем летел полупустым. Грэхем выбрал место у окна, так, чтобы рядом никого не было.
Он отказался от предложенного стюардессой засохшего бутерброда и разложил на откидном столе папку с делом Джекоби. На первой странице дела он выписал то, что было сходного между семьями Джекоби и Лидсов.
Обе семейные пары были примерно одного возраста, ближе к сорока. И у тех и у других — два сына и дочь. У Эдварда Джекоби был еще сын от первого брака, который в день убийства находился в общежитии своего колледжа.
В каждой семье супруги имели университетское образование. Жили в комфортабельных двухэтажных особняках, расположенных в зеленых пригородных районах. Миссис Джекоби и миссис Лидс отличались приятной внешностью. Далее, в той и в другой семье отчасти совпадал даже набор кредитных карточек и наименования журналов, которые они выписывали.
На этом сходство заканчивалось. Адвокат Чарлз Лидс специализировался по налоговым вопросам, Эдвард Джекоби работал инженером‑металлургом. Семейство из Атланты принадлежало к пресвитерианской конфессии, Джекоби посещали католическую церковь. Лидсы были уроженцами Атланты, Джекоби три месяца назад переехали в Бирмингем из Детройта.
«Случайность, случайность», стучало у Грэхема в висках, непрерывно и раздражающе, точно капали из водопроводного крана. Такие стандартные выражения, как «случайный выбор жертв» и «отсутствие явных мотивов» любили употреблять газетчики. Отчаянием бессилия веяло от этих слов, повторявшихся в полицейских протоколах.
Грэхем отдавал себе отчет в том, что эти выражения не соответствуют действительности — тот, кто совершает одно убийство за другим, выбирает свои жертвы не случайно. Человек, расправившийся с Джекоби и Лидсами, ощущал желание убить именно их. Возможно, он был знаком с ними — Грэхему хотелось надеяться, что это так, — но вполне вероятно, что он их не знал. В одном Грэхем был убежден: за некоторое время до случившегося преступник их где‑то видел. Он остановил свой выбор на этих людях, потому что какая‑то особенность их семейного уклада привлекла его внимание. И разгадку нужно искать в женщинах. Но что это было?
Обстоятельства преступлений совпадали не во всем.
Убийца застрелил Эдварда Джекоби, когда тот, разбуженный шумом, спускался по лестнице. Миссис Джекоби и ее дети скончались от выстрелов в голову, миссис Лидс получила смертельное ранение в живот. В обоих случаях стреляли из пистолета калибра девяти миллиметров с самодельным глушителем. На гильзах никаких отпечатков пальцев. Нож применялся лишь однажды, при нападении на Чарлза Лидса. По заключению доктора Принчи, нож был очень острый, с тонким лезвием, типа кухонного для разделки мяса.
Различны и способы вторжения в дом. У Джекоби взломана дверь внутреннего дворика, в случае Лидсов воспользовались стеклорезом.
Судя по бирмингемским фотографиям, в доме Лидсов было куда больше крови. Зато на стенах спальни Джекоби обнаружены пятна крови на высоте полутора футов от пола. В Бирмингеме у него тоже была аудитория! Самый тщательный дактилоскопический анализ в Бирмингеме не дал никаких результатов. Ни на телах жертв, ни на поверхностях их ногтей отпечатков пальцев не обнаружено.
И здесь, и там на месте преступления найдены идентичные светлые волосы, а также следы спермы и слюны одного и того же человека.
Грэхем прислонил фотографии счастливых, улыбающихся Лидсов и Джекоби к спинке кресла впереди и долго вглядывался в их лица.
Что же все‑таки притягивало этого маньяка к тем и к другим?
Грэхему очень хотелось верить, что существует некая общая причина, а если это так, то он должен ее обнаружить.
Иначе — новые выезды на очередное место преступления, новые следы Зубастого парии.
Грэхем заранее согласовал план своих действий с полицией Бирмингема. Из аэропорта он сообщил в управление о своем прибытии. Взял напрокат скромную машину.
Из кондиционера его обрызгало водой.
Первая остановка предстояла в бюро по продаже недвижимости на Деннисон‑авеню.
Сам его владелец, мистер Джиэн, высокий, лысоватый мужчина поспешил навстречу клиенту. Улыбка его несколько завяла, когда он увидел фэбээровское удостоверение Грэхема. Просьба детектива выдать ему ключ от дома Джекоби окончательно испортила настроение Джиэна.
— Там сегодня будут дежурить полицейские в форме? — обреченно спросил он.
— Понятия не имею.
— Только бы не это. Как раз сегодня должны приехать двое перспективных покупателей. Дом‑то ведь неплохой, людям он нравится. В прошлый четверг здесь была пара из Дулута. Пожилые, респектабельные супруги, всю жизнь мечтали перебраться на юг. Посмотрели дом, предварительно обсудили условия, в общем все складывалось как нельзя лучше, и на тебе — подкатывает полиция. Старички задали им пару вопросов, те ответили. Чуть ли не обзорную экскурсию по дому провели, не поленились даже показать, где чей труп лежал. Как вы считаете, что после этого скажут покупатели? А вот что: «Извините за беспокойство, мистер Джиэн». Я еще пытался распинаться перед ними, объяснял, как мы все переделали, и что тут теперь безопасно. Куда там. Заковыляли к своей машине, только их и видели.
— А какой‑нибудь одинокий мужчина не хотел посмотреть дом?
— Ко мне никто не обращался. Может быть, в других бюро есть информация. Впрочем, вряд ли. Полиция до сих пор не разрешает нам начать отделку дома. На прошлой неделе мы только закончили красить в комнатах. Понадобилось два, а где и три слоя краски, чтобы привести все это в божеский вид. Закончим отделочные работы снаружи, и будет картинка, а не дом.
— Но вы же не сможете оформить сделку, пока не вступит в силу завещание.
— Да, не могу совершить сделку до этого момента, но ведь я все равно сперва должен подготовить продажу. В конце концов люди, бывает, въезжают на основе частного соглашения, действующего до окончательного решения вопроса. Мне нужно заниматься делом. Бизнес есть бизнес, в нем не может быть перерывов.
— Кто был адвокатом мистера Джекоби?
— Байрон Меткаф, фирма «Меткаф и Барнс». Вы долго пробудете в доме?
— Пока не знаю.
— Бросьте там ключ в почтовый ящик, чтобы не заезжать сюда.
По дороге к Дому Джекоби Грэхема не покидало ощущение унылой безнадежности. Он предчувствовал, что здесь ему ничего не найти. Дом находился почти за городом, в районе, который совсем недавно вошел в границы Бирмингема. Ему пришлось остановиться на окружной магистрали и свериться с картой, прежде чем он обнаружил поворот на узкую боковую дорогу.
Прошло больше месяца с тех пор, как они погибли. Чем он в то время занимался? Монтировал пару дизелей в шестидесятипятифутовую лодку. Он представил себе, как дает знак машинисту крана Арьеге, чтобы тот взял пониже на полдюйма. Ближе к вечеру на пристань приходила Молли, и они втроем — Молли, Грэхем и Арьега — располагались под навесом на палубе лодки и с удовольствием ели больших креветок, которые приносила Молли, запивали их холодным пивом. Арьега рассказывал, как правильно чистить лангусту, и пальцем чертил нечто похожее на лангусту на усыпанной опилками палубе. Океан искрился в лучах заходящего солнца.
Рубашка Грэхема была забрызгана водой. Но это вода из кондиционера его машины, и сам он сейчас в Бирмингеме. Креветки и лангусты остались в прошлом. Справа от шоссе тянулась лесопарковая зона, заросли деревьев сменялись лужайками, на которых паслись коровы и козы. Слева от него раскинулся Стоунбридж, уютный, обжитой район. Элегантные особняки, дома состоятельных людей.
Табличку с надписью «Продается» он увидел издалека. Дом Джекоби оказался единственным строением по правую сторону дороги. Ореховые деревья, которыми была обсажена подъездная дорожка, пропитали своим липким соком ее гравиевое покрытие, хрустевшее под колесами машины. Рабочий, стоя на верхней ступеньке лестницы‑стремянки, прилаживал оконные решетки. Он помахал Грэхему рукой.
Раскидистое дубовое дерево с одной стороны почти полностью закрывало внутренний дворик, пол которого был выложен черепицей. Ночью это дерево целиком затеняет двор. Вот откуда через стеклянную дверь проник в дом Зубастый пария. Разбитую дверь заменили новой, алюминиевая коробка которой еще не успела потускнеть. С нее забыли снять ярлычок с названием фирмы‑производителя. Дверь защищала только что установленная чугунная решетка. Вход в подвальный этаж был также закреплен металлической обшивкой.
Грэхем вошел в дом. Ковровые дорожки скатаны… Спертый воздух. Его шаги эхом отдавались в пустом помещении.
В ванной уже повешены сверкающие зеркала взамен разбитых. В этих не отражались лица живших здесь людей и того, кто принес сюда смерть. В углу каждого зеркала — небольшое белесое пятнышко на месте фабричной наклейки. На полу в спальне хозяев скатанная в рулон штора. Грэхем присел на нее. За то время, что он просидел там без движения, солнечные лучи, проникавшие в комнату сквозь голые окна, переместились на одну половицу в глубь спальни.
Здесь нечего искать. Нечего.
Если бы он приехал сюда сразу после убийства Джекоби, возможно, Лидсы были бы живы. Он долго думал над этим, примеряясь к тяжести бремени, которое ему отныне предстояло нести.
Тяжесть не уменьшилась, когда он вышел из дома, постоял на открытом пространстве.
Грэхем держался в тени орешника. Устало опустив плечи и засунув руки в карманы, он рассматривал подъездную дорожку, выходившую на шоссе, которое огибало дом Джекоби.
Как добирался сюда Зубастый пария? Скорее всего на машине. В таком случае, где он ее оставил? Ночью без шума подъехать к дому по гравиевой дорожке невозможно. Так считал Грэхем, но в этом бирмингемские следователи не были с ним согласны.
Он прошел до конца узкого подъездного пути, который вывел его на асфальтированное шоссе. По обеим сторонам шоссе сплошные рытвины и канавы. Может быть, и можно спрятать машину в придорожном кустарнике со стороны, ближайшей к особняку Джекоби. Но только в том случае, если земля твердая и сухая.
Территория района Стоунбридж начиналась здесь, о чем говорил дорожный знак, установленный как раз напротив дома, в котором жила семья Джекоби. Этот же знак сообщал, что в районе имеется частная патрульная служба дорожного движения. Незнакомую машину тут заметят сразу же. Как и одинокого пешехода ночью. А поэтому к чертовой матери вариант насчет парковки в самом Стоунбридже.
Грэхем вернулся в дом. Телефон работал, и это было приятным сюрпризом. Он позвонил в бюро погоды и выяснил, что в день накануне убийства прошел сильный дождь, и толщина слоя осадков достигала трех дюймов. Следовательно, рвы по обочинам дороги были заполнены водой и раскисшей грязью, и Зубастый пария не смог бы съехать с автострады.
Грэхем прошелся вдоль выкрашенной в белый цвет ограды, которая привела его на зады садового участка Джекоби.
Вровень с ним с другой стороны ограды медленно брела по лужайке лошадь.
Он заметил углубление в земле и остановился. Здесь дети зарыли мертвую кошку. Обсуждая в полицейском управлении Атланты со Спрингфилдом подробности происшедшего, он почему‑то представил себе дворовые постройки белыми. Они оказались темно‑зелеными.
Дети завернули кошку в полотенце, поместили ее в коробку для обуви, а между лапами засунули цветок.
Грэхем положил руку на ограду, потерся лбом о тыльную сторону ладони.
Трогательный и печальный ритуал погребения домашнего любимца. Родители прячут мокрые глаза, не зная, уместно ли читать молитву. Дети переглядываются. Близость смерти заставляет их посерьезнеть. Первой склоняет голову девочка, за ней остальные. Лопата, которой они роют яму, больше самого высокого из них. Затем следует спор: попадет ли их кошка на небо к боженьке, или нет.
Внезапно Грэхема осенило: да, Зубастый пария не только разделался с кошкой, но он и наблюдал за детьми, когда они хоронили животное. Он вне всякого сомнения следил за ними, если у него была возможность. Не мог он наведываться сюда дважды: один раз, чтобы убить кошку, другой — чтобы покончить с хозяевами.
Нет, он приезжал только один раз. Убил кошку и ждал, пока дети ее найдут.
Сейчас уже невозможно узнать, где именно они наткнулись на мертвое животное. Полиции не удалось отыскать ни одного человека, который бы разговаривал с Джекоби во второй половине того дня, то есть часов за восемь‑десять до их гибели.
Как же приехал сюда Зубастый пария и где он скрывался?
Сразу за оградой начинались заросли кустарника в высоту человеческого роста, переходившие в самый настоящий лес. Из заднего кармана брюк Грэхем достал измятую карту, приложив к забору, разгладил ее. Сразу позади участка Джекоби действительно начинался лес, протянувшийся на четверть мили. За ним была видна узкая дорога, проложенная параллельно той, что проходила прямо перед домом.
Грэхем сел в машину и возвратился на шоссе, замеряя расстояние от дома. Затем поехал на юг и нашел поворот на ту дорогу, которая, как было указано на карте, шла параллельно, отделенная от участка Джекоби лесом. Он медленно ехал, сверяясь по спидометру, пока не убедился, что находится на прямой с домом, который загораживал лес.
Дорога привела его в район‑новостройку для жителей с доходом ниже среднего. Этот квартал, видимо, появился здесь совсем недавно — его еще не успели нанести на карту штата. Он оставил машину на стоянке, где преобладали старые обшарпанные машины.
На пустыре играли в баскетбол чернокожие мальчишки. Грэхем наблюдал за ними, прислонившись к своей машине.
Больше всего ему хотелось сбросить пиджак, однако нельзя же привлекать к себе любопытные взгляды всех встречных — на поясе у него фотокамера и кольт сорок четвертого калибра.
В одной команде было восемь человек, в другой одиннадцать. Процесс судейства осуществлялся коллективно, дружными криками.
Один из самых маленьких игроков в пылу схватки вытолкнутый с поля, с ревом побежал домой, но вскоре появился снова, подкрепляя силы пирожком, и нырнул в самую гущу схватки.
Азартный рев, глухой стук мяча, напомнившие Грэхему о собственном детстве, подняли его настроение. У этих ребят мяч и единственные ворота без сетки. Он вдруг вспомнил, как много вещей было у Лидсов. Да и у Джекоби тоже. В рапорте бирмингемского следователя упоминались лодки, спортивное снаряжение, походные принадлежности, камеры, спортивные ружья, удочки. Это обстоятельство, между прочим, тоже объединяло погибших.
Но стоило ему подумать, как жили Джекоби и Лидсы, и в памяти возникли картины их убийства. Ему расхотелось наблюдать за игрой. Тяжело вздохнув, он вошел под сень леса, начинавшегося через дорогу.
Густой подлесок на опушке сосновой рощи заметно поредел, когда Грэхем углубился в заросли. Ноги утопали в мягком ковре хвои. Теплый, душистый воздух был неподвижен. Голубые сойки криками оповещали обитателей этого тихого уголка о приближении человека.
К пересохшему руслу ручья вел пологий спуск. Сосновый бор сменился редкими кипарисовыми деревьями. На красной глинистой почве отпечатались следы енотов и мышей‑полевок. Он обратил внимание на следы людей. Взрослые и детские. Они затвердели, потому что после дождей наступила сушь.
Миновав высохший ручей, Грэхем начал подниматься по песчаному склону, поросшему мхом. Полоса хвойного леса продолжалась. Идти по жаре становилось все труднее. Через некоторое время он увидел просвет между деревьями. Вскоре показался верхний этаж дома Джекоби.
Грэхем стоял у задней калитки и глядел во двор.
Скорее всего, Зубастый пария припарковал машину в квартале для бедных и, пройдя лесом, подобрался к дому сзади. Заманить кошку в кусты и придушить ее — минутное дело. Грэхем живо представил себе, как убийца, зажав в руках бездыханного зверька, подкрадывается к забору под прикрытием кустарника и перебрасывает его во двор…
Делает он это днем, потому что в сумерках дети не смогли бы обнаружить кошку и похоронить ее.
А ему непременно нужно видеть, как они будут ее хоронить. Неужели этот субъект проторчал на жаре весь остаток дня? Он не стал бы прятаться возле забора, иначе бы его могли заметить из дома. Так что он наблюдал за домом из‑за нагретых солнцем кустов? Нет, ясное дело, он вернулся в лес. Грэхем тоже сделал именно так.
В бирмингемской полиции не идиоты служат. По примятым веткам Грэхем видел, как тщательно полицейские обследовали прилегавший к дому участок лесного массива. Но ведь это было до того, как нашли задушенную кошку. Значит, они искали все, что угодно — следы, вещественные доказательства, но только не то, что нужно. А искать нужно было наблюдательный пункт.
Грэхем углубился в лес на несколько ярдов, не теряя из виду дом, и попытался определить наиболее удачную наблюдательную позицию.
Он выбрал самое высокое место и стал спускаться по пологому склону.
Прошло больше часа прежде чем его взгляд привлек маленький блестящий предмет на земле. Он тут же потерял его, но вскоре опять нашел.
Это было колечко, которое крепится на крышке жестяной банки с прохладительным напитком. Оно валялось среди опавших листьев у корней могучего вяза.
Грэхем заметил блестящую точку с расстояния восьми футов, но подходить ближе не спешил. Минут пять он не сводил внимательного взгляда с клочка земли, на котором поджидала его заветная улика, а потом не спеша побрел к вязу, аккуратно отводя ветки и осторожно ступая по узенькой тропке, чтобы не наследить, не нарушить первоначальную картину. Осмотрел слой прошлогодних листьев вокруг дерева. Следов не было». Зато чуть поодаль от алюминиевого колечка муравьи облепили огрызок яблока, из которого птицы уже выклевали зернышки. Еще минут десять Грэхем простоял без движения. Потом плюхнулся на землю и уперся спиной в ствол дерева. И почувствовал, как гудят ноги.
Над его головой в полосе солнечного света клубился столб мошкары, жирная гусеница ползла по обратной стороне листа под самым его носом.
К невысокому сучку дерева прилип комок засохшей, красноватой глины с берега ручья. На этот сучок опирался, каблук ботинка человека.
Грэхем повесил пиджак на ветку и полез на дерево с противоположной стороны. Он то и дело поглядывал из‑за шишковатого ствола на засохший кусочек глины, словно боясь, что он возьмет и исчезнет. Поднявшись футов на тридцать, он взглянул в сторону дома, находившегося в ста семидесяти пяти ярдах от него. С этого расстояния, да еще сверху, дом казался совсем другим. Ярко пламенела красная черепичная крыша, накаленная солнцем. Отсюда был как на ладони весь участок позади дома. В хороший полевой бинокль можно разглядеть выражение на лице человека.
Вдалеке шумело шоссе, где‑то лаяла собака. Потом все звуки заглушил стрекот цикады над ухом.
Чуть выше от ствола отходила под прямым углом толстая, крепкая ветка. Он подтянулся на ней. На уровне его щеки между основанием ветки и стволом дерева застряла жестянка из‑под прохладительного напитка.
— Дорогая ты моя, любимая, — прошептал Грэхем и потерся лицом о кору. — Ну, иди же ко мне.
Впрочем, банку сюда могли засунуть и дети.
Он взобрался еще выше, чтобы рассмотреть банку сверху. Ему бросился в глаза голый квадратик на поверхности толстой ветки, с которой содрали кору. На зеленоватом кусочке древесины размером с игральную карту был вырезан знак.
Знак вырезали старательно, очень острым ножом. Ребенку такое явно не под силу.
Грэхем сделал несколько снимков этого знака. Дом и окружающие его строения просматривались с этой ветки просто отлично, но тот, кто наблюдал отсюда, постарался улучшить обзор и обрезал торчавшие сверху ветви. Срезы были чуть расплющены, волокна древесины сморщились.
Грэхем посмотрел вниз. Если бы отрезанные ветки валялись на земле, он бы заметил их раньше, но они запутались в листве над самой землей.
В лаборатории потребуются оба конца среза, чтобы определить длину и ширину лезвия. Значит, придется вернуться сюда и спилить обрубки. Он сфотографировал их, бормоча себе под нос:
— Вот как все было: ты задушил кошку, после этого забрался на дерево. Наблюдал за детьми, игравшими во дворе, и коротал время, выстругивая свою отметину и предаваясь мечтаниям. Стемнело, в окнах загорелся свет, опустились шторы. Прошло еще какое‑то время, и окна погасли одно за другим. Ты для верности подождал еще немного, а потом слез с дерева и направился к дому. Так, неуловимый ты мой? Спуститься отсюда с фонариком, да еще при свете луны, проще простого.
Для самого Грэхема спуск оказался труднее. Просунув в отверстие банки длинную ветку, он осторожно снял ее и, зажав в зубах прутик с насаженной на него банкой, медленно спускался вниз.
Вернувшись в квартал новостройки, Грэхем увидел, что слой пыли на капоте его машины украшает надпись «Левой — придурок». Высота надписи над уровнем земли свидетельствовала о том, что даже самое юное поколение этого квартала бедноты овладело азами грамоты.
Интересно, что они вывели на машине Зубастого парию?
Грэхем сидел в машине, вглядываясь в окна многоэтажек. Их здесь было несколько десятков. Вполне возможно, что кому‑то из жителей запомнился незнакомый белый человек, который крутился на стоянке поздно ночью. Правда, с тех пор прошел уже целый месяц, но все равно опросить жильцов домов, чьи квартиры выходят окнами на стоянку, не мешает. И чем скорее, тем лучше. И в этом ему должна оказать помощь полиция Бирмингема.
Он преодолел искушение тут же отправить найденную банку Джимми Прайсу в Вашингтон, понимая, что ему никак не обойтись без содействия местной полиции. А потому стоит поделиться с ними своим открытием. Пусть займутся дактилоскопическим анализом. Может, повезет, тем более, что особой квалификации здесь не требуется. Другое дело — выявить скрытые отпечатки, оставленные на железе едким потом. Это уже высший пилотаж, и Прайс сможет проделать это даже после того, как банку обработают бирмингемские эксперты. Лишь бы голыми руками за нее не хватались. Он понимал, что правильнее всего в сложившейся ситуации отдать улику в распоряжение здешних сыщиков. Зато как ухватятся в Центре документальных исследований ФБР за эту надпись вырезанную на коре. Увеличенные снимки размножат, раздадут всем сотрудникам и начнут копать.
Из дома Джекоби Грэхем связался по телефону с отделом по расследованию убийств бирмингемского управления. Полицейские подкатили к дому в тот самый момент, когда Джиэн показывал здание перспективным покупателям.

Глава 11

Эйлин читала статью «Гнилье вместо хлеба» в «Отечественных сплетнях», когда в кафетерий вошел Долархайд. Девушка с отсутствующим видом выедала начинку сэндвича; с рыбным салатом.
Глаза Долархайда, скрытые очками темно‑красного стекла, пробежались по заголовкам первой страницы: «Сенсация: обнаружено тайное любовное гнездышко Элвиса!», «Потрясающий прорыв в области медицины во благо страдающим раком!» и «Каннибал Ганнибалович помогает властям. Полицейские, расследующие убийства Зубастого парию идут на поклон к своему заклятому врагу».
Он постоял у окна, повернувшись спиной к залу и отпивая кофе, пока не услышал, как Эйлин поднялась со своего места. Она бросила поднос в контейнер для использованной посуды, и если бы Долархайд стремительным движением не коснулся ее плеча, номер «Отечественных сплетен» последовал бы туда же.
— Простите, Эйлин, можно попросить у вас газету?
— Ради Бога, мистер Ди. Я ее только из‑за гороскопов и покупаю.
Заперев дверь своей лаборатории, Долархайд разложил на столе газету, опубликовавшую на обоих разворотах два больших материала Фредди Лаундса. Большая статья посвящалась захватывающим подробностям убийства Джекоби и Лидсов. Поскольку детали преступлений полиция сохраняла в секрете, Лаундс восполнял недостаток конкретных данных с помощью собственного необузданного воображения. Долархайд нашел изложенную им версию бездарной.
Вторая статья оказалась более интересной:

«Маньяк‑убийца консультирует полицейского, которого когда‑то едва не прикончил Фредди Лаундс. 
Чезапик, Мэриленд. Асы из ФБР забуксовали в деле Зубастого парии, психически ненормального убийцы, от рук которого уже погибли две семьи в Бирмингеме и Атланте. Сознавая собственное бессилие, фэбээровцы обратились за помощью к одному из самых чудовищных преступников, отбывающих в данный момент пожизненное заключение.
Доктор Ганнибал Лектер, о чьих зверствах, заставляющих кровь стыть в жилах, мы рассказывали на страницах нашей газеты три года назад, на этой неделе, не выходя из своей камеры в отделении для особо опасных преступников, давал консультацию Уильяму Грэхему, принадлежащему к элите следователей ФБР.
Любопытно отметить, что сам Грэхем некоторое время тому назад едва не погиб при аресте Лектера. Грэхема уговорили вернуться на работу из преждевременной отставки и поручили возглавить следствие по делу Зубастого парии.
Что же происходило за закрытыми во всех смыслах дверями на этой волнующей встрече двух смертельных врагов? Чего добивался полицейский от Лектера?
Как сказал нашему корреспонденту один высокопоставленный чиновник ФБР, «по своему калибру они один другого стоят». Чьи умственные способности он все‑таки оценил бы выше?
Матерого убийцы‑садиста и одновременно врача психиатра Лектера или Грэхема?
Наша газета располагает информацией о том, что ранее Грэхему, бывшему преподавателю судебной экспертизы в Академии ФБР, Квантико, приходилось находиться на излечении… в психиатрической клинике.
Руководство ФБР отказалось прокомментировать, как могло случиться, что человек, явно психически неуравновешенный, назначен ведущим специалистом по делу национальной значимости.
Диагноз, по поводу которого Грэхем лечился в психиатрической клинике, остается неизвестным. Однако один из бывших сотрудников этой клиники охарактеризовал его как «состояние глубочайшей депрессии».
Гармон Ивэнс, в то время работавший в Военно‑морском госпитале, Бетесда, рассказал, что Грэхем был доставлен в психиатрическое отделение госпиталя вскоре после того, как застрелил Гаррета Джекоба Хоббса, по кличке «миннесотский стервятник». Прицельным выстрелом Грэхема в 1975 году был положен конец восьмимесячному террору Хоббса в Миннеаполисе.
Ивэнс вспоминает, что Грэхем был крайне подавлен и в течение первой недели пребывания в больнице отказывался принимать пищу и разговаривать Уилл Грэхем не состоит в штате ФБР.
Комментаторы объясняют этот факт строгостью отборочного тестирования в ФБР, в процессе которого обнаруживаются любые отклонения от психической нормы.
По данным, полученным в ФБР, Грэхем начинал свою карьеру в научно‑исследовательских подразделениях этой организации. Добившись выдающихся успехов не только в области теории, но и в практике расследования, где выступал в качестве следователя по особо важным делам, Уилл Грэхем был приглашен на преподавательскую работу в Академию ФБР.
Согласно досье Уилла Грэхема, подготовленного нашей газетой, его карьера началась в отделе тяжких преступлений полицейского управления Нового Орлеана, откуда он поступил в аспирантуру судебной экспертизы на соответствующий факультет Университета Джорджа Вашингтона.
Любопытное суждение высказал один из офицеров полиции Нового Орлеана, в те годы служивший вместе с Грэхемом: «Да, он ушел в отставку, но для людей из ФБР очень важно знать, что он находится под боком. Знаете, это все равно что королевская кобра, которая почти никогда не появляется из своей норы, но все в округе знают, где она прячется, и всем доподлинно известно, что по ночам она уничтожает мокасиновых змей».

Доктор Лектер приговорен к пожизненному заключению. Если его когда‑либо признают вменяемым ему придется предстать перед судом по обвинению в девяти убийствах с отягчающими обстоятельствами.
По словам адвоката, Лектер проводит время за работой. Он пишет научные статьи для специальных журналов и ведет обширную переписку с кое‑кем из светил психиатрии.

Долархайд закончил чтение и стал рассматривать фотографии. На одной был снят Лектер в момент ареста, прижатый к борту полицейской машины. Другая была той самой фотографией Грэхема, которую сделал Лаундс у входа в тюремный госпиталь для душевнобольных. Венчала сенсационный материал маленькая фотография автора репортажа, Фредди Лаундса.
Долархайд долго изучал снимки, потом провел кончиком пальца по шероховатой поверхности газеты. Его указательный палец был испачкан чернилами, он облизнул его и вытер салфеткой. Только после этого принялся делать вырезки из газеты.
По дороге домой Долархайд купил рулон особой туалетной бумаги, быстро растворимой в воде, какую используют на кораблях. Заехал в аптеку и приобрел ингалятор.
Его слегка лихорадило, но в общем он чувствовал себя неплохо. Долархайд постоянно страдал от насморка и воспалительных процессов в горле, как это часто бывает с людьми, которые после оперативного вмешательства в области носоглотки лишаются волосяного покрова на слизистой носа.
Он проторчал минут десять в пробке на мосту через Миссури, но это не ухудшило его настроения. В машине работал кондиционер. Откинувшись на ковровую подушку Долархайд с удовольствием слушал «Музыку на воде» Генделя, доносившуюся из стереоколонки. Он то постукивал пальцами по рулю в такт музыке, то поглаживал распухший, воспаленный нос.
На параллельной полосе автострады стояла машина с откидным верхом, в которой сидели две молодые женщины. Обе в шортах и блузках, полы которых были завязаны под грудью. Они казались усталыми и раздраженно щурились от солнца. Та, что сидела на пассажирском месте, положила ноги на приборную доску, и от этой согнутой позы на животе у нее обозначились две складки. Долархайд впился взглядом в темный след засоса на внутренней поверхности ее бедра. Женщина почувствовала себя неудобно, выпрямилась и опустила ноги. У нее было недовольное выражение лица. Она что‑то сказала своей приятельнице, сидевшей за рулем. Обе смотрели прямо перед собой, но Долархайд знал, что они говорят о нем. Его это нисколько не задело. Как приятно ощущать, что ты неизмеримо выше мелких житейских уколов. Раньше он был бы вне себя. Теперь же в нем появилось незнакомое дотоле чувство собственного достоинства.
Музыка ласкала слух.
Машины впереди него тронулись с места. Скорее домой! Соседняя дорожка была все еще заблокирована. Одной рукой он повернул руль, другой опустил оконное стекло.
Как следует откашлялся и плюнул сгустком зеленоватой мокроты, целясь в женщину, сидевшую ближе к нему. Плевок попал ей на живот, чуть пониже пупка.
Надрывный визг, смешанный с грязной руганью, понесся вслед черной машине Долархайда, заглушая музыку Генделя.

Альбому, в котором Долархайд хранил свою коллекцию, была, по крайней мере, сотня лет. Огромных размеров гроссбух, переплетенный в черную кожу, с окованными медью углами, хранился на рабочем столике в запертой кладовке верхнего этажа. Долархайд увидел его на распродаже имущества одной обанкротившейся типографии, и с первого взгляда понял, что это его вещь.
Приняв душ и облачившись в кимоно, он открыл кладовку и выкатил столик с альбомом. Толстый фолиант занял свое место под гравюрой, изображавшей Красного Дракона. Долархайд удобно устроился в кресле и открыл альбом. В нос ударил запах изъеденной временем бумаги.
На первой странице он вывел большими буквами слова Апокалипсиса: «Вот, Большой Красный Дракон…» Самый первый экспонат его коллекции, в отличие от всех остальных, не был подклеен к плотным картонным листам, а просто засунут между страницами. На пожелтевшей фотографии маленький Долархайд снят с бабушкой на ступеньках их дома. Мальчишка вцепился в бабушкину юбку. Пожилая леди держится очень прямо, руки скрещены на груди.
Долархайд, не глядя, перевернул страницу, будто снимок не имел к нему никакого отношения и уж тем более не интересовал его.
Он просмотрел собранные в альбоме газетные вырезки. Самые ранние из них сообщали об исчезновении пожилых женщин в Сент‑Луисе и Толедо. Место между вырезками заполняли комментарии Долархайда, сделанные тонким, изящным почерком, напоминавшим почерк Уильяма Блей‑ка, которым были подписаны его гравюры.
К полям страниц крепились высохшие полоски скальпов с развевающимися волосами — точно фантастические кометы, залетевшие в Книгу Судеб.
Специальный раздел был посвящен газетным материалам об убийстве Джекоби и Лидсов. В кармашках на соответствующих страницах помещались отснятые им слайды и фильмы.
До сообщения об убийстве в Атланте кличка «Зубастый пария» не проникала в прессу. Во всех вырезках, касающихся убийства Лидсов, это прозвище было подчеркнуто жирной красной чертой. Теперь Долархайд сердито прошелся красным фломастером по новым вырезкам.
Для статьи из «Отечественных сплетен» он отведет отдельную страницу, хотя для этого ее придется еще немного подрезать. Стоит ли вклеивать снимок Грэхема?
Слова «… Для душевнобольных», сопровождавшие снимок, покоробил Долархайда, которому всегда было неприятно упоминание о местах заточения. Лицо Грэхема ничего не говорило ему. Пока он отложил фотографию в сторону.
Но Лектор… Лектер другое дело, хотя это, конечно, не лучший снимок доктора. О, в коллекции Долархайда были и другие его снимки. Он достал из шкафа коробку с фотографиями. Вот эта появилась в газетах сразу после ареста Лектора. Как выразительны его глаза! Впрочем, и этот снимок по‑настоящему недостоин доктора. По мнению Долархайда, наиболее полно смог бы выразить облик Лектера, его сокровенную суть, портрет в стиле придворной живописи позднего Возрождения. Ведь только Лектеру дано понять и оценить по достоинству все величие и славу Преображения Долархайда.
Долархайд чутьем угадывал, что Лектер, как и он, знает, что жалкие людишки, которые, умирая, способствуют твоему Преображению, всего лишь химеры. Глубочайшее заблуждение считать, что они как и ты состоят из плоти. Нет, они лишь призрачное свечение, воздух, цвет, звуки и так далее. И все это перестает существовать, когда ты переводишь их в иное состояние. Они лопаются, как воздушные шары, наполненные краской. Только для Великого Преображения и потребны их ничтожные жизни, за которые они так цепляются, ползая у него в ногах.
Долархайд научился переносить их вопли как нечто, неизбежно сопутствовавшее его Преображению, как мирится скульптор с тем, что, работая, вечно обсыпан каменной крошкой и пылью.
Лектер понимает, что их дыхание и кровь — единственные элементы в природе, способные питать его Преображение. Источником света является горение, а кровь и плоть людей ляжет на алтарь его Преображения.
Как хорошо было бы встретиться и поговорить с Лектером, обменяться впечатлениями, знакомыми лишь им обоим, испытать блаженство единения мыслей и чувств. Лектер узнает его, подобно тому, как Иоанн Креститель узнал идущего за ним. Он воцарится на пьедестале, воздвигнутом Лектором, как в «Апокалипсисе» Блейка Дракон воцарился на магическом числе 666. И, когда умирая, Лектер в последнем вздохе сольется с Драконом, он, Долархайд, должен запечатлеть на пленке этот священный акт.
Долархайд надел резиновые перчатки и подошел к письменному столу. Он сорвал с купленного им рулона туалетной бумаги верхний слой и выбросил его. Затем оторвал еще полосу и сел за письмо Лектеру, аккуратно придерживая левой рукой тонкую бумагу.
По тому, как человек говорит — никогда нельзя наверняка судить, как он пишет. Речь Долархайда была неуклюжей и нескладной из‑за его физических недостатков, подлинных и мнимых. А потому контраст между его речью и манерой письма был разителен. Но ему все равно казалось, что самое главное так и не удастся выразить на бумаге.
Он мечтал получить ответ от доктора. Лектор должен подать ему какой‑то знак, прежде чем он отважится поведать ему о главном.
Но как переслать письмо? Он порылся в коробке с вырезками о Лекторе, в который раз их перечитал, и внезапно ему в голову пришла простая мысль.
Он закончил письмо. Перечитал его, и оно показалось ему чересчур робким и неуверенным. Подписался «Горячий поклонник».
Несколько секунд размышлял над этой подписью. Да, так и есть — горячий поклонник. Он гордо выпятил подбородок.
Рукой в перчатке он вынул изо рта зубной протез и положил его перед собой.
Верхняя челюсть имела весьма необычный вид. Сами зубы были ни чем не примечательны: белые, ровные, но ярко‑розовая пластмассовая десна своими шишковатыми выпуклостями и впадинами воспроизводила строение его челюсти. Гибкая пластина с подвижным клапаном наверху позволяла ему при разговоре закрывать мягкое небо.
Он подвинул к себе небольшой футлярчик. Там находился еще один протез. Пластина для прикрытия мягкого неба на этом отсутствовала, хотя форма десны была такой же бугристой. Темные пятна засохшей у корней зубов крови издавали тошнотворный запах. Этот протез был точной копией бабушкиной искусственной челюсти, лежавшей в стаканчике возле ее постели.
Ноздри Долархайда затрепетали, учуяв запах крови. Растянув губы, он вставил протез, провел языком по зубам. Потом сложил письмо и сжал его в зубах. Когда развернул сложенный листок, подпись «Горячий поклонник» обрамлял овальный след прикуса, его личная печать, скрепленная кровью.

Глава 12

Ровно в пять часов вечера адвокат Байрон Меткаф снял галстук, приготовил себе выпить и водрузил ноги на стол.
— Вы на самом деле не хотите?
— Как‑нибудь в другой раз, — ответил Грэхем, обирая с обшлагов колючки и радуясь уже хотя бы тому, что кондиционер в помещении работает прилично.
— Семью Джекоби я знал плохо, — сказал Меткаф. — Они перебрались в Бирмингем всего три месяца назад. Мы с женой раза два заходили к ним на коктейль. Когда они сюда только переехали, Эд Джекоби обратился ко мне с просьбой переделать завещание. Так мы и познакомились.
— Но вы, если я не ошибаюсь, являетесь исполнителем его воли.
— Да, именно так. Вначале исполнителем своей воли он назвал жену, я был назван вторым на случай ее смерти или недееспособности. У него еще есть брат в Филадельфии, но у меня впечатление, что они никогда не были особенно близки.
— Вы были помощником прокурора округа.
— Да, с шестьдесят восьмого по семьдесят второй. В семьдесят втором выдвинул свою кандидатуру на место окружного прокурора, но не прошел, хотя и не добрал самую малость. Но теперь не жалею.
— Как вы представляете себе картину случившегося, мистер Меткаф?
— В первую очередь я подумал о Джозефе Яблонски, профсоюзном лидере.
Грэхем кивнул.
— В этом случае у преступления есть мотив — борьба за власть, но все решили замаскировать под нападение маньяка. Мы с Джерри Эстриджем из аппарата окружного прокурора основательно покопались в архиве Эда Джекоби, перевернули каждую бумажку.
Ничего. Получается, что особой выгоды от смерти Эда не было никому.
Зарабатывал он, конечно, немало, да еще шли проценты с нескольких патентов, но деньги в семье тратились так же легко, как зарабатывались. По завещанию все должно было отойти его жене, детям оставался небольшой участок земли в Калифорнии. Незначительный капитал предназначался для оплаты учебы старшего сына, того, который остался в живых. Денег там хватит года на три, но к этому времени он еще не закончит университет.
— Найлс Джекоби.
— Ага. Парень здорово доставал Эда. Он жил в Калифорнии со своей матерью, первой женой Эда. Попался на краже. По‑моему, мать тоже ведет легкомысленную жизнь. В прошлом году Эд ездил туда, разбирался с парнем. Привез его в Бирмингем, устроил в школу, пытался сблизить с семьей, но парень ни в какую. Обижал младших детей, устроил всей семье такую веселую жизнь, что миссис Джекоби не выдержала, и мальчишку определили в школьное общежитие.
— Где он находился?
Меткаф сощурился.
— Вечером двадцать восьмого июня? Полиция этим уже интересовалась, да и я проверял. Он пошел в кино, потом возвратился в общежитие. Подтверждается стопроцентно. Да и кровь у него другой группы. Простите, мистер Грэхем, через полчаса мне нужно заехать за женой. Если хотите, мы можем продолжить наш разговор завтра. Что бы вы еще хотели узнать?
— Хорошо бы взглянуть на личные вещи семьи Джекоби. Дневники, письма, фотографии и так далее.
— Боюсь, вам не повезло: почти все бумаги сгорели во время пожара в Детройте. Это случилось еще до того, как они переехали сюда. Но не думайте, здесь нет ничего подозрительного. Эд что‑то сваривал в подвале, искры попали в банки с красителями, которые он хранил там, и дом загорелся. Знаете что? Могу вам показать некоторые личные письма. Они вместе с ценными вещами находятся в банке, но, по‑моему, дневников там нет. Все остальное изъято полицией. Может семейные фотографии есть у Найлса, хотя навряд ли. Давайте договоримся следующим образом: утром в половине десятого я должен быть в суде, по дороге я завезу вас в банк, и вы, не торопясь, покопаетесь в сейфе, а на обратном пути я за вами заеду.
— Идет. Но у меня есть к вам еще одна просьба. Мне нужны абсолютно все материалы, имеющие отношение к завещанию, вся переписка, связанная с ним. В особенности, если возникают спорные вопросы.
— В прокуратуре Атланты меня просили о том же caмом. Видимо, хотят сопоставить с завещанием Лидсов, — ответил Меткаф.
— И тем не менее я хотел бы иметь собственные копии всех документов.
— О'кей. Мне нетрудно сделать это и для вас. Надеюсь, вы не считаете всерьез, что тут корыстные мотивы?
— Нет, ничего подобного я не думаю. Просто надеюсь, что и здесь и в Атланте в конце концов выплывет одно и то же имя.
— Хотелось бы надеяться.
Школьный интернат размещался в четырех тесных домишках, торчавших по углам прямоугольной площадки, заваленной всевозможным мусором. В момент появления Грэхема на школьной территории состязание меломанов за господство личных вкусов в местном эфире достигло апогея. Стереодинамики, вынесенные на длинные, опоясывающие здания балконы яростно выплескивали потоки звуков. С одного края площадки ревела группа «Кисе». Оппоненты на противоположном конце площадки пытались заглушить противников «Увертюрой 1812 года». Откуда‑то сбросили шарик, наполненный водой, который шлепнулся в десяти футах от Грэхема.
Он нырнул под натянутую перед домом веревку, на которой сушилось белье, перешагнул через валявшийся у двери велосипед и направился в блок, одним из обитателей которого был Найлс Джекоби. Прошел общую комнату и остановился у приоткрытой двери в спальню, откуда ревел рок. Постучал.
Ответа не было.
Он толкнул дверь. Долговязый прыщавый парень сидел с ногами на кровати и с присвистом посасывал длиннющую трубку. На другой постели лежала девица в джинсах.
Парень мотнул головой в сторону вошедшего. Мыслительный процесс требовал от него гигантского напряжения.
— Мне нужен Найлс Джекоби.
Парень не понимал, чего хочет Грэхем. Тому пришлось вырубить магнитофон.
— Я ищу Найлса Джекоби.
— Не встревай, мужик, видишь, я делаю ингаляцию. Астма проклятая замучила. Тебя что, стучать не научили?
— Где Найлс Джекоби?
— А хрен его знает где. На кой он тебе?
Грэхем продемонстрировал бляху сотрудника ФБР.
— Напряги мозги. Где он?
— Трам‑тарарам! — изрекла девица.
— Чертова трава! Слушай, мужик, я сейчас языком не ворочаю. Сам видишь.
— Ничего, разговоришься. Где Джекоби?
Девица оказалась сообразительнее.
— Сейчас узнаю, — пробормотала она и шмыгнула за дверь.
Грэхем подождал, пока она прошлась по всем комнатам этажа.
Единственным предметом в этой комнате, напоминавшим о родных Найлса Джекоби, была семейная фотография на шкафчике перед зеркалом. Грэхем снял с нее запотевший стакан со льдом, протер влажное пятно на снимке обшлагом рукава.
Девица возвратилась.
— Попробуйте зайти в «Злющую змею», — сказала она.
Выкрашенные в мрачно зеленый цвет окна бара «Злющая змея» выходили на улицу. Транспорт на стоянке возле бара собрался самый разнообразный. Здесь стояли неуклюжие грузовики, казавшиеся кургузыми без своих длинных прицепов, рядом с ними прилепились крохотные, почти игрушечные, легковушки, старые «доджи» и «шевроле» и четыре новеньких «харли‑дэвидсона».
Кондиционер над входом отфыркивался брызгами. Грэхем быстро проскочил под ним и вошел в зал. Было душно, пахло дезинфекцией. Барменша, рослая, могучего сложения женщина, с закатанными рукавами, протянула Грэхему через головы сидящих у стойки колу. Кроме нее женщин здесь не было.
Найлс Джекоби, темноволосый, тощий, как спичка, крутился возле музыкального автомата. Он бросал в щель монетки, а нажимал на кнопки его приятель.
Джекоби походил на ученика‑шалопая, зато по виду его товарища было сразу ясно, что никакого отношения к школе тот давным‑давно не имеет. Странный тип: лицо еще совсем юное, мальчишеское, а по фигуре — сильной, мускулистой, — взрослый мужчина. Крупные, ширококостные руки‑клешни. Поведет плечом, и налитые бицепсы так и играют под кожей. Одет в майку и джинсы с отвисшими, переполненными карманами. Грэхем сразу догадался, что у этого парня в карманах. На левой руке профессионально вытатуированная надпись «Рожден для секса», а вот лаконичная татуировка справа, похоже, наколота любителем и напоминает тюремную кличку — «Рэнди». По‑тюремному остриженные волосы отрастали неровными прядями. Когда парень потянулся к верхней кнопке автомата, на руке возле локтя мелькнула выбритая полоска кожи.
Грэхем похолодел.
Найлс Джекоби и Рэнди через весь зал отправились в свою кабинку. Грэхем пошел за ними и остановился прямо перед их столиком.
— Найлс, меня зовут Уилл Грэхем. Мне нужно потолковать с тобой.
Рэнди поднял на него недобрый взгляд и хамовато ухмыльнулся. Грэхем обратил внимание, что у него нет переднего зуба.
— Я тебя знаю? — осведомился Рэнди.
— Найлс, мне нужно поговорить с тобой.
Найлс вопросительно поднял брови. Грэхем думал о том, каково пришлось этому мальчишке в исправительной тюрьме Чино.
— У нас тут свой разговор. Вали отсюда, — процедил Рэнди.
Грэхем сосредоточенно изучал его мощные, обнаженные руки. Пятнышко на внутреннем сгибе локтя, где был налеплен медицинский пластырь. Выскобленная полоска кожи — это так Рэнди по привычке уголовников проверял остроту лезвия.
«Ты боишься его. Или при на него сам или давай полный назад».
— Ты что, оглох? Я сказал: вали отсюда, — повторил Рэнди.
Грэхем расстегнул пиджак, вынул из внутреннего кармана фэбээровское удостоверение и положил его на стол.
— А теперь сидеть тихо, Рэнди.
Только попробуй встать — получишь пулю.
— Виноват, сэр.
В голосе Рэнди зазвучала привычная показная покорность, с какой заключенные отвечают надзирателю.
— Рэнди, сделай для меня кое‑что. Вначале сунь два пальца в левый задний карман. Я сказал два пальца! Там ты найдешь пятидюймовый ножичек. Положи его сюда… Спасибо, Рэнди.
Грэхем спрятал ножик в карман пиджака. Залапанная рукоятка лоснилась.
— Теперь, Рэнди, посмотрим в другом кармане. Там у тебя бумажник. Вытаскивай. Ты сдавал сегодня кровь?
— А что?
— Покажи справку, которую тебе выдали. Разверни ее.
Группа крови не сходится, черт бы его побрал, этого Рэнди.
— Ты когда освободился?
— Три недели назад.
— У кого ты на учете в полиции?
— Я не состою на учете.
— Это еще проверить надо.
Грэхем нарочно заводил Рэнди. Сейчас ничего не стоило привлечь его за ношение холодного оружия с длиной лезвия выше установленной. Если он освободился досрочно и состоит на учете, уже одно то, что он, сидит в баре, где продают спиртное, может обернуться для него серьезными неприятностями. Грэхем понимал, что злится не столько на Рэнди, сколько на самого себя, за то, что почувствовал страх.
— Рэнди!
— Да?
— А теперь вали отсюда.
Пока они ехали в интернат в машине Грэхема, Найлс признался:
— Я даже не знаю, что вам рассказать. Отца я толком не помню. Он ушел от матери, когда мне было три года. Потом я его не видел. Мать не позволяла.
— Но прошлой весной он сам навещал тебя.
— Да.
— В Чино.
— Вы и это знаете?
— Мне полагается знать все. И как там все было?
— Ну, он приехал, когда пускали посетителей. Стоял очень напряженный, старался ни на кого не смотреть. Знаете, некоторые туда приходят как в зоопарк. Мать мне много чего о нем говорила, но он оказался никаким не злодеем. Обыкновенный человек. Пиджак такой модный, спортивный.
— Что он тебе говорил?
— Я‑то думал он или орать на меня начнет или будет изображать виноватого. Многие из родственников, кто туда приходят, так и делают. А он только спросил, буду ли я учиться. Сказал, что если я согласен, оформит опекунство и устроит меня в школу. Но только, чтобы я взялся за ум, ну и все в таком роде.
— И сколько еще ты пробыл в тюрьме после этого?
— Две недели.
— Найлс, ты рассказывал о своей семье кому‑нибудь из тех, с кем сидел в Чино?
Найлс Джекоби бросил на Грэхема быстрый взгляд.
— Что вы! Я понимаю, о чем вы подумали. Нет, конечно. Об отце я просто не мог ничего рассказать. Я про него много лет не вспоминал. Зачем бы я стал говорить о нем?
— Ладно. А здесь, в Бирмингеме? Ты приводил кого‑нибудь из ребят в дом к родителям?
— Почему вы говорите «родители»? Она мне не мать.
— Приводил ты к ним кого‑нибудь? Школьных приятелей или…
— Или кого‑то из дурной компании, да, офицер Грэхем?
— Ты правильно меня понял.
— Нет.
— Никогда?
— Ни одного раза.
— Отец никогда не говорил тебе, что ему угрожают? Не казался озабоченным, скажем, за месяц или два до того, как этому случиться?
— Когда мы с ним разговаривали в последний раз, он был очень расстроен, но это из‑за моих оценок. Еще у меня было полным‑полно прогулов. Он купил мне два будильника. Про другие неприятности я не знаю.
— У тебя есть его письма, фотографии?
— Нет.
— Я видел у тебя в комнате семейную фотографию. На шкафчике, рядом с трубкой.
— Трубка не моя. Я эту гадость в рот не беру.
— Мне очень нужна эта фотография. Я пересниму ее и пришлю тебе обратно. Может быть, у тебя осталось что‑то еще?
Джекоби вытряс из пачки сигарету, пошарил по карманам в поисках спичек.
— Нет, больше ничего. Зачем мне этот снимок? Оставьте его себе, если он вам нужен. Отец с таким видом улыбается.., миссис Джекоби и этим сосункам… На меня он никогда не смотрел так…

Грэхему не хватало сведений о семействе Джекоби. Их новые знакомые по Бирмингему здесь ничем помочь не могли.
Байрон Меткаф позволил ему взглянуть на содержимое банковского сейфа, где хранились семейные ценности. Грэхем прочитал стопку писем, в основном, деловых, перебрал украшения.
Три дня он работал, не покладая рук, на складе, куда были помещены все вещи из дома Джекоби. По вечерам ему помогал Меткаф.
Они вскрыли каждый ящик, развязали каждый тюк, проверяя его содержимое. Фотографии в материалах дела помогли Грэхему представить себе, где что стояло в доме. Мебель в основном была совсем новая, купленная на страховку, которую они получили после пожара в Детройте. Попользоваться ею они толком так и не успели.
Лишь один предмет по‑настоящему заинтересовал Грэхема — тумбочка, обсыпанная порошком для выявления отпечатков. На поверхности тумбочки застыла зеленоватая капля воска. Один раз Грэхем уже задавался вопросом, что за освещение выбирает убийца для своих кровавых спектаклей. Теперь ему подумалось, что он предпочитает свечи.
Эксперты из здешнего управления оценили широкий жест Грэхема, предоставившего свою находку в их распоряжение.
Совместные усилия бирмингемских сыщиков и Джимми Прайса в Вашингтоне позволили обнаружить только смазанный отпечаток кончика носа на жестянке, которую Грэхем достал с дерева.
По заключению лаборатории оружия и инструментов ФБР, ветку перерезали кусачками.
Отдел документации получил заключение о знаке, вырезанном на коре, из научно‑исследовательского центра стран Азии, в Лэнгли.
Грэхем читал обширное заключение, расположившись на коробках с домашней утварью. По мнению специалистов, значок соответствовал китайскому иероглифу, означающему примерно следующее: «Ты поразил цель» или «Ты поразил цель в голову». Это выражение иногда используется игроками в азартные игры. Этот знак считается символом удачи, везения, а также используется в старинной китайской игре маджонг. И символизирует Красного Дракона.

Глава 13

Крофорд разговаривал из своего вашингтонского кабинета с Грэхемом, звонившим из аэропорта Бирмингема, когда на пороге показалась секретарша, всем своим видом давая понять, что дело не терпит отлагательств.
— Доктор Чилтон из госпиталя в Чезапике по два‑семь‑ноль‑шесть. Говорит, срочно.
Крофорд кивнул.
— Погоди минутку, Уилл.
Он нажал на кнопку второго телефона.
— Крофорд слушает.
— Мистер Крофорд, это Фредерик Чилтон из…
— Слушаю вас, доктор.
— У меня здесь записка, точнее, два куска записки, судя по всему, от того человека, который убивал в Атланте и в…
— Откуда она у вас?
— Из камеры Ганнибала Лектора. Знаете, на чем написана? На туалетной бумаге. И еще тут отпечатки зубов.
— Вы можете мне ее прочитать? Только постарайтесь не прикасаться к ней.
Пытаясь побороть волнение, Чилтон стал читать:
«Дорогой доктор Лектер! Я чрезвычайно польщен проявленным вами интересом ко мне. Узнав о той обширной переписке, которую вы ведете, я подумал: а посмею ли я? Но почему бы и нет? Я абсолютно уверен, что вы бы не раскрыли им моего имени, даже будь оно вам известно. К тому же, внешняя оболочка, которую я временно занимаю, ничего не значит.
Важно другое — Преображение. Лишь вы один способны постичь его суть. Как много я хотел бы показать вам! Возможно, в будущем, если позволят обстоятельства… Во всяком случае, мы могли бы переписываться…» Чилтон перевел дыхание.
— Мистер Крофорд, дальше вырван кусок. Потом идет: «… Я давно восхищаюсь вами. У меня собрано все, что о вас писали в прессе. Лично я считаю эти материалы необъективными, как и те, что посвящены мне. Как они горазды приклеивать унизительные клички! Зубастый пария! Что может быть глупее? Я бы постыдился приводить в письме к вам это прозвище, если бы не знал, как оскорбляли газетные писаки вас.
Личностью, заслуживающей внимания, мне кажется следователь Грэхем. Он нетипичный полицейский, согласны? Весьма несимпатичный, но настроен решительно. Жаль, что в свое время вам не удалось навсегда отучить его совать нос в чужие дела.
Приношу извинения за бумагу, на которой вынужден писать. Я выбрал такую на случай, если вам придется срочно проглотить записку». Дальше вырвано, мистер Крофорд. Я прочитаю конец: «Если я получу подтверждение, что вы прочли мое письмо, в следующем постараюсь сообщить вам о чем‑нибудь более интересном. Ваш горячий поклонник».
Неожиданное молчание, наступившее после того, как Чилтон кончил читать, удивило доктора.
— Вы слушаете, мистер Крофорд? — спросил он.
— Да. Лектер знает, что записка у вас?
— Нет еще. Утром его, как обычно, перевели в другое помещение на время уборки камеры. Служащий забыл специальную тряпку для чистки раковины, а поэтому оторвал полосы туалетной бумаги и протирал ею раковину. При этом наткнулся на спрятанную в рулоне записку и принес ее мне. У нас с этим строго. Все, что находят в камерах, приносят мне.
— Где сейчас Лектер?
— В другой камере, куда его обычно переводят, пока производится уборка.
— Оттуда, где он находится, видна его камера?
— Сейчас подумаю… Нет, точно нет.
— Подождите секундочку, доктор.
Крофорд переключил селектор. От смотрел на два мигающих зеленых огонька на пульте, не видя их. Крофорд, ловец человеческих душ, затаив дыхание, следил, как дернулся и ушел под воду оставленный им поплавок. Ну вот, Грэхем у него на крючке. И никуда он не денется.
— Уилл, есть письмо. Похоже, что от нашего Зубастого парии. Лектер припрятал бумажку у себя в камере. Изъявление всяческих восторгов от преданного поклонника. Жаждет, чтобы Лектер высказался насчет его художеств. Между прочим, интересуется твоей персоной.
— Как Лектер будет отвечать ему?
— Пока не знаю. Кусок письма оторван, и одно место вымарано. Похоже, роман в письмах у них пойдет полным ходом, если Лектер не раскусит, что нам все известно. С этим письмом должна поработать наша лаборатория. Перетрясти бы как следует его камеру, но уж больно рискованное это дело. Стоит ему заподозрить неладное, и он найдет способ тайком от нас предупредить нашего приятеля. Посмотреть бы, куда приведет веревочка, но и это письмо может о многом рассказать.
Крофорд в нескольких словах сообщил Грэхему, при каких обстоятельствах выплыла новая улика.
— До Чезапика восемьдесят миль. Я не могу сидеть тут сложа руки и ждать тебя. Что скажешь, дружище?
— Наш результат: десять трупов за один месяц. В такой ситуации некогда ломать комедию с перепиской. Считаю, тебе надо поехать за письмом.
— Именно так я и собираюсь поступить, — ответил Крофорд.
— Увидимся через два часа.
Крофорд вызвал секретаршу.
— Сара, закажите вертолет. Немедленно. Откуда — неважно. Наш, полицейского управления Вашингтона или командования морской пехоты, мне без разницы. Через пять минут жду его на крыше. Позвоните в отдел документации: пусть принесут мне туда все материалы. Да, Херберту скажите, чтобы подготовил к вылету своих ребят. Нужно сделать молниеносный обыск. Всем на подготовку пять минут. Сбор на крыше.
Он обратился к ожидавшему ответа Чилтону:
— Доктор Чилтон, нам придется обыскать камеру Лек‑тера, но так, чтобы он ни о чем не догадался. Требуется ваша помощь. Кто‑нибудь еще знает о письме?
— Нет.
— Где сейчас служащий, который его нашел?
— Здесь, у меня в кабинете.
— Пусть побудет у вас до нашего приезда. Чтобы никакого шума. Сколько времени прошло с тех пор, как Лектора вывели из камеры?
— Примерно полчаса.
— Это не дольше, чем обычно?
— Пока нет. На уборку уходит как раз полчаса, но скоро он может забеспокоиться.
— О'кей, поступим таким образом: вызовите к себе инженера, техника или кто у вас там отвечает за эксплуатацию здания. Скажите ему, чтоб отключил воду и устроил замыкание на этаже, где помещается Лектер. При этом пусть нагрузится инструментом и с самым озабоченным видом продефилирует перед камерой, в которой ждет Лектер. Передайте ему, что я все сам ему объясню. Понятно? Если за мусором сегодня еще не приезжали, отмените машину. К записке больше не прикасайтесь. Мы вылетаем.
Напоследок Крофорд позвонил начальнику научно‑аналитического отдела.
— Послушай, Брайан, сейчас мы доставим тебе по воздуху одну бумажку, предположительно написанную Зубастым парией.
Экстренно! Через час ее нужно положить обратно туда, где нашли, и в том же самом виде. Вначале ее прокрутят в лаборатории волокон и дерматологии, потом проверят на скрытые отпечатки, оттуда — в документоведение, а после этого к тебе, так что свяжись с ними. Я сам ей займусь, а потом принесу тебе…

Записка была у Крофорда. Он спускался с крыши в лифте, где поддерживался принятый в государственных учреждениях стандарт — восемьдесят градусов по Фаренгейту. Жарко! Волосы Крофорда растрепались после перелета, лицо блестело от пота.
Лаборатория волокон и дерматологии — тихий, спокойный уголок, в котором без лишнего шума шла нескончаемая, напряженная работа. В подсобном помещении ожидали своей очереди груды вещественных доказательств, присылаемых полицией из разных концов страны: куски веревки, которой связывали руки жертвам, пластырь, которым залепляли рты, заляпанное кровью и грязью тряпье, служившее погибшим не то одеждой, не то смертным одром.
Проходя между коробками и тюками, Крофорд увидел сквозь стеклянную стену лаборатории Биверли Катц, склонившуюся за своим рабочим столом. На специальном кронштейне перед ней висел ярко освещенный лампой детский комбинезончик. Она что‑то счищала с него тонкой металлической лопаточкой, методично двигая ею сначала вдоль волокон ткани, а затем поперек. На белую бумагу, устилавшую стол, сыпались песчинки, крохотные частицы грязи, но вот туда медленно опустился завивающийся колечком волос. Она тряхнула головой, не сводя с него своих блестящих глаз.
Крофорд видел, как зашевелились ее губы. Он знал, что она приговаривала: «Вот ты где.., вот как я тебя…» Такая у нее была привычка.
Крофорд забарабанил пальцами по стеклу, и Биверли тут же вышла к нему, на ходу стягивая белые перчатки.
— Отпечатки еще не смотрела?
— Нет.
— Я пойду в соседнюю комнату.
Пока Крофорд открывал свою папку, она уже надела свежие перчатки.
Обе части записки лежали между двумя прозрачными пластиковыми полосками. Биверли Катц заметила вмятину от прикуса и с немым вопросом взглянула на Крофорда.
Он кивнул: да, след, оставшийся на бумаге, полностью совпадал с реконструкцией зубов убийцы.
Сквозь стеклянную перегородку он наблюдал, как женщина укрепила записку на щитке, покрытом белой бумагой. Рассмотрела ее в увеличительное стекло. Постучала по щитку кончиком шпателя, чтобы легонько потрясти листок.
Крофорд посмотрел на часы.
Катц перешла к обратной стороне листка, переложив его на другой штатив, обратной стороной вверх. Легчайшим, почти невесомым пинцетом она что‑то сняла с поверхности письма. Сделала увеличенные снимки оборванных краев и вновь поместила листок с письмом в пластиковую обложку. Рядом положила пару белых перчаток — знак, предупреждающий, что улика еще не проверена на отпечатки пальцев, и дотрагиваться до нее без перчаток запрещено.
Она протянула все это Крофорду.
— Есть один волосок, может быть, одна тридцатая дюйма. Я с ним поработаю. Что еще?
Крофорд передал ей три подписанных конверта.
— Здесь волосы с расчески Лектера. Тут остатки щетины с электробритвы, которой ему разрешают пользоваться, а вот это волосы уборщика, того, кто нашел записку. Все. Мне пора.
— Пока, — ответила Катц. — Я предпочла бы иметь дело с твоими волосами.
Джимми Прайс поморщился при виде рыхлой туалетной бумаги.
Сощурясь, он напряженно вглядывался в этот клочок через плечо своего помощника, включившего гелиево‑кадмиевый лазер, при помощи которого они просвечивали текст в поисках скрытых — непроявленных — отпечатков пальцев. Лазер высветил загрязнения, жирные разводы, пятна от пота, все, что угодно, только не дактилоскопический узор.
Крофорд хотел было задать вопрос, но понял, что сейчас Джимми Прайса лучше не трогать. Он молчал. Голубоватые блики играли на стеклах его очков.
— Насколько нам известно, по крайней мере, три человека брались за это письмо без перчаток, — заговорил Прайс.
— Да. Уборщик, Лектер и Чилтон.
— Уборщик отмыл жировые выделения на руках с помощью бытовой химии, но то, что оставили пальцы двух других, просто не поддается описанию. Ужасно!
Прайс посмотрел бумагу на просвет, крепко сжимая пинцет в руках, покрытых старческими пигментными пятнышками.
— Можно обработать ее парами, но я не могу тебе дать гарантию, что за столь короткое время пятна йода полностью сойдут.
— Может, попробовать нингидрин? Тепловую обработку?
В другое время Крофорд не отважился бы лезть к Прайсу со своими техническими идеями, но сейчас он хватался за соломинку. Он приготовился выслушать резкую отповедь хозяина кабинета, но старик подавленно ответил:
— Бесполезно. Потом не отмоем. Ничем не могу помочь тебе, Джек. Я здесь не вижу никаких отпечатков.
Крофорд чертыхнулся.
Прайс повернулся к нему спиной и занялся пальчиками, которые прибыли по другому делу. В корзине для мусора испарялся сухой лед. Крофорд швырнул туда белые перчатки.

Взвинченный до предела, Крофорд поспешил в отдел документации, где его уже ждал Ллойд Бауман, которого вызвали с заседания суда. Он еще не успел переключиться на новую задачу и рассеянно морщил лоб, как человек, которого неожиданно разбудили.
— Поздравляю тебя. Работаешь по‑чемпионски, — сказал он, точными, профессионально выверенными движениями раскладывая перед собой записку. — Сколько даешь мне времени?
— Двадцать минут — предел.
Бауман направил яркий свет лампы на обрывки письма. Сквозь продолговатую дыру в верхней части виднелось мягкое, темно‑зеленое покрытие стола.
— Главное сейчас, выяснить, какой способ обратной связи предлагался Лектору, — сказал Крофорд, когда Бауман дочитал письмо.
— Инструкции на сей счет, видимо, содержались в том фрагменте, который вырван, — высказал свои соображения Бауман, просвечивая и фотографируя каждый дюйм измятых обрывков. — Вот здесь, в начале он пишет: «… Во всяком случае, мы могли бы переписываться…» Затем следует обрыв. Лектер зачеркнул этот кусок мягким фломастером, сложил записку и вырвал эту часть.
— Вырезать ему нечем.
Бауман сфотографировал оттиски зубов, оборотную сторону послания. В косом свете прожекторов, которые он поворачивал на триста шестьдесят градусов вокруг своей оси, гигантские тени метались по стенам, руки Баумана казались руками фокусника, совершающего загадочные пасы в воздухе.
— Сейчас мы разгладим ее как следует, — приговаривал Бауман, зажав неровные края обрыва между двумя кусками стекла. Чернила, которыми были сделаны записи, покраснели.. Бауман продолжал что‑то бормотать себе под нос, но что — Крофорд разобрал только с третьего раза: «Ты хитрец, а я хитрее.» Бауман включил фильтры портативной телекамеры, направив объектив на записку. В комнате было темно, ее освещала лишь красноватая лампа, да призрачный блеск телеэкрана, на котором появились во много раз увеличенные очертания обрыва и слова «могли бы переписываться». Краснота исчезла, и ближе к краям вырванного куска вдруг показались фрагменты букв.
— Анилиновый краситель в составе чернил становится видимым при инфракрасном освещении, — продолжал Бауман. — Эти черточки, вероятно, концы вертикальных фрагментов буквы «t», загнутая линия, скорее всего, верхушка буквы «т», «п» или «г».
Бауман закончил съемку и включил свет.
— Джек, ты же сам понимаешь, что способы целенаправленной связи весьма ограничены. Практически они сводятся к телефону и сообщениям, которые можно напечатать в газете. Лектору можно срочно позвонить?
— В принципе, да. Но соединяют через коммутатор госпиталя.
— В таком случае, самое надежное — публикация сигнала в газете. Мы точно установили, что наш приятель почитывает «Отечественный сплетник», потому что всю эту ахинею насчет Грэхема печатали только там.
— Ты смотри! В названии газеты как раз три буквы «t», причем, они отделены такими же интервалами, как предполагаемые фрагменты «t», которые ты обнаружил по краю обрыва. Понимаешь?
Раздел «Послания» в «Отечественном сплетнике» — вот, где надо искать!
Пока Бауман вкладывал записку в пластиковый контейнер, Крофорд связался с библиотекой ФБР, передал распоряжение в чикагское отделение.
— Свежий выпуск «Сплетника» выходит сегодня вечером, — сказал Крофорд. — Печатается газета в Чикаго по вторникам и четвергам. Считай, что копия страниц, на которых помещают личные объявления, у нас уже есть.
— Думаю, у меня будет еще информация по тексту записки, — предположил Бауман, — но, скорее всего, ничего принципиально нового.
— Если появится что‑нибудь важное, звони сразу в Чикаго. Продолжай держать меня в курсе, когда я вернусь из госпиталя, — бросил Крофорд на ходу.

Глава 14

Турникет выплюнул магнитную карточку Грэхема, и Грэхем очутился под жарким полуденным солнцем.
Похожее на бетонную клетку здание имени Дж. Эдгара Гувера возвышалось над раскаленной от жары Десятой улицей. ФБР переехало в свою новую штаб‑квартиру уже после отъезда Грэхема из Вашингтона. Он никогда не бывал в этом здании.
Крофорд дожидался его на выходе из подземного коридора. Он взял у Грэхема выписанные в спешке документы. Грэхем был усталым и раздраженным — его бесила эта бесконечная проверка документов. Крофорду хотелось спросить у Грэхема, как он себя чувствует теперь, когда знает, что убийца о нем думает.
Грэхема снабдили магнитной карточкой, такая же лежала в кармане Крофорда. Грэхем засунул свою в щель в двери, и они очутились в длинном белом коридоре. Крофорд нес дорожную сумку Грэхема.
— Забыл сказать Саре, чтобы она отправила за тобой машину.
— Может, так оно даже быстрее. Ты отвез письмо Лектеру? Все в порядке?
— Да, — ответил Крофорд. — Я только что оттуда. В холле залили водой пол, будто лопнула водопроводная труба и произошло короткое замыкание. С нами был Симмонс — он теперь работает в Балтиморе. Симмонс орудовал шваброй, когда Лектора доставили в его палату. Симмонс считает, что нам удалось обмануть этого психа.
— В самолете я вдруг подумал: а что если письмо написал сам Лектер?
— Я тоже думал об этом, пока не увидел письмо собственными глазами. Отпечаток прикуса на бумаге похож на женский. К тому же у Лектера нет шариковой ручки. Писавший читал «Сплетник», а у Лектера этой газеты не было. Рэнкин с Уиллингемом обыскали палату. Ребята потрудились на славу, но ничего не нашли. Они на всякий случай засняли «Полароидом» все до одной вещи. Потом пришел уборщик и сделал обычную уборку.
— Ну, и что ты думаешь?
— Как улика эта записка, разумеется, ничего не стоит, — ответил Крофорд. — Однако все равно необходимо установить между ними контакт. Хотя, черт побери, я понятия не имею, как это сделать! Результаты лабораторных исследований мы получим через несколько минут.
— Вы контролируете переписку Лектера и в госпитале?
— Мы подключили к нему магнитофон и поставили определитель номера. Лектер пользовался телефоном в субботу днем. Сказал Чилтону, будто звонил своему адвокату. Но тот телефон подключен к другой линии, и я не уверен, что Лектер не солгал.
— А что говорит адвокат?
— Ничего. Отныне все телефонные звонки будут идти через больничный коммутатор, поэтому с этим хлопот больше не будет. Письма Лектера тоже будут направляться к нам. С разрешением на перлюстрацию, слава Богу, проблем не возникнет.
Крофорд позвонил в дверь и вставил карточку в щель магнитного замка.
— Полюбуйся на мой новый офис. Заходи. Художник‑оформитель использовал краску, которая осталась от его предыдущей работы на военном корабле. Вот письмо. Копия повторяет размеры оригинала.
Грэхем прочел письмо дважды. Разглядывая тонкую паутинную вязь, обозначавшую его фамилию, неожиданно ощутил звон в ушах.
— Работники библиотеки подтвердили, что только «Сплетник» рассказал о тебе и о Лекторе, — сообщил Крофорд, наливая себе в стакан сельтерской воды. — Хочешь водички? Тебе полезно. Этот материал был опубликован неделю назад, в понедельник вечером. Во вторник газета продавалась в киосках по всей стране. В некоторых районах «Сплетник», правда, появился только в среду: на Аляске, в Мэйне и еще кое‑где. Зубастый пария увидел газету не раньше вторника. Прочитав, написал Лектору письмо. Рэнкин и Уиллингем до сих пор просеивают больничный мусор в поисках конверта. Неблагодарная работенка. В этом госпитале бумаги выбрасывают вместе с грязными бинтами и салфетками.
— Да, ты прав: Лектер получил письмо от Зубастого парии не раньше среды. Он вырвал ту часть, в которой был описан способ связи и зачеркнул предыдущее предложение. Я не понимаю, почему он не вырвал весь кусок?
— Потому что он в середине абзаца с комплиментами в его адрес. Рука не поднялась испортить столь драгоценное послание, — усмехнулся Грэхем.
Он потер виски.
— Бауман думает, что Лектер ответит Зубастому парии через «Сплетник». Он считает этот сценарий наиболее вероятным. Как по‑твоему, Лектер ответит на это письмо?
— Уверен, что да. Лектер — большой любитель писать письма. С кем он только не переписывается!
— Если связным им служит «Сплетник», у Лектера очень мало времени. Даже если он отослал срочное письмо в тот же день, когда получил послание от Зубастого парии. Честер из чикагского отделения ФБР сидит в «Сплетнике» и проверяет все объявления. Номер уже верстается в типографии.
— Только ради Бога, не дайте «Сплетнику» ни малейшего шанса хоть что‑то заподозрить, — попросил Грэхем.
— Начальник печатного цеха решил, что Честер — агент по продаже недвижимости и желает подзаработать на их объявлениях. Он втихую продает Честеру гранки, страницу за страницей. Во избежание подозрений, мы берем все подряд. Ну, ладно, допустим, мы догадаемся, каким образом Лектер ответил Зубастому парии, сможем воспользоваться его методом и слепим фальшивку для нашего красавца. Но что мы ему сообщим?
— Мы обязательно должны заманить его к почтовому ящику, — сказал Грэхем. — Надо подумать, чем его туда привлечь. Может, необходимостью сообщить что‑то очень важное, что Лектер узнал, поговорив со мной. Намекнуть, что он совершил ошибку, и полиция благодаря ей вполне может его вычислить.
— Он же не идиот, чтобы купиться на это!
— Нет, он не идиот. И тем не менее он вполне может купиться. И хочешь знать, кто нам в этом поможет?
— Боюсь, что нет.
— Сам доктор Лектер! — заявил Грэхем.
— А как это устроить?
— Я понимаю, задача не из легких. Мы возьмем Лектора под стражу, и тогда Чилтону не придется торчать в Чезапике. Обеспечим максимальную безопасность в нашей психиатрической клинике для ветеранов… А затем распустим слухи о его побеге.
— О Боже!..
— Мы пошлем Зубастому парии сообщение на следующей неделе, после этого «грандиозного побега». Лектер попросит его через «Сплетник» о встрече.
— Но, черт возьми, зачем Зубастому парии встречаться с Лектором?!
— Чтобы убить его, Джек. — Грэхем встал.
В комнате не было окон, в которые можно было бы выглянуть во время беседы. Поэтому Грэхем уставился на плакат «Десять самых опасных преступников» — единственное украшение кабинета Крофорда.
— Видишь ли, — продолжал Грэхем, — Зубастый пария, убив Лектора, как бы поглотит его и, переварив его, возвысится над ним.
— Ты говоришь так уверенно.
— Нет, я ни в чем не уверен. Да как можно быть уверенным?
Он пишет: «Как много я хотел бы показать вам! Возможно, в будущем, если позволят обстоятельства…» Вполне вероятно, что эти слова следует расценивать как серьезное приглашение к встрече. Мне это не кажется обычной данью вежливости.
— Интересно, что Зубастый пария собирается показать Лектеру? Все органы у жертв на месте, кроме лоскутков скальпа, которые, вероятно, были… Как выразился Блум?
— Переварены, — ответил Грэхем. — Одному Богу известно, что он имел в виду. Помнишь Тремонта, его костюмы в Спокейне? Когда Тремонта привязывали к носилкам, он все кивал головой в их сторону, прямо‑таки жаждал продемонстрировать их еще раз полицейским. Джек, я не уверен на все сто, что Лектер послужит приманкой для Зубастого парии. Но, думаю, лучшего нам не придумать.
— Люди обезумеют от страха, если узнают, что Лектер дал тягу… А как расшумятся газеты! Может, это и самый лучший ход, но давай оставим его на крайний случай.
— Скорее всего Зубастый пария не подойдет к почтовому ящику, но, не исключено, что проявит любопытство и решит взглянуть на него издали. Чтобы узнать, не заложил ли его Лектер. Если, конечно, ему удастся сделать это издалека… Мы подыскали бы ящик, который виден только из нескольких точек, и установили бы там наблюдательные посты, — Грэхем сам почувствовал, что его слова звучат неубедительно.
— У секретной службы есть одно устройство, которым эти парни никогда не пользуются, но они нам его непременно одолжат. Если мы не установим это устройство в отделе объявлений сегодня же, придется ждать до выхода следующего номера, а это только в понедельник. Газета выходит в пять по нашему времени. Значит, у ребят в Чикаго в запасе час с четвертью, если, конечно, это объявление поступит в редакцию.
— А как поступят с заявкой, которую Лектер пришлет в «Сплетник»? Нельзя ли будет получить его побыстрее?
— Чикагцы послали сыщиков к начальнику печатного цеха, — ответил Крофорд. — Письма с заявками сортируются и остаются в кабинете заведующего редакцией. Потом составляют списки адресов по разделам: одни продают специальные предметы для одиноких людей, другие предлагают любовные утехи, третьи — стимулирующие таблетки, «экзотических азиаток» и так далее. Мы, конечно, могли бы воззвать к гражданскому долгу заведующего и велеть ему помалкивать, но я не хочу идти на риск — ведь если мы ошиблись, «Сплетник» нас заклюет. Нам сперва следует запастись ордером на обыск и разрешением на перлюстрацию писем. Я сейчас думаю, как бы это лучше сделать.
— Если у чикагцев ничего не получится, мы все равно можем дать объявление. Если даже мы ошибаемся в отношении «Сплетника», мы все равно ничего не теряем.
— А если мы не ошибаемся и «Сплетник» на самом деле служит связным, то мы сочиним ответ, основываясь на письме Зубастого парии, и отправим его. Однако, не приведи Господи, Зубастый пария что‑нибудь заподозрит! Кстати, я не спросил тебя про Бирмингем. Как там у нас?
— Там больше ничего нет. Дом Джекоби перекрашен, отремонтирован и выставлен на продажу. Их вещи будут лежать на складе, пока не уладят все формальности с завещанием.
Я посмотрел коробки с барахлом. Люди, с которыми я беседовал, плохо знали супругов Джекоби. Но все в один голос заявили, что муж и жена обожали друг друга. Вечно ворковали, как голубки. Теперь от них осталось только пять полок с барахлом на складе. Как мне хочется, чтобы…
— Мало ли что тебе хочется.
— Удалось выяснить что‑нибудь про метку на дереве?
— Далась она тебе, эта метка. По‑моему, в ней нет ничего особенного, — проворчал Крофорд. — И название «Красный Дракон» мне ничего не говорит. Биверли знает маджонг. Она весьма наблюдательна, но не заметила ничего особенного. По найденным фрагментам волос понятно, что он не китаец.
— Он откусил ветку кусачками. Я не понимаю…
На столе Крофорда зазвонил телефон. Он внимательно выслушал то, что ему сказали на другом конце провода.
— Уилл, лаборатория закончила исследования. Пойдем к Зеллеру. Там попросторней и не так темно.
В коридоре они встретили Ллойда Баумана, этого надменного педанта. Он держал двумя пальцами еще мокрые фотографии и прижимал локтем к боку пачку ксерокопий.
— Джек, я должен быть в суде в четыре пятнадцать. Это по поводу компромата на Нилтона Эскью и его подружку Нэн. Для нее подделать казначейский билет — раз плюнуть. Два года не давали мне покоя, штампуя аккредитивы на цветном ксероксе… Совсем обнаглели. Как ты считаешь, мне самому закончить с этим или позвонить обвинителю?
— Закончи сам, — ответил Крофорд. — Вот мы и пришли, — добавил он, обращаясь к Грэхему.
Биверли сидела на кушетке и улыбалась Грэхему.
Руководитель отдела научных исследований Брайан Зеллер был совсем молод, но уже начал лысеть, к тому же носил очки с биокальными линзами. На полке за спиной Зеллера Грэхем увидел труды Г. Дж.
Уэллса по криминалистике, знаменитую трехтомную «Судебную медицину» Тедески и редкое издание «Крушение Германии» Гопкинса.
Уилл, мы вроде бы встречались с вами как‑то у руководства, — сказал Зеллер. — Знакомы со всеми? Ну, и прекрасно.
Крофорд облокотился об угол стола.
— Обнаружили что‑нибудь? Может, на самом деле письмо пришло не от Зубастого парии, а от кого‑то другого?
— Несколько минут назад я звонил в Чикаго и попросил прислать объявления, которые выбрал, изучив отпечаток на обратной стороне письмеца, — откликнулся Бауман. — Шесть‑шесть‑шесть. Покажу, когда дойдем до этого. Там получено более двух сотен личных объявлений, — Бауман протянул Грэхему пачку факсов. — Все до одного прочел. Брачные предложения, призывы типа «вернись, я все прощу»… Интересно, как мы узнаем то объявление?
Крофорд покачал головой.
— Я тоже этого не знаю. Ладно, давайте поговорим о результатах анализов. Джимми Прайс сделал все возможное, но отпечатков пальцев не обнаружил. А что скажешь ты, Бив?
— Я нашла кое‑что. Шрифт и расстояние между буквами совпадают с образцами почерка, взятыми у Ганнибала Лектора. Цвет чернил тоже. Он отличается от образцов из Бирмингема и Атланты.
Три голубых точки и несколько темных пятнышек направлены на экспертизу к Брайану. — Биверли кивнула в сторону Брайана Зеллера.
— Голубые точки оказались хлорсодержащим чистящим средством. Оно могло попасть сюда с чьих‑то третьих рук. Еще найдено несколько мельчайших частичек засохшей крови. Это определенно кровь, но ее мало, чтобы выяснить, какой она группы.
— Бумага разорвана вдоль специальных дырочек, — продолжила Биверли Катц. — Если мы найдем рулон, которым с тех пор не пользовались, мы получим убедительные доказательства. Я советую взять это на заметку, чтобы при аресте сотрудники обязательно поискали рулон.
Крофорд кивнул.
— А у тебя как дела, Бауман?
— Шарон из моей группы исследовала бумагу и разыскала образцы для сравнения. Это туалетная бумага фирмы «Вайдекер», ее производят в Миннеаполисе. Бумага продается по всей стране.
Бауман развесил фотографии на стенде у окна. Говорил он басом, который не соответствовал его хрупкой фигуре. Грэхем обратил внимание, что у Баумана чуть ли не на каждом слове шевелится галстук‑бабочка.
— Что касается почерка, то писали левой рукой, хотя этот человек не левша. Просто он хотел изменить почерк. Обратите внимание на неровные строчки и разный размер букв.
— Чернила в обеих частях письма кажутся идентичными при естественном освещении — вроде бы стандартная синяя паста для шариковых ручек. Но при съемке цветными фильтрами обнаруживаются некоторые различия. Он писал двумя ручками. Первую сменил, когда писал ту часть письма, которая теперь потеряна. Видно, где начинает барахлить первая ручка. Ей редко пользовались и поэтому строка начинается с кляксы. По‑видимому, она хранилась открытой шариком вниз в специальном стаканчике, а, следовательно, была на столе. К тому же письмо, когда его писали, лежало на чем‑то мягком типа промокашки. И на ней, если нам удастся ее найти, должны остаться следы. Хорошо, если бы этой промокашкой занялась Биверли.
Бауман повернулся к фотографиям на стене. При большом увеличении бумага казалась сплетенной из отдельных волокон. На ней остались какие‑то темные отпечатки.
— Он сложил лист вдвое, чтобы написать последнюю часть, включая то, что потом было оторвано. При таком увеличении позволяет кое‑что увидеть косой свет. Здесь читается «шесть‑шесть‑шесть». Может, именно в этом месте его подвела ручка, ион нажал посильнее. Я заметил это только при резком контрастировании. Ни в одном объявлении я пока не обнаружил этих трех шестерок.
— Предложения построены правильно, без лишних слов. С логикой у него все в порядке… Судя по сгибам на бумаге, письмо было отправлено в конверте стандартного размера. Есть два грязных пятна от ленты для пишущей машинки. Вполне возможно, что поверх письма в конверте лежал листок с совершенно безобидным текстом. Это все, — закончил Бауман. — Я понимаю, Джек, что у тебя есть вопросы, но мне надо выступать в суде. Отвечу тебе на них, когда вернусь.
— Построй свою ночь так, чтобы преступники получили по максимуму, — напутствовал его Крофорд.
Грэхем принялся изучать раздел частных объявлений «Сплетника». «Привлекательная, хорошо сложенная дама пятидесяти двух лет (выглядит моложе) ищет некурящего мужчину христианского вероисповедания, по гороскопу Льва, от сорока до семидесяти лет. Желательно без детей. Можно на протезах. Пожалуйста, без розыгрышей. В первое письмо вложите фотографию».
Грэхем с головой ушел в чтение объявлений, кричавших болью и отчаянием, и не заметил, что все выходят из комнаты, пока, его не окликнула Биверли Катц.
— Извини, Биверли. Что ты сказала? — он взглянул в ее глаза, спокойно поблескивавшие на добром лице.
— Что рада снова видеть тебя, Чемпион. Ты хорошо выглядишь.
— Спасибо, Биверли.
— Сол учится в кулинарной школе. Результаты пока так себе, но когда разгребемся с этим делом, обязательно приходи, пусть он на тебе попрактикуется.
— Договорились.
Зеллер решил еще поработать в своей лаборатории. Без дела остались только Крофорд с Грэхемом. Оба поглядели на часы.
— До выхода «Сплетника» осталось сорок минут, — сказал Крофорд. — Как ты считаешь, стоит сходить за почтой?
— Валяй.
— Если в Чикаго все сложится удачно, нам надо подготовиться к замене объявления.
— Постараюсь, — кивнул Грэхем.
— А я выясню подробнее про почтовый ящик, — Крофорд позвонил в секретную службу и довольно долго беседовал с тамошними сотрудниками. Когда он закончил разговор, Грэхем все еще делал какие‑то выписки.
— О'кей, ящик у нас будет что надо, — сообщил, наконец, Крофорд. — Он висит на здании пожарной службы в Аннаполисе. Лектер жил когда‑то неподалеку, а, значит, вполне может знать о существовании этого ящика. Организуем, так сказать, голубиную почту. Пожарники подъезжают и забирают из ящика письма и всякие деловые бумаги. Наш человек сможет следить за всем из сквера через дорогу. Секретная служба считает, что ящик нам сгодится. Его повесили, чтобы поймать фальшивомонетчиков, но что‑то изменилось и им пока не пользуются. Вот адрес. Ну, а как нам быть с посланием?
— Мы должны дать водном номере два объявления. Первое предупредит Зубастого парию о том, что враги подобрались к нему гораздо ближе, чем он подозревает. Мы напишем, что он совершил в Атланте серьезную ошибку и если повторит ее, ему крышка. А еще сообщим, что Лектер шлет ему полученную от меня «секретную информацию» о том, чем мы сейчас занимаемся, что знаем и каковы наши планы на будущее. Первое сообщение должно отослать Зубастого парию ко второму, которое начнется со слов «Ваша подпись».
Во втором послании будут слова «Горячий поклонник» и адрес почтового ящика. Это единственный способ. Даже если мы напишем очень обтекаемо, все равно первое письмо привлечет внимание каких‑нибудь идиотов, которым нечего делать. Но, не обнаружив адреса, они не смогут разыскать ящик и испортить нам охоту.
— Отлично. Просто здорово! Может, подождешь меня в кабинете?
— Нет, у меня есть дела. Я должен поговорить с Брайаном Зеллером.
Грэхем нашел начальника отдела в группе серологии.
— Брайан, ты не смог бы мне кое‑что показать?
— Разумеется. Что тебя интересует?
— Вещественные доказательства по делу Зубастого парии.
Зеллер взглянул на Грэхема через линзы очков с минусом.
— Что‑нибудь непонятно в нашем отчете?
— Нет, все понятно.
— Значит, есть, что называется, «темные места»?
— Нет.
— Или отчет тебе показался неполным? — Зеллер выговорил последнее слово так, будто оно имело неприятный вкус.
— Отчет превосходный. Просто хочу подержать в руках доказательства.
— Понятно. Сейчас все устроим. — Зеллер полагал, что оперативники суеверны, как и охотники. И не упустил возможности посмеяться над Грэхемом. — Все там, вон в том углу.
Грэхем шел за Зеллером мимо длинного ряда приборов.
— Читаешь Тедески?
— Да, — бросил через плечо Зеллер. — Как ты знаешь мы тут не занимаемся судебной медициной, а вот из книги Тедески можно почерпнуть массу полезного. Грэхем… Уилл Грэхем, не ты ли написал монографию о том, как определить время наступления смерти исходя из активности насекомых? Или ты не тот Грэхем?
— Тот. — Грэхем помолчал. — Ты прав. Мант и Нуортева, написавшие в книге Тедески этот раздел, лучше меня разбираются в насекомых.
Зеллер с удивлением услышал подтверждение собственного мнения.
— Ну, там просто больше рисунков и есть таблица волн внедрения. Не обижайся.
— Обижаться? Но ведь они сделали лучше. Я им так и сказал.
Зеллер вынул баночки и микропрепараты и поставил их на один из приборов.
— Если захочешь что‑либо уточнить, я на месте. Освещение для микроскопа включается с этой стороны.
Грэхему не нужен был микроскоп. Он не сомневался в результатах исследований Зеллера. Он сам толком не знал, что ему нужно. Он разглядывал на свету склянки и баночки, повертел в руках полиэтиленовый пакетик с двумя светлыми волосками, найденными в Бирмингеме. В другом конверте хранились три волоска, обнаруженные на миссис Лидс.
Перед Грэхемом были пробы слюны, спермы, несколько волосков, а за ними — мрак, в котором терялся образ преступника, и царил жуткий, неотвязно следовавший за ним по пятам страх.
Из динамика на потолке раздался громкий женский голос:
— Грэхем! Уилл Грэхем! Пройдите в кабинет специального агента Крофорда.
В кабинете Грэхем увидел Сару. Она сидела в наушниках за пишущей машинкой, а Крофорд заглядывал ей через плечо.
— Чикагцы обнаружили объявление с тремя шестерками, — прошептал Крофорд. — Сейчас они диктуют его Саре. Часть объявления напоминает код.
Пишущая машинка бойко отстукивала строчки.
«Дорогой Пилигрим!
Вы оказали мне честь…» — Да‑да! Верно! — выдохнул Грэхем. — В разговоре со мной Лектер назвал его Пилигримом.
«Вы очень красивы…» — Иисусе! — вырвалось у Крофорда.
«Я предлагаю сто молитв, которые обеспечат вашу безопасность.
Помощь придет от Иоана 6.22; 8.16; 9.1; от Луки 1.7; 3.1; из «Послания к Галатам» 6.11; 15.2; из «Деяний» 3.3; из «Откровения» 18.7; из «Книги Иона» 6.8…» Теперь Сара переспрашивала у чикагского агента каждую пару чисел и печатала гораздо медленнее. Когда она закончила разговор, перечень загадочных ссылок занимал четверть страницы. Подпись под посланием гласила: «Благословляю вас, 666».
— Это оно! — воскликнула Сара.
Крофорд взял трубку.
— Порядок, Честер. Как тебе удалось поладить с начальником отдела объявлений?.. Правильное решение… Да, он скрытный, как устрица. Оставайся у телефона, я еще свяжусь с тобой.
— Это шифр, — сказал Грэхем.
— Похоже. У нас двадцать две минуты, чтобы передать свой вариант объявления, если мы, разумеется, сможем расшифровать текст Лестера. Начальнику печатного цеха нужно будет продиктовать его за десять минут до сдачи в набор и дать на лапу три сотни долларов, чтобы вставил в номер. Бауман отдыхает у себя в кабинете. Я могу поговорить с криптографами из Лэнгли. Сара, отправь объявление по телексу в отдел дешифровки ЦРУ. Я с ними договорился.
Бауман положил телекс на свой стол и тщательно разгладил его через промокашку.
Затем принялся протирать очки. Грэхему казалось, будто он занимался этим целую вечность.
За Бауманом была репутация человека, действующего очень быстро. Даже парни из отдела взрывчатых веществ прощали ему то, что он не служил в морской пехоте.
— У нас осталось двадцать минут, — сказал Грэхем.
— Знаю. Вы связывались с Лэнгли?
— Туда звонил Крофорд.
Бауман несколько раз перечитал послание, оглядел его со всех сторон, провел пальцем по полям и взял с полки Библию.
В течение пяти минут слышно было только дыхание двух человек и шелест тонких страниц.
— Нет, — покачал головой Бауман. — Мы не успеем его расшифровать. Лучше в оставшееся время заняться другим.
Грэхем показал в ответ пустые ладони.
Бауман повернулся к нему и снял очки. На переносице остались две розовых полоски.
— Так вы считаете, что Лектер получил от Зубастого парии одно‑единственное письмо?
— Да.
— Тогда шифр должен быть самым простым. Он нужен только для того, чтобы обезопасить себя от случайных читателей. Судя по перфорации, в письме к Лектеру отсутствует каких‑нибудь три дюйма. Не слишком много места для инструктажа. Цифры не имеют ничего общего с тюремным кодом для простукивания. Думаю, здесь, скорее, шифровка по книге.
Подошел Крофорд.
— По книге?
— Похоже на то. Первые цифры — «сто молитв» — видимо, номер страницы. Пары чисел в ссылках могут быть номерами строчек и слов. Но какую книгу он имеет в виду?
— Может, Библию? — предположил Крофорд.
— Нет, не Библию.
Хотя сначала я тоже так думал. Однако «Послание к Галатам» меня разубедило. Глава шестая, раздел одиннадцатый гласит: «Видите, как много написал я вам своею рукою». Вроде бы то, что надо, но это случайное совпадение, потому что дальше идет «к Галатам» 15.2, а «Послание к Галатам» содержит всего шесть глав. Так же и «Иона» 6.8 — в «Книге Ионы» четыре главы. Он пользовался другой книгой.
— Может, название книги содержится в незашифрованной части письма Лектера? — предположил Крофорд.
Бауман покачал головой.
— Не думаю.
— Тогда, значит. Зубастый пария назвал книгу в своем письме к Лектеру, — сказал Грэхем.
— Видимо, так, — отозвался Бауман. — А что если нажать на Лектера? В психиатрической больнице, я думаю, есть соответствующие средства…
— Три года назад ему давали амитал натрия, чтобы узнать, где он зарыл тело студента из Принстона, — сказал Грэхем. — Да, Лектер сообщил, где надо копать. Но дело в том, что если мы посадим его на наркотики, связь оборвется. Если книгу выбрал Зубастый пария, то он в таком случае знал, что она есть в палате у Лектера.
— Я уверен, что Лектер ее не заказывал и не просил у Чилтона, — сказал Крофорд.
— А нам известно, какая литература есть у Лектера, Джек?
— У него были книги по медицине, психологии, кулинарии.
— Тогда это скорее всего что‑то очень распространенное. Зубастый пария уверен в том, что у Лектера эта книга под рукой, — принялся рассуждать Бауман. — Нам нужен подробный список книг Лектера. Он у вас есть?
— Нет. — Грэхем разглядывал носки своих ботинок. — Но можно связаться с Чилтоном и выяснить… Постойте.
Когда Рэнкин и Уиллингем обыскивали палату, они сделали копии с фотоснимков, чтобы потом можно было расставить вещи строго по их местам.
— Попросите их привезти фотографии книг, — сказал Бауман, складывая бумаги в свой дипломат.
— Куда?
— В библиотеку Конгресса.
Крофорд еще раз позвонил дешифровщикам из ЦРУ.
Компьютер в Лэнгли проверял различные сочетания букв и цифр, составляя множество алфавитных сеток. Никакого прогресса… Криптографы согласились с Бауманом, что вероятнее всего применен способ шифровки по книге.
Крофорд взглянул на часы.
— Уилл, мы должны выбрать одно из трех, причем решать нужно прямо сейчас. Можно изъять послание Лектора из редакции и не публиковать его. Можно заменить его на наш нешифрованный текст и вызвать Зубастого к почтовому ящику. Или же оставить все как есть.
— А ты уверен, что нам удастся сейчас забрать его послание из «Сплетника»?
— Честер считает, что начальник печатного цеха долларов за пятьсот «потеряет» его.
— Мне не хотелось бы публиковать незашифрованный текст, Джек. В этом случае Лектер, скорее всего, больше не получит весточки от Зубастого парии.
— Согласен, но я побаиваюсь печатать послание Лектера, не зная содержания, — ответил Крофорд. — Что нового может сообщить Лектер? Если он узнает, что мы располагаем только неполным отпечатком большого пальца и следом от прикуса, он отрежет себе этот палец, выкинет свои протезы и на суде поднимет нас на смех.
— Большой палец не фигурировал в бумагах, которые видел Лектер. Лучше все‑таки напечатать это послание. Оно может вдохновить Зубастого парию написать Лектору еще.
— А если оно вдохновит его на что‑нибудь еще?
— Тогда нас еще долго будет мучить раскаяние, — ответил Грэхем. — И все‑таки иного выхода у нас нет.

Через пятнадцать минут в Чикаго закрутились огромные ротационные машины, поднимая столбы пыли. Агент ФБР, ждавший в пропахшем типографской краской и горячей бумагой помещении, получил один из первых экземпляров «Сплетника».
Заголовки, вынесенные на обложку, гласили: «ПЕРЕСАДКА ГОЛОВЫ» и «АСТРОНОМЫ ОБНАРУЖИЛИ ТВОРЦА».
Агент убедился, что послание Лектора помещено в разделе частных объявлений, и отправил экземпляр экстренной почтой в Вашингтон. Он увидит его опять и узнает по грязному пятну, оставшемуся от его большого пальца на первой странице, но это произойдет много лет спустя, когда он с детьми придет на экскурсию в штаб‑квартиру ФБР.

Глава 15

За час до рассвета Крофорд неожиданно проснулся. Он увидел, что в комнате темно, почувствовал, как жена уютно прижимается своей пышной грудью к его узкой спине… Крофорд не понимал, что его разбудило, пока телефон не зазвонил во второй раз. Он протянул руку и мгновенно нащупал аппарат.
— Джек, это Ллойд Бауман. Я расшифровал текст. Я хочу зачитать его тебе прямо сейчас.
— О'кей, Ллойд, — Крофорд пошарил подошвами по полу, пытаясь нащупать тапочки.
— Текст такой: «Грэхем живет в Маратоне, Флорида. Береги себя. Убей их всех.» — Черт! Нужно торопиться.
— Безусловно.
Крофорд, раздетый, кинулся в кабинет. Сделал два звонка во Флориду, а затем позвонил в аэропорт и Грэхему в отель.
— Уилл, Бауман расшифровал послание.
— А что там говорится?
— Сейчас скажу, только сперва послушай меня. Все в полном порядке. Я уже принял необходимые меры, поэтому не бросай трубку, тогда я тебе скажу…
— Говори же!
— Там был твой домашний адрес. Лектер сообщил этому мерзавцу твой адрес. Погоди, Уилл! Шериф уже послал на отмель две машины.
С моря тоже все контролируется. Зубастый пария ничего не успеет предпринять за такое короткое время. Мужайся. Ты с моей помощью сможешь опередить его. А теперь слушай внимательно… Полицейские не хотят пугать Молли. Машины шерифа только перекроют подход к дому. Двое ребят подберутся поближе и будут вести наблюдение. Можешь позвонить ей, когда она проснется. Заеду за тобой через полчаса.

Молли и Уилли одними из первых сошли с трапа самолета в Вашингтонском аэропорту. Заметив в толпе Грэхема, Молли не улыбнулась, а лишь сказала что‑то Уилли, и они принялись пробираться вперед, лавируя в потоке возвращавшихся из Флориды туристов.
Молли оглядела Грэхема с ног до головы и чмокнула в щеку. Ее загорелые пальцы, прикоснувшиеся к его щеке, оказались холодными, как лед.
Грэхем почувствовал, что мальчик не спускает с него глаз. Уилли не подошел к нему близко, а поздоровался за Руку.
По дороге к машине Грэхем отпустил какую‑то шутку по поводу тяжелого чемодана.
— Давай я понесу, — серьезно сказал Уилли.
Когда они выезжали со стоянки, за ними проехал коричневый «шевроле» с мэрилендским номером.
Грэхем переехал через мост в Арлингтоне и перед тем, как свернуть на восток, к Чезапикской бухте, показал своим спутникам памятники Линкольну и Джефферсону и монумент Вашингтону.
Когда они отъехали от города на десять миль, коричневый «шевроле» поравнялся с машиной Грэхема. Водитель повернулся к нему и поднес ко рту руку. Грэхем услышал его голос, доносившийся неизвестно откуда.
— Фоке Эдвард, «хвоста» за тобой нет. Счастливого пути!
Грэхем нагнулся и заглянул под приборный щиток, где был спрятан микрофон.
— Роджер Бобби, я тебе очень признателен.
«Шевроле» сбавил ходи включил сигнал поворота.
— Он хотел убедиться, что за нами никто не едет, — объяснил Грэхем.
— Я поняла, — откликнулась Молли.
Около полудня они остановились поесть крабов в придорожном ресторанчике. Уилли пошел посмотреть на аквариум, где плавали живые омары.
— Молли, мне ужасно неприятно, что все так обернулось. Извини, — сказал Грэхем.
— Он теперь охотится за тобой, да?
— У нас нет оснований так считать. Ему подал эту идею Лектер… Он даже потребовал этого!
— До чего ж мерзко… Будто я прикоснулась к какой‑то липкой мерзости.
— Я тебя понимаю. Вы с Уилли поживете у брата Крофорд. Там безопасно. Кроме нас с Крофордом никто не знает, что вы будете.
— Ты уж мне лучше не говори о Крофорде.
— Там очень хорошо, вот увидишь.
Она глубоко вздохнула, и вдруг ее гнев сменился равнодушием и усталостью. Молли поглядела на Грэхема и криво усмехнулась.
— Черт, на меня что‑то накатило, прямо душила ярость. Но неужели нам придется общаться там со всякими Крофордами?
— Нет. — Он отодвинул корзиночку с печеньем и взял Молли за руку. — Уилли много известно?
— Прилично. Мамаша его дружка Томми притащила из супермаркета одну газетенку, а Томми показал ее Уилли. Там про тебя такого понаписали! Переврали все, что только можно… И про Хобса, и про то, куда ты после этого угодил, и про Лектора… Уилли очень расстроился. Я спросила, не хочет ли он поговорить со мной, но он лишь поинтересовался, знала ли я… Я сказала: да, мы с тобой говорили на эту тему, и ты мне перед свадьбой все рассказал. Потом я хотела рассказать, как все было на самом деле, но он ответил, что предпочитает узнать от тебя.
— Очень хорошо. То есть для него хорошо. А что за газетенка? «Сплетник»?
— Не знаю. Наверное.
— Ну, спасибо, Фредди!
При мысли о Фредди Лаундсе Грэхем рассвирепел и вскочил со стула. Пришлось даже зайти в туалет и умыться холодной водой.

Сара собралась уходить, как вдруг зазвонил телефон. Она положила на стол сумочку и зонтик и сняла трубку.
— Особый отдел Крофорда. Нет, мистера Грэхема здесь нет, но вы можете передать мне… Да нет, я бы с радостью… Да, завтра он будет, но мне все‑таки хотелось бы узнать, кто…
Ее тон насторожил сидевшего за столом Крофорда, и он обернулся.
Сара держала трубку так, словно это была змея.
— Он позвал Уилла и сказал, что позвонит завтра после полудня. Я пыталась из него что‑нибудь вытянуть, но…
— Из кого?
— Он сказал: «Просто передайте Грэхему, что звонил Пилигрим». Но ведь так доктор Лектер называет…
— Зубастого парию, — подхватил Крофорд.

Пока Молли с сыном распаковывали вещи, Грэхем пошел в овощной магазин. Купил несколько желтых дынь и спелой смородины. Припарковав машину напротив дома, несколько минут посидел, стиснув руль. Ему было стыдно, что из‑за него Молли вынуждена покинуть дом, который она так любит, и остаться среди незнакомых людей.
Крофорд сделал все, что мог. Он предоставил им не безликое казенное жилье, где подлокотники кресел захватаны чужими руками, а в ванной и туалете воняет хлоркой. Нет, их поселили в прелестном, только что побеленном коттедже.
Здесь домашняя обстановка и настоящий уют. На заднем дворе, выходившем к Чезапикскому заливу, лежал плот.
За шторами голубовато мерцал экран телевизора. Грэхем знал, что Молли с Уилли смотрят бейсбол.
Отец Уилли был бейсболистом, и очень неплохим. Они познакомились с Молли в школьном автобусе, а поженились, еще учась в колледже.
Отец Уилли играл в юношеской команде, и они с Молли исколесили всю Флориду. Уилли ездил с ними, и это было прекрасное время. Они питались одними консервами, но были полны энтузиазма. Отца Уилли взяли в команду «Кардинале» с испытательным сроком, и он удачно провел первые две игры. Но потом ему вдруг стало трудно глотать. Сделали операцию, но оказалось, что опухоль дала метастазы. Болезнь прогрессировала не по дням, а по часам. Он умер через пять месяцев после операции. Уилли было тогда шесть лет.
Мальчик до сих пор старался не пропускать ни одного бейсбольного матча. А Молли смотрела бейсбол только когда грустила.
У Грэхема не было ключа. Он постучал.
— Я открою, — донесся до него голос Уилли.
— Подожди! — Между шторами мелькнуло лицо Молли. — Да, все в порядке, можно открывать.
Уилли стоял на пороге, прижимая к груди гарпун.
Грэхем догадался, что мальчик привез гарпун в чемодане.
Молли взяла у Грэхема сумку.
— Хочешь кофе? Тут есть джин, но ты такой не любишь.
Пока она возилась на кухне, Уилли вызвал Грэхема во двор.
Оттуда им были видны огоньки судов, стоявших на якоре в заливе.
— Уилл, я хочу уберечь маму.
— Что нужно для этого сделать?
— Здесь вы в полной безопасности, Уилли. Помнишь машину, которая специально ехала за нами из аэропорта? Никто не знает, где вы.
— Этот сумасшедший хочет убить маму, да?
— Возможно. Ему стало известно, где мы живем, и я, естественно, потерял покой.
— Ты собираешься его убить?
Грэхем на мгновение закрыл глаза.
— Нет. Я должен просто разыскать его. Его поместят в психиатрическую клинику и будут там лечить, чтобы он больше никому не смог причинить зла.
— Мама Томми купила эту газетенку, Уилл. Там говорится, что будто бы ты убил в Миннесоте какого‑то парня и тебя упекли в сумасшедший дом. Я раньше об этом не знал. Это правда?
— Да. — я начал было расспрашивать маму, но потом решил, что лучше будет спросить тебя.
— Я ценю твою искренность. Это был не сумасшедший дом, а обычная больница, где лечат разные заболевания. — Грэхему казалось, что это имеет принципиальное различие. — Меня поместили в психиатрическое отделение. Вижу, тебе это не безразлично. Ну да, ведь я женат на твоей маме!
— Я обещал папе заботиться о ней. И сдержу свое обещание!
Грэхем почувствовал, что должен многое рассказать Уилли, но ему не хотелось вспоминать.
Свет в кухне погас. Сквозь стеклянную дверь Грэхем видел смутный силуэт Молли.
Он знал — мир между ними зависит от того, сумеет ли он поладить с Уилли.
А тот явно не знал, о чем спрашивать. Грэхем пришел ему на выручку.
— Я попал в больницу после той истории с Хоббсом.
— Ты его пристрелил?
— Да.
— А как это случилось?
— Ну.., начать с того, что Гарретт Хоббс был сумасшедшим. Он нападал на школьниц и… убивал их.
— Как?
— Ножом.
Мне удалось обнаружить на одежде одной из девочек маленький кусочек металла. Что‑то типа металлической стружки, которая появляется, если режут водопроводные трубы. Помнишь, такая оторвалась, когда мы устанавливали на улице душ?
Мне пришлось встретиться с десятками газовщиков, водопроводчиков и других рабочих. Это заняло уйму времени. Когда я пришел на стройку, Хоббс уже уволился оттуда. Я прочитал его заявление, и оно показалось мне… каким‑то странным. Хоббс нигде не работал, и я отправился к нему домой.
Я поднимался по лестнице к, нему в квартиру. Со мной шел полицейский в форме. Хоббс, должно быть, увидел нас. Я еще не успел подняться по лестнице, как вдруг он открыл дверь, вытолкнул жену. Она покатилась по лестнице… мертвая.
— Он ее убил?
— Да. Поэтому я попросил полицейских вызвать ребят из спецназа. Но потом услышал крики и понял, что в квартире дети… Нужно было дождаться ребят, но я не смог.
— И ты ворвался в квартиру?
— Да. Хоббс схватил свою дочку. У него был в руках нож, и он резал ее этим ножом… А я его застрелил.
— Девочка умерла?
— Нет.
— Она поправилась?
— Не сразу. Но теперь она уже здорова.
Уилли молча переварил услышанное.
С корабля, пришвартовавшегося в заливе, доносилась тихая музыка.
Грэхем очень хотел бы выговориться и все забыть, но перед ним вновь и вновь всплывали картины прошлого. Миссис Хоббс, которой муж нанес Бог знает сколько ножевых ранений, цеплялась за одежду Грэхема… Увидев, что она уже не дышит, и услышав доносившиеся из квартиры крики, Грэхем разжал ее скользкие залитые кровью пальцы и вышиб плечом дверь. Хоббс держал свою дочь и пытался перерезать ей горло, а она вырывалась, прижав подбородок к груди. Грэхем разрядил в Хоббса кольт тридцать восьмого калибра, но тот все не падал и продолжал полосовать дочь ножом. А затем рухнул на пол и разрыдался. А девочка как‑то странно попискивала… Грэхем схватил ее и увидел, что Хоббс перерезал ей горло, однако артерии остались целы. Девочка глядела на отца широко открытыми остекленевшими глазами, а он сидел на полу и рыдал, приговаривая:
— Видишь? Видишь?..
И вдруг упал и умер.
Именно тогда Грэхем понял, что кольт тридцать восьмого калибра не такое уж и надежное оружие.
— Уилли, история с Хоббсом на меня подействовала ужасно. Понимаешь, я только об этом все время и думал. И больше ни о чем! Мне казалось, что я должен был действовать как‑то иначе. А потом у меня вдруг атрофировались все чувства… Я не мог есть, перестал разговаривать с окружающими.
Началась жуткая депрессия. Поэтому когда врач предложил мне лечь в больницу, я согласился. Через некоторое время мне удалось отстраниться от того, что случилось. Меня пришла навестить девочка… Ну, та, которую ранил Хоббс. Она уже поправилась, и мы с ней долго разговаривали. В конце концов мне удалось справиться с этим потрясением и вернуться к работе.
— Неужели так ужасно убить человека? А если это вынужденная мера?

— Это самое страшное в жизни, Уилли.
— Слушай, я сбегаю на минутку на кухню, ладно? Тебе что‑нибудь принести? Хочешь кока‑колы?
Уилли часто приносил Грэхему что‑нибудь вкусненькое, но всегда делал это как бы заодно, по пути.
— Да, конечно, принеси мне кока‑колы.
— Скажу маме, чтобы она тоже вышла во двор и полюбовалась огнями кораблей.
Поздно вечером Грэхем и Молли сидели на крыльце, выходящем во двор. Моросил мелкий дождик, огни судов мягко поблескивали сквозь дымку тумана. С залива дул прохладный ветер, и у Грэхема и Молли бегали по коже мурашки.
— Это может продлиться довольно долго, да? — высказала предположение Молли.
— Надеюсь, что нет. Хотя все возможно.
— Уилл, Эвелин сказала, что приглядит за моей лавкой всю эту неделю и четыре дня на следующей. Но мне все равно придется денька на два съездить в Маратон, чтобы не потерять своих покупателей. Я бы могла пожить у Сэма и Эвелин. Еще мне нужно будет съездить на рынок в Атланту. Я должна подготовиться к сентябрю.
— Эвелин знает, где ты?
— Я ей сказала, что еду в Вашингтон.
— Правильно сделала.
— Как трудно сохранить то, что имеешь, да? И заполучить‑то нелегко, а сохранить — и того труднее! До чего ж зыбок наш мир!
— Да, черт возьми.
— Мы ведь вернемся к себе, правда?
— Вернемся.
— Ты только не торопись и будь осторожен, ладно?
— Ладно.
— Рано уедешь?
Он целых полчаса беседовал по телефону с Крофордом.
— Перед ланчем. Если ты на самом деле собираешься в Маратон, нам надо будет с утра кое‑чем заняться. А Уилли пусть порыбачит.
— Пойми, он должен был спросить у тебя… о твоем прошлом.
— Понимаю.
Он абсолютно прав.
— Проклятый репортер… Как его?
— Лаундс.
Фредди Лаундс.
— Ты его, наверно, ненавидишь… Жаль, что тебе пришлось все вспоминать. Ладно, пойдем баиньки и я почешу тебе спинку.
Грэхему вдруг сделалось ужасно обидно. Только что пришлось оправдываться перед одиннадцатилетним мальчишкой, который милостиво отпустил ему «грехи». А теперь Молли… «Почешу тебе спинку»… Ну да, раз у него с Уилли все в порядке, то можно вместе улечься в постель.
Когда нервы ни к черту, лучше стараться держать язык за зубами, напомнил себе Грэхем.
— Если тебе хочется немного подумать, можешь побыть один, — сказала Молли.
Ему не хотелось думать. Ни о чем.
— Ты мне почешешь сзади, а я тебе — спереди, — неуклюже сострил он.
— Договорились, дружочек.
С залива дул ветер, нудно моросил дождик, от земли поднимался влажный пар. Дальние мишени на стрельбище полицейского управления словно растворялись в туманной дымке.
Инструктор долго следил в бинокль за мужчиной и женщиной в дальнем конце площадки, но никакого нарушения техники безопасности так и не заметил.
В удостоверении, которое показал ему мужчина, он значился следователем. А там понимай, как знаешь. Инструктор считал, что стрельбе из пистолета должен обучать только опытный человек.
И все же ему пришлось признать, что парень это дело знает.
Они стреляли из револьвера двадцать второго калибра. Он учил женщину боевой стрельбе: левая нога слегка выставлена вперед, револьвер зажат обеими руками. Женщина стреляла по силуэтной мишени в семи ярдах от нее, выхватывая револьвер из кобуры, висевшей у нее под мышкой. Инструктору, наконец, наскучило глядеть на них.
Услыхав какой‑то новый звук, он опять поднес к глазам бинокль. Мужчина и женщина надели наушники, женщина теперь стреляла из револьвера с коротким толстым дулом. Инструктор узнал звук, который издает пулька, попадая в легкую мишень.
Оружие, которое сжимала в вытянутых руках женщина, привлекло внимание инструктора. Он прошел вдоль линии огня и остановился в нескольких ярдах от стрелков.
Ему хотелось осмотреть револьвер, но он понимал, что момент выбран неудачно. И все‑таки ему удалось разглядеть оружие, когда женщина выкидывала пустые гильзы и вставляла в барабан новые патроны.
Странное оружие для агента ФБР… Это был «бульдог спешиал» 44 калибра, маленький и с удивительно толстым дулом. Мэг На Порт его основательно усовершенствовал. Ствол был просверлен около мушки, чтобы уменьшить отдачу, а курок подпилен, и таким образом револьвер удобнее держать. Адская штучка, если чем надо зарядить!
Интересно, совладает ли женщина с той штуковиной? — подумал инструктор.
Боеприпасы, лежавшие рядом с ними на столике, были разложены в необычном порядке: коробка с патронами с малым зарядом, дальше стандартные патроны, и наконец, о чем инструктор много слышал, но ни разу в жизни не видел — игольчатые пули глейзера. Их кончики напоминали карандашный грифель. Это были разрывные пули, которые несли мощный заряд взрывчатого вещества.
Эта легкая пуля летела со страшной скоростью и, попав в цель, взрывалась. Ошеломляющие результаты. Инструктор даже припомнил несколько цифр. Ему было известно девяносто случаев, когда в людей стреляли «глейзерами». Во всех случаях хватило одного выстрела. Восемьдесят девять человек умерло на месте. Один выжил, вопреки смертному приговору врачей. У «глейзеров» масса достоинств: они не рикошетят, не пробивают стен, а значит не могут случайно поразить кого‑нибудь в соседней комнате.
Мужчина обращался с женщиной очень ласково, хвалил ее, но видно было, что он чем‑то расстроен.
Женщина обращалась с оружием по всем правилам, и инструктор с удовлетворением отметил, что она спокойно справляется с отдачей, не закрывает глаза и даже не моргает. Конечно, сперва она секунды на четыре замешкалась, и пуля не попала в «яблочко», но три остальные угодили в «десятку». Неплохо для новичка.
Да у нее определенно талант!
Инструктор залез на вышку и вдруг услышал дьявольский грохот.
Женщина выпустила все пять зарядов. Обычно агенты ФБР так не поступают.
Интересно, кто им померещился, что они выпустили целых пять «глейзеров»? — гадал инструктор.
Грэхем подошел к вышке, оставив свою ученицу на скамье. Она сидела, опустив голову и упершись локтями в колени.
Инструктор подумал, что мужчина наверняка ею доволен, о чем и не преминул ему сказать. Грэхем рассеянно поблагодарил. Выражение его лица удивило инструктора. Это было лицо обреченного человека.

Глава 16

Мужчина, звонивший по телефону и назвавшийся мистером Пилигримом, обещал Саре позвонить завтра. В штаб‑квартире ФБР хорошенько подготовились к предстоящей беседе.
Но кто же такой этот мистер Пилигрим?
Крофорд был уверен, что это не Лектер. Может, мистер Пилигрим и есть сам Зубастый пария?
Ночью столы с телефонами были перенесены из офиса Крофорда в комнату попросторнее с другой стороны холла.
Грэхем стоял в дверях звуконепроницаемой кабины. В эту кабину поставили телефон Крофорда. Сара почистила его специальным составом. Ей нужно было чем‑то себя занять, поскольку ее стол завалили всевозможной аппаратурой, а в ее кресле по‑хозяйски расположилась Биверли Катц.
Большие часы на стене показывали без десяти двенадцать.
Доктор Алан Блум и Крофорд стояли рядом с Грэхемом. Оба держали руки в карманах.
Оператор, сидевший сбоку от Биверли Катц, барабанил пальцами по столу. Заметив, что Крофорду это не нравится, убрал руку со стола.
На столе Крофорда появилось еще два телефона: прямой провод с телефонной станцией «Белл Системе» и «горячая линия», с центром связи ФБР.
— Сколько нужно времени, чтобы его засечь? — спросил доктор Блум.
— Новая аппаратура позволяет сделать это гораздо быстрее, чем обычно считают, — сказал Крофорд. — Если сигнал идет через станции с электронным оборудованием, то за минуту. Если же телефонный узел оснащен старым оборудованием, понадобится немного больше времени.
Крофорд крикнул людям, сидевшим в комнате:
— Когда он позвонит, у нас будет на счету каждая секунда, так что давайте без осечек. Уилл, кажется, ты хочешь мне что‑то сказать?
— Да. Мне нужно задать один вопрос доктору.
Блум явился позже всех остальных. Он готовился к выступлению на ученом совете по проблемам психологии поведения в Куантико. Он учуял запах кордита от одежды Грэхема.
— О'кей, — начал Грэхем. — Итак, звонит телефон, тут же включается оборудование, но сигнал будет идти беспрепятственно, и Пилигрим не поймет, что мы уже подключились. Это даст нам возможность выиграть примерно двадцать секунд.
Грэхем повернулся к оператору.
— Звукогенератор должен отключиться после четырех сигналов, ясно?
Оператор кивнул.
— Потом Биверли возьмет трубку. Он ее голоса не знает, а она, естественно, не подаст виду, что узнала его. У Биверли будет скучающий тон. Пилигрим попросит к телефону меня. Биверли скажет: «Сейчас я его позову. Подождите, пожалуйста.» Ты готова. Бив?
Грэхем подумал, что лучше не репетировать заранее, и тогда все будет выглядеть естественней.
— Таким образом, мы включимся, а он этого знать не будет. У меня такое впечатление, что он больше прождет тебя у телефона, чем будет говорить, — сказал Крофорд.
— Но ведь он не станет ждать вечно! — воскликнул оператор.
— Нет, конечно.
— Мы проманежим его секунд двадцать, — продолжал Грэхем, — а затем Биверли снова возьмет трубку и скажет: «Соединяю вас с мистером Грэхемом.» И я начну разговор. Как бы вы повели себя с ним, доктор? — спросил он у Блума.
— Он наверняка считает, что вы настроены скептически и не верите, что это действительно Пилигрим. Поэтому я бы, на вашем месте, говорил с ним вежливо, но недоверчивым тоном. По‑моему, следует дать ему понять, что вам надоели звонки всяких обманщиков, но что поговорить с настоящим Пилигримом очень даже интересно. Скажите, что обманщиков очень просто отличить, поскольку им не известны детали происшествия. Попросите его представить какие‑нибудь доказательства; что он вас не разыгрывает.
Доктор Блум опустил глаза и почесал затылок.
— Не знаю, с какой целью он звонит, — продолжал Блум. — Может, ему просто нужно выговориться… А может, считает вас своим противником и хочет раззадорить. Увидим. Попробуйте угадать его настроение и подыграть ему, но только не перестарайтесь. Я бы не стал просить его о помощи, если он сам не заведет об этом разговор.
Если он параноик, вы это быстро почувствуете. Тогда я бы сыграл на его подозрительности и обидчивости. Он может увлечься и забыть о времени. Вот, пожалуй, и все, что я могу вам сказать.
Блум положил руку на плечо Грэхема и добавил:
— Задача не из легких. Вам нужно, что называется, взять быка за рога. А поэтому не слушайте ничьих советов, а только свою интуицию.
Они ждали. Прошло целых полчаса.
— Даже если он не позвонит, нам все равно нужно решать, как вести себя дальше, — сказал Крофорд. — Может, попробуем связаться с ним через газету?
— По‑моему, это самый лучший способ, — кивнул Грэхем.
— Таким образом, у нас будет две западни: почтовый ящик, и твой дом в Маратоне.
Зазвонил телефон.
Тут же включились приборы, пытаясь определить местонахождение звонившего. Четыре звонка — и оператор щелкнул выключателем.
Биверли сняла трубку. Сара подняла голову.
— Кабинет специального агента Крофорда.
Сара покачала головой. Она знала человека, который звонил. Это был один из приятелей Крофорда из соседнего отдела. Биверли в считанные секунды отвязался от него, тем более, что все в здании знали, что телефон сейчас занимать нельзя.
Крофорд опять пустился взвешивать все «за» и «против» почтового ящика. Нервы у всех были на пределе. Появился Ллойд Бауман и показал им, что цифровые пары из записки Лектора взяты с сотой страницы «Кулинарного искусства» в мягкой обложке. Сара предложила кофе в бумажных стаканчиках.
Снова зазвонил телефон.
Включился звукогенератор. Четыре звонка. Оператор щелкнул выключателем.
Биверли сняла трубку.
— Кабинет специального агента Крофорда.
Сара энергично закивала головой. Грэхем вошел в кабину и закрыл дверь. Он не спускал глаз с беззвучно шевелившихся губ Биверли. Она нажала кнопку «Ждите» и поглядела на часы на стене.
Грэхем видел свое отражение в блестящем корпусе телефонного аппарата. Два обрюзгших лица: в верху трубки и в низу. От рубашки, в которой он ходил на стрельбище, пахло кордитом. Только бы этот тип не повесил трубку!.. Господи, только бы он не повесил трубку!.. Прошло сорок секунд. Телефон, стоявший на его столике, даже подпрыгнул, когда раздался звонок. Еще один. Еще. Сорок пять секунд… Пора.
— Уилл Грэхем у телефона. Могу быть вам чем‑то полезен?
Смешок. Приглушенный голос:
— Надеюсь, что да.
— Простите, а кто это?
— Разве вам не сказала секретарша?
— Нет, она просто вызвала меня с заседания.
— Если вам неохота разговаривать с мистером Пилигримом, я повешу трубку. Ну, как? Охота или нет?
— Мистер Пилигрим, если у вас какие‑то сложности и вы полагаете, что я могу быть вам полезен, я с удовольствием побеседую с вами.
— Мне кажется, сложности у вас, мистер Грэхем.
— Извините, но я вас не понимаю.
Секундная стрелка описала на циферблате полный круг.
— У вас полно дел, не так ли? — спросил незнакомец.
— Да, и мне некогда переливать из пустого в порожнее. Давайте по делу.
— Оно у нас одно и то же — Атланта и Бирмингем.
— Вам что‑нибудь известно?
Приглушенный смешок.
— Известно ли мне что‑нибудь? А вас интересует сам мистер Пилигрим? Да или нет? Если вы солжете, я брошу трубку.
Грэхем видел сквозь стекло кабины Крофорда. Тот держал в каждой руке по телефонной трубке.
— Интересует, но, понимаете, мне многие звонят и утверждают, что им якобы что‑то известно.
Уже прошла целая минута.
Крофорд положил одну трубку на рычаг и быстро написал что‑то на листочке бумаги.
— Вы бы удивились, узнав, сколько меня разыгрывают, — сказал Грэхем. — Но поговоришь с ними и становится ясно, что они к этому делу не имеют никакого отношения. А вы имеете к нему отношение?
Сара поднесла к стеклу листок бумаги и показала его Грэхему. «Телефон‑автомат в Чикаго», было написано на нем.
— Знаете что? Вы мне скажете что‑нибудь о мистере Пилигриме, а я отвечу: так оно или не так, — предложил тихий голос.
— Давайте сразу уточним, о ком идет речь.
— О мистере Пилигриме.
— А откуда мне знать, имеет ли мистер Пилигрим отношение к интересующему меня делу? Так что, имеет?
— Ну… допустим.
— Мистер Пилигрим — это вы?
— Этого я вам не скажу.
— Вы его друг?
— М‑м… Что‑то в этом роде.
— Докажите! Расскажите мне о нем что‑нибудь.
— Сперва вы… расскажите. — Нервный смешок. — Но если хоть раз ошибетесь, повешу трубку.
— Ладно. Мистер Пилигрим — пишет правой рукой.
— Об этом нетрудно догадаться. Большинство людей пишет правой рукой.
— Окружающие не понимают мистера Пилигрима.
— Пожалуйста, без общих слов!
— Мистер Пилигрим обладает большой физической силой.
— Да, пожалуй.
Грэхем взглянул на часы. Еще полторы минуты.
Крофорд ободряюще кивнул.
Только бы его не спугнуть.
— Мистер Пилигрим не негр, а белый, примерно пять футов одиннадцать дюймов роста. Между прочим, вы мне пока ничего о нем не сообщили. Может, вы с ним вообще не знакомы?
— Хотите закончить наш разговор?
— Нет, но вы сказали, что мы обменяемся информацией. Я принял ваши условия.
— Как по‑вашему, мистер Пилигрим — сумасшедший?
Блум покачал головой.
— Не думаю, чтобы такой осторожный человек был сумасшедшим. По‑моему, он просто какой‑то не такой, как все, — особенный. Я полагаю, многие считают его сумасшедшим только потому, что не понимают.
— Опишите как можно точнее, что он сделал с миссис Лидс, и я, пожалуй, скажу вам, правы бы или нет.
— Мне не хочется этого делать.
— Тогда до свидания.
У Грэхема екнуло сердце, но он все еще слышал дыхание собеседника на другом конце провода.
— Я не смогу вам ничего сообщить, пока не узнаю…
Дверь чикагского телефона‑автомата распахнулась, трубка, звякнув, упала на пол. Все сидевшие в комнате отчетливо услышали голоса и звуки ударов.
— А ну смирно!.. Не шевелись! Так, теперь заведи руки за голову и медленно поворачивайся. Медленно! А теперь раскинь руки в стороны и прислони их ладонями к стеклу.
Грэхем почувствовал неимоверное облегчение.
— Я не вооружен, Стен. Мое удостоверение в нагрудном кармане. Ой, щекотно!
В трубке раздался громкий смущенный голос:
— Кто у телефона?
— Уилл Грэхем из ФБР.
— Говорит сержант Стенли Риддл. Полиция города Чикаго. — В голосе сержанта чувствовалось раздражение. — Может, потрудитесь объяснить, что здесь происходит?
— Лучше вы объясните. Вы кого‑то задержали?
— Да, черт побери. Фредди Лаундса, репортера. Я его знаю уже десять лет… Вот твоя записная книжка, Фредди… Вы что, в чем‑то его обвиняете?
Грэхем побледнел, как полотно. Крофорд, наоборот, покраснел. Доктор Блум, не отрываясь, смотрел на магнитофонную ленту, которая равномерно наматывалась на бобину.
— Вы меня слышите?
— Да, я его обвиняю. — Грэхем говорил каким‑то неестественным голосом. — Он мешает вершить правосудие. Пожалуйста, проводите его в участок и передайте дело государственному прокурору.
Неожиданно Лаундс выхватил трубку. Он уже вытащил из‑за щек ватные тампоны и теперь говорил быстро и внятно.
— Уилли, послушай…
— Расскажите все прокурору. Дай трубку сержанту Риддлу.
— Я кое‑что знаю…
— Дай мне Риддла, так твою мать!
Но тут вмешался Крофорд.
— Уилл, дай‑ка я с ним побеседую.
Грэхем швырнул свою трубку на рычаг, да так, что все вздрогнули. Он выскочил из будки и, не глянув ни на кого, выбежал в коридор.
— Ну, Лаундс, дело твое — швах, — сказал Крофорд.
— Слушайте, вы хотите его поймать или нет? Я могу вам помочь. Послушайте меня! Хоть минуту! — тараторил Лаундс, пользуясь молчанием Крофорда. — Вы ведь сами только что продемонстрировали, что без «Сплетника» вам не обойтись. Теперь я знаю это точно. Эти объявления связаны с делом Зубастого парии, иначе вы бы не устроили такую охоту за тем, кто звонит. «Сплетник» к вашим услугам! Мы сделаем для вас все, что угодно!
— Откуда у тебя эти сведения?
— Ко мне пришел редактор отдела писем. Сказал, что ваши прислали человека, и он просматривает все объявления. Отобрал пять писем. Сказал, что они будто бы посланы с нарушением правил. Причем тут нарушение правил? Прежде чем отдать почту вашему парню, редактор успел снять ксерокопии и с самих писем, и с конвертов.
Я их видел и сообразил, что он взял пять штук для маскировки, на самом деле его интересовало одно письмо. Два дня ушли у меня на проверку. Помог конверт. На нем был штемпель Чезапика, а в обратном адресе указан Чезапикский госпиталь. Вы же знаете, что я там был и видел вашего приятеля. Вот я и скумекал, в чем тут дело.
Но мне хотелось убедиться в своей правоте. Я позвонил. Решил проверить, клюнете ли вы на «мистера Пилигрима». И вы клюнули. Еще как клюнули!
— Ты совершил огромную ошибку, Фредди.
— Вам необходимо сотрудничество «Сплетника». Я вам помогу! Вы получите доступ к объявлениям, к публикуемым материалам. Через ваши руки будут идти все письма, которые к нам поступают… Все, что угодно! Сами скажете, что вам нужно. Я умею хранить тайны. Честное слово! Возьмите меня в свою компанию, Крофорд!
— У нас нет никакой компании.
— Ладно, тогда не обращайте внимание, если в следующем выпуске появятся объявления личного характера. Все они будут адресованы «мистеру Пилигриму» и подписаны одним и тем же именем.
— Тебе предъявят официальное обвинение в том, что ты мешаешь правосудию.
— И это попадет во все американские газеты! — Лаундс знал, что разговор записывается на пленку, но ему уже на все было наплевать. — Ей‑Богу, Крофорд, я это сделаю! Если мне не удастся добиться своего, то и вам несдобровать!
— Можешь добавить к предыдущему обвинению еще и угрозы в адрес должностных лиц.
— Разреши мне помочь тебе, Джек. Поверь, от меня будет толк.
— Топай в участок, Фредди. А трубку передай сержанту.
«Линкольн‑версаль» Фредерика Лаундса весь пропах бальзамом для волос, кремом после бритья, грязными носками и сигарами, и сержант полиции обрадовался, когда они наконец приехали в участок.
Лаундс знал здешнее начальство и кое‑кого из полицейских. Капитан налил ему кофе и позвонил прокурору, умоляя его «помочь разгрести эту кучу дерьма».
Судебный исполнитель так и не появился. Через полчаса Лаундсу позвонил Крофорд, с которым Фредди разговаривал из кабинета начальника полиции. После этого его отпустили. Капитан даже проводил Фредди до машины.
Лаундс был на взводе, а поэтому вел машину быстро и небрежно. Он торопился домой, в свою квартиру с видом на озеро Мичиган. Он возлагал на эту историю самые разнообразные надежды и был уверен, что они осуществятся. Во‑первых, Лаундс рассчитывал заработать много денег и понимал, что выгоднее всего издать книгу в мягкой обложке. Причем издать ее моментально — через тридцать шесть часов после ареста Зубастого парии она должна появиться на прилавках. А материал, который он опубликует в дневных газетах, станет настоящей сенсацией. Фредди будет на седьмом небе от счастья, когда такие газеты как чикагская «Трибьюн», лос‑анжелесская «Тайме», достопочтенная «Вашингтон пост» и даже их величество нью‑йоркская «Тайме» перепечатают статью за его подписью и с его фотографией!
А корреспонденты, работающие в этих элитных изданиях, писаки, которые глядели на него сверху вниз и даже брезговали с ним выпить, лопнут от злости и зависти!
Лаундс был для них парией, потому что обратился в другую веру. Будь он кретином и бездарью, мэтры от пера простили бы ему работу в «Сплетнике» — нормальный человек не может сердиться на дебила! Но Лаундс писал как бог, был умен, дерзок, наблюдателен. Одним словом, первоклассный репортер.
Правда, у него был несносный характер, за что его недолюбливало начальство, и он часто влипал в неприятные истории.
Лаундсу всегда хотелось быть в центре внимания, иначе он просто жить не мог. Это был маленький неуклюжий уродец с кривыми зубами и крысиными глазками, которые блестели, словно плевок на асфальте.
Десть лет Лаундс занимался серьезной журналистикой, пока наконец не понял, что в Белый дом ему все равно не попасть. До него дошло, что редакторы будут ездить на нем верхом, пока он не превратится в старую развалину и не сопьется. А дальше — цирроз печени или же смерть в собственной постели, где он отрубится по пьянке с сигаретой в зубах.
Редакторам нужны были сенсации, а не Фредди. Они платили ему по высшей ставке, но это не так уж и много, когда приходится покупать женщин. Его хлопали по спине, называли ассом в журналистике, но отказывались помещать его фамилию на первой полосе.
И вот однажды вечером 1969 года — Фредди тогда переписывал заново какую‑то статью — ему было явлено откровение.
Рядом с ним в комнате сидел Фрэнк Ларкин, которому диктовали что‑то по телефону, а он записывал. Старые репортеры, работавшие в этой газете, очень часто так поступали. Фрэнку Ларкину было пятьдесят пять, но он выглядел на все семьдесят. Он каждые полчаса открывал свой шкафчик и прикладывался к бутылке. От него всегда разило перегаром.
Ларкин встал, заковылял к перегородке и хриплым шепотом обратился к редакторше. Фредди навострил уши: его всегда интересовали чужие разговоры.
Ларкин попросил женщину принести ему из дамской комнаты гигиенические салфетки. Дескать, он подкладывает их в трусы, потому что у него часто идет кровь из задницы.
Фредди внезапно вынул из машинки недописанную заметку, вставил чистый лист бумаги и напечатал заявление об уходе.
Через неделю он уже работал в «Сплетнике».
Сначала Лаундс вел там рубрику, посвященную раковым заболеваниям, за что получал вдвое больше прежнего. Начальство ценило его за добросовестное отношение к работе.
«Сплетник» не зря хорошо платил — рак оказался весьма благодарной темой.
Каждый пятый американец страдает от рака. Измученные, разуверившиеся в медицине родственники цепляются за любую соломинку. Массаж, банановая диета — только бы помочь умирающему.
Маркетинг показал, что благодаря смелым заголовкам типа «Новое средство от рака» или «Чудодейственное лекарство, убивающее раковую опухоль» — и число проданных в супермаркете экземпляров увеличивается на 22,3 процента. Если опубликовать саму заметку на первой странице, сразу под заголовком, число покупателей снижается на шесть процентов, потому что, делая покупки, они могут прочитать текст.
Эксперты установили, что на первой странице лучше давать большой разноцветный заголовок, а саму статью печатать в середине газеты, поскольку покупателям трудно держать в руках раскрытую газету, сумку и еще толкать тележку с продуктами.
В пяти первых абзацах Лаундс, как правило, был очень оптимистичен. Затем понемногу сбавлял тон и в конце упоминал, что «чудодейственное средство» либо невозможно достать, либо признавался, что эксперименты на животных начаты совсем недавно.
Фредди таким образом зарабатывал себе на хлеб, а «Сплетник» благодаря его рубрике шел нарасхват.
Вдобавок к этому в городе частенько устраивалась распродажа чудотворных иконок и «лечебной» одежды. Производители сих «чудес» готовы были отвалить немалые деньги лишь бы их объявления поместили по соседству с рубрикой Фредди.
Многие читатели писали в газету письма с просьбой сообщить какую‑нибудь дополнительную информацию.
Кое‑какой доход давала продажа сведений об этих людях выступавшему по радио «евангелисту», крикливому психопату, который потом вымогал у них по почте деньги, посылая им конверты с надписью: «Тот, кого вы любите, умрет, если вы не…» Фредди Лаундс вполне устраивал «Сплетник», а «Сплетник» вполне устраивал Фредди. Он проработал в газете одиннадцать лет, и теперь зарабатывал в год семьдесят две тысячи долларов. И почти все тратил на развлечения. Фредди Лаундс жил в свое удовольствие.
Он надеялся, что если и дальше так пойдет, то он издаст книгу и попробует свои силы в кино. Ведь Голливуд — отличное местечко для проныр с толстыми кошельками.
Фредди был доволен собой. Съехав на полном ходу в подземный гараж под домом и с визгом затормозив, он поставил машину на свое законное место. «Мистер Фредди Лаундс» — было написано огромными буквами на стене.
Венди уже дома — ее «датсун» стоял рядом. Хорошо. Фредди очень хотелось взять ее с собой в Вашингтон. У легавых глаза на лоб полезут. Поднимаясь в лифте на свой этаж, Фредди весело насвистывая.

Венди собирала его вещи. Она делала это очень умело — всю жизнь прожила на чемоданах.
Эта женщина в джинсах и клетчатой рубашке, с пушистыми каштановыми волосами, собранными на затылке в хвостик, вполне сошла бы за дочку фермера, если бы не ее бледная кожа и худоба. Прямо‑таки карикатурная худоба.
Она невозмутимо посмотрела на Лаундса — Венди давно ничем не удивишь. Заметила, что он весь дрожит.
— Ты слишком много работаешь, Роско. — Ей нравилось называть его так, и он почему‑то любил это прозвище. — Каким рейсом летишь? Шестичасовым?
Венди принесла ему выпить и убрала с кровати свой расшитый бисером купальник и парик, предлагая Фредди прилечь.
— Могу отвезти тебя в аэропорт. Я до шести свободна.
Она была владелицей бара‑стриптиза «Венди‑сити», и ей больше не приходилось танцевать.
— Когда ты позвонил мне, у тебя был голос, как у марокканского мотылька.
— У кого?
— Ну, у героя мультика, который показывали утром в воскресенье. Он такой загадочный и помогает Белке, агенту Секретной службы.
Мы смотрели этот мультик, когда ты болел гриппом. Что, вытащил счастливый билет? У тебя такой довольный вид!
— Черт, ты права. Я рискнул, малышка, и это окупилось сторицей. Мне дьявольски повезло!
— Ты успеешь вздремнуть перед отъездом. Ты так устал.
Лаундс закурил сигарету. Вторая, недокуренная, еще дымилась в пепельнице.
— Знаешь что? Спорю, если ты сейчас выпьешь рюмку и скинешь это тряпье, то мигом уснешь.
Лаундс уткнулся ей в грудь и наконец расслабился. И перестал дрожать. Он рассказал Венди все по порядку. Он говорил шепотом, уткнувшись ей в тощую грудь, а она пальцем чертила у него на затылке восьмерки.
— Да, вот так история, Роско, — сказала Венди. — Ладно, теперь спать. Я отвезу тебя в аэропорт. Все будет хорошо.
И мы с тобой заживем, как прежде.
Они еще немного пошептались, обсуждая, куда сходят после его приезда.
Лаундс уснул.

Глава 17

Доктор Алан Блум и Джек Крофорд сидели на складных стульях — другой мебели в офисе Крофорда не осталось.
— В шкафу пусто, доктор.
Доктор Блум внимательно вгляделся в обезьяноподобное лицо Крофорда.
Ему было интересно, что будет дальше. Этот человек, безусловно, умен, причем ум его холоден, как поверхность рентгеновского стола. Ну, а весь этот скулеж и неумеренное потребление сельтерской воды всего лишь обычный камуфляж.
— Куда отправился Уилл?
— Прогуляться.
Ему захотелось слегка освежиться, — сказал Крофорд. — Грэхем ненавидит Лаундса.
— А ты не думаешь, что тебе бы следовало освободить Уилла от этой работы теперь, когда Лектор опубликовал в газете его домашний адрес? Мне кажется, ему необходимо быть рядом с семьей.
— Сперва и мне так казалось. Его это здорово достало.
— Представляю, — кивнул доктор Блум.
— Но потом я вдруг понял, что ни он, ни Молли с Уилли не смогут вернуться домой, пока Зубастый пария на свободе.
— Ты знаком с Молли?
— Да. Замечательная женщина.
Молли, конечно, проклинает меня на чем свет стоит. Я сейчас стараюсь не показываться ей на глаза.
— Она считает, ты используешь Уилла в своих целях?
Крофорд внимательно посмотрел на доктора Блума.
— Мне нужно кое‑что ему сказать. Потом придется связаться с тобой. Когда ты едешь в Куантико?
— Не раньше вторника. Я отложил поездку:
— Грэхем к тебе очень хорошо относится. Он уверен, что ты не практикуешь на нем свои штучки, — сказал Крофорд. Его задело замечание Блума, что он использует Грэхема в своих целях.
— Даже не пытаюсь. Я с ним откровенен до предела, как с моими пациентами.
— Вот именно.
— Нет, ты меня не так понял. Я хочу быть его другом, я и есть его друг. Просто я, Джек, привык изучать психологию людей. Но вспомни, когда ты попросил меня заняться Грэхемом, я отказался.
— Это не я просил, а Петерсен, с верхнего этажа.
— Ты тоже просил. Но даже если бы я и написал о Грэхеме статью, полагая, что это принесет пользу медицине, я бы так хитро все замаскировал, что никто бы и не догадался, о ком речь. Вообще‑то я считаю, что такие материалы должны публиковаться только посмертно.
— После твоей смерти или после смерти Грэхема?
Доктор Блум не ответил.
— Я заметил одну очень интересную подробность: ты никогда не остаешься с Грэхемом наедине. Верно? Это у тебя как бы случайно. Почему? Ты думаешь, он экстрасенс?
— Нет. Он эйдетист. У него удивительная зрительная память, но, по‑моему, он не экстрасенс. Правда, он не разрешил Дьюку себя проверить, но это еще ни о чем не говорит. Грэхем ненавидит, когда его изучают, прощупывают. Я, впрочем, тоже.
— Но…
— Уилл считает это просто интеллектуальными упражнениями, и, строго говоря, он прав. Он добивается прекрасных результатов, но, мне кажется, у кое‑кого еще это получается ничуть не хуже.
— Таких немного, — сказал Крофорд.
— Еще он превосходно владеет искусством отождествлять себя с другим человеком, что называется, влезть в его шкуру, — сказал доктор Блум. — Он может стать на твою точку зрения, на мою и даже, вероятно, способен понять человека, к образу мышления которого относится с ужасом и отвращением. Такой дар, Джек, нелегкая ноша. Перцепция — обоюдоострое оружие.
— Поэтому ты и не остаешься с ним наедине?
— Нет, просто я испытываю к нему профессиональное любопытство, и он быстро это почувствует. Он очень чуток.
— Да, и почувствовав, что ты за ним подглядываешь, он, как говорится, опустит жалюзи.
— Гадкое сравнение, но точное. По‑моему, ты мне отомстил сполна, Джек. Теперь давай перейдем к делу. Я себя неважно чувствую.
— Проявление психосоматического характера?
— Да. В последнее время у меня желчный пузырь пошаливает. Итак, что тебе нужно от меня?
— Есть возможность связаться с Зубастым парией.
— Через «Сплетник?» — уточнил доктор Блум.
— Совершенно верно. Как ты думаешь, наши послания не могли бы подтолкнуть его.., ну, скажем, к самоуничтожению?
— К самоубийству, что ли?
— Меня бы это вполне устроило.
— Думаю, что нет. Правда, при некоторых психических заболеваниях такое случается. Но в данном случае сомневаюсь. Будь он склонен к самоуничтожению, он бы вел себя не так осмотрительно. Не принимал бы столько мер предосторожности. Окажись на его месте параноик, ты бы сумел оказать на него влияние, и он бы так или иначе засветился. Даже мог бы наложить на себя руки. Хотя я тебе в этом не помощник.
Блум резко отрицательно относился к самоубийству.
— Понимаю, — задумчиво протянул Крофорд. — А можно вывести его из себя до такой степени, что он потеряет над собой контроль?
— Зачем тебе это нужно?
— Нет, ты мне сперва ответь: его можно вывести из себя, чтобы он на этом зациклился?
— Он уже и так зациклился на Грэхеме, которого считает своим врагом. И ты это знаешь. Нечего морочить мне голову. Ты решил использовать Грэхема как приманку, да?
— Я думаю, иного выхода у нас нет. Иначе нас ждет двадцать пятое. Помоги мне.
— По‑моему, ты сам не знаешь, что тебе нужно.
— Мне нужен твой совет.
— Я не о себе, а о Грэхеме. Мне хочется, чтобы ты правильно истолковал мои слова. При других обстоятельствах я бы не стал тебе этого говорить, но сейчас ты должен знать. Скажи мне, что, по‑твоему, движет в данный момент Уиллом?
Крофорд пожал плечами.
— Им движет страх, Джек. Уилл очень напуган.
— После oiai, что он перенес?
— Не только. Страх обычно сопутствует воображению. Это как бы плата за воображение.
Крофорд посмотрел на свои сложенные на животе руки и покраснел. Это была скользкая тема.
— Конечно.
Это то, о чем не говорят вслух. Ты правильно сделал, что завел со мной этот разговор. Я все равно считаю Грэхема крепким парнем. Но я не такой уж и мудак, доктор.
— Я никогда не считал тебя мудаком, Джек.
— Я бы ни за что не разрешил ему вернуться в строй, если бы не мог обеспечить ему надежного прикрытия. Ну, скажем, на восемьдесят процентов. Грэхем ведь и сам не лыком шит!
Конечно, бывают ребята и поздоровей, но зато у Грэхема быстрая реакция. Так ты поможешь нам раскрутить Зубастого парию, доктор? Столько людей погибло!
— Только если Грэхем будет знать, что его ждет, и добровольно пойдет на риск. Я требую, чтобы он сказал это в моем присутствии.
— Я тоже, доктор. Я ему никогда не сделаю зла. Во всяком случае, не больше, чем все мы делаем друг другу.

Крофорд нашел Грэхема в маленьком кабинете возле лаборатории Зеллера, полном фотографий и личных бумаг жертв Зубастого парии.
Он подождал, пока Грэхем отложит «Бюллетень органов внутренней безопасности», который он в тот момент листал.
— Хочу ввести тебя в курс дела. По поводу двадцать пятого числа.
Грэхему не нужно было объяснять, что двадцать пятого будет полнолуние.
— Это когда он возобновит свою активность?
— Да, он ее возобновит.
— Главное знать, когда это случится.
— Оба раза это произошло в ночь с субботы на воскресенье. В субботу двадцать восьмого июня в Бирмингеме было полнолуние. Двадцать шестого июля он повторил свой «подвиг» в Атланте. До полнолуния оставались сутки, но он совершил преступление опять‑таки в субботнюю ночь. На сей раз полнолуние будет в понедельник, двадцать пятого августа. Но раз Зубастый пария предпочитает выходные, мы должны быть готовы, начиная с пятницы.
— Готовы? Ты считаешь, к этому можно быть готовым?
— Так точно! Знаешь, что написано по поводу того, как нужно расследовать убийство?
— В учебнике. В жизни все иначе.
— Ты прав. И все‑таки.., представляешь, мы посылаем парня, одного. С ним будет поддерживаться постоянная связь. А вокруг ни души… Он.., вернее, ты… будешь совсем один.
Наступила долгая пауза.
— Что ты сказал?
— Начиная с пятницы, двадцать второго числа, мы будем держать на авиабазе Эндрюс самолет «Гольфстрим» фирмы Граммена. Мне дали его в министерстве внутренних дел. Машина оборудована всем необходимым. Мы будем рядом: я, ты, Зеллер, Джимми Прайс, фотограф и пара ребят, которые ведут допросы. Как только поступает сигнал, мы срываемся с места и летим. Где бы он ни был, через час с небольшим мы будем там.
— А как же местная полиция? Она не обязана с нами сотрудничать. И не станет ждать.
— Мы возьмем под контроль деятельность начальников полиции и окружных шерифов.
Мы попросили распорядиться, чтобы на столе у всех дежурных лежал соответствующий приказ.
Грэхем покачал головой.
— Черта с два. Они на это не пойдут.
— Мы просим не так уж и много. Пусть как только поступит сообщение об убийстве, полицейские — те, кто окажутся поблизости, — осмотрят место происшествия, а медицинский персонал убедится, что все мертвы. И все покидают место происшествия. Пусть устраивают проверки на дорогах, допрашивают свидетелей — в общем, делают все, что хотят, но место происшествия должно опустеть еще до нашего появления. Ты войдешь в этот дом… Ты будешь поддерживать с нами связь. Но если хочешь, можешь молчать. И сиди там, сколько понадобится. А когда скажешь, мы войдем.
— Полиция не будет ждать.
— Да. Они пришлют ребят из отдела по расследованию убийств. Но они к нам так или иначе прислушаются. По крайней мере ты сможешь увидеть все в первозданном виде.
В первозданном виде. Грэхем откинул голову на спинку стула и уставился в потолок.
— До уик‑энда еще целых тринадцать дней.
— Ох, Джек!
— Что — Джек?
— Ты меня убиваешь, ей‑Богу.
— Не понимаю.
— Нет, ты все понимаешь. Ты ведь решил использовать меня как приманку. И прежде чем поставить вопрос ребром, расписываешь, какой кошмар случится в следующий раз. Неплохой психологический ход. Но только он рассчитан на идиота. Что, по‑твоему, я должен сказать? Неужели ты думаешь, что после случая с Лектором у меня трясутся поджилки?
— Я так не думаю.
— Даже если и думаешь, я на тебя не обижаюсь. От страха никто не застрахован. Мне вовсе не нравится носить этот проклятый кевларовый жилет — в нем чувствуешь себя, как в корсете. Но, черт побери, я его ношу, и мы с Молли не можем вернуться домой, пока этот гад на свободе.
— Я был уверен, что ты согласишься.
Грэхем видел, что Крофорд говорит правду.
— Но ты хотел сказать мне что‑то еще.
Крофорд молчал.
— Только не Молли! Ее‑то хоть не впутывай!
— Господи, Уилл, как ты мог такое подумать?
Грэхем внимательно поглядел на своего друга.
— Неужели ты, Джек, решил играть в одной команде с Фредди Лаундсом? Я считал вас заклятыми врагами.
Крофорд нахмурился.
— Ты сам знаешь, что это лучший способ зацепить Зубастого парию. Он читает «Сплетник». А что нам еще остается делать?
— Но совсем не обязательно связываться с Лаундсом.
— Он ведет в «Сплетнике» рубрику.
— Ага, я смешаю его с грязью в газете, а потом… Ты думаешь, это надежней переписки? Не отвечай, я и сам знаю. Ты уже говорил с Блумом?
— Мимоходом. Нам нужно втроем все обсудить. А потом встретиться с Лаундсом. Что касается переписки, то мы прибережем ее как резерв.
— А каков будет сценарий? Зубастому парии нужно дать хорошую возможность. Где‑нибудь на пустыре, но чтобы он мог подобраться ко мне поближе. Не думаю, чтобы он был хорошим стрелком.
— Наши люди будут наблюдать за вами с высоты.
Оба одновременно подумали об одном и том же. Да, бронежилет из кевлара — надежная защита от девятимиллиметрового пистолета и ножа Зубастого парии, но ведь он может выстрелить в голову! А если ему удастся спрятаться и выстрелить из укрытия, то дело и вовсе плохо.
— Лучше ты сам поговори с Лаундсом. Избавь меня от этого.
— Ему нужно взять у тебя интервью, Уилл, — мягко возразил Крофорд. — И поснимать тебя.
Блум предупреждал Крофорда, что Грэхему все это может оказаться не по душе.

Глава 18

Однако Грэхем удивил и Крофорда, и Блума. Он вызвался встретить Лаундса на полдороге и дружелюбно улыбнулся, хотя выражение его глаз оставалось враждебным.
Пребывание в стенах ФБР благотворно сказалось на манерах Лаундса. Когда нужно, он умел быть вежливым, со своей аппаратурой обращался ловко и бесшумно.
Грэхем сорвался всего раз: наотрез отказался дать Лаундсу дневник миссис Лидс и частную переписку жертв Зубастого парии.
Лаундс задавал ему вопросы. Грэхем вежливо на них отвечал. Оба то и дело заглядывали в свои записи, стараясь придерживаться советов доктора Блума. Нередко вопросы и ответы приходилось на ходу перефразировать.

Алану Блуму не удалось точно определить «больное место» Зубастого парии. В конце концов он просто изложил все, что о нем думал. Остальные слушали его, как будущие каратисты слушают лекцию по анатомии.
Доктор Блум сказал, что письмо Зубастого парии и его действия указывают на проективно‑делюзионную схему, компенсирующую непереносимое чувство собственной неадекватности. Разбитые зеркала говорят об отношении преступника к своей внешности.
Убийца категорически отвергает прозвище «Зубастый пария», потому что оно вызывает у него нежелательные ассоциации с гомосексуализмом. Блум считал, что Зубастый пария подсознательно испытывает гомосексуальное влечение и страшно боится стать педерастом. Доктор Блум еще больше укрепился в этой мысли, узнав о том, что Зубастый пария надел на убитого Чарлза Лидса шорты. Доктор Блум полагал, что этим самым убийца хотел подчеркнуть свое полное равнодушие к Чарлзу.
Психиатр добавил, что у садистов даже в раннем возрасте агрессивность тесно связана с сексуальностью.
Жестокие издевательства над женщинами в присутствии их родственников на самом деле есть ни что иное, как проявление ненависти к собственной матери.
Расхаживая по комнате и отчасти рассуждая с самим собой, Блум назвал убийцу «дитя кошмара». Крофорд уловил в его голосе сострадание и опустил глаза.

В интервью Лаундсу Грэхем сделал заявление, неслыханное для следователя. Такое вряд ли бы пропустили в приличной газете.
Грэхем сказал, что Зубастый пария урод и импотент, у которого ничего не получается с женщинами. А потом обвинил убийцу в насилии над мужчинами, которые стали его жертвами. Грэхем сказал, что Зубастый пария наверняка служил и служит посмешищем для своих знакомых, а еще что он родился в результате кровосмесительной связи.
Грэхем подчеркнул, что Зубастый пария, разумеется, отнюдь не так умен, как Ганнибал Лектер. И пообещал и впредь делиться со «Сплетником» своими наблюдениями и выводами. Он сказал, что многие из его коллег относятся скептически к печатному слову, но пока расследование ведет он, «Сплетник» будет получать материалы из первых рук.
Лаундс сделал много снимков.
Главная фотография была сделана в «вашингтонском убежище» Грэхема, которую он вынужден занимать до полной победы над Зубастым парией. Только там он, якобы, может «обрести столь необходимое ему одиночество» и разобраться в «кровавой чехарде» последних событий.
На фотографии Грэхем сидел в купальном халате за письменным столом. Было понятно, что он заработался допоздна. Грэхем рассуждал о гипертрофированной «творческой концепции Зубастого парии».
За его спиной в окне высился Капитолий. А самое главное, в левом углу окна можно было разглядеть название очень известного мотеля; надпись была расплывчатой, но прочитать ее не составляло особого труда.
При желании Зубастый пария вполне мог отыскать квартиру Грэхема.
В здании ФБР Грэхем сфотографировался рядом с массивным спектрометром. Прибор не имел никакого отношения к расследованию, но Лаундсу понравились его внушительные размеры.
Грэхем даже согласился сняться вместе с Лаундсом, когда тот брал у него интервью. Они сфотографировались на фоне оружейной пирамиды в отделе стрелкового оружия. Лаундс держал автоматический револьвер девятимиллиметрового калибра, того же типа, что у Зубастого парии. Грэхем указывал пальцем на самодельный глушитель, похожий на телевизионную антенну.
Доктор Блум был удивлен, когда Грэхем за секунду до того, как Крофорд щелкнул затвором фотоаппарата, по‑дружески положил Лаундсу руку на плечо.
Интервью и фотографии должны были появиться в «Сплетнике» на следующий день, в понедельник, одиннадцатого августа. Получив интервью, Лаундс отбыл в Чикаго. Сказал, что хочет сам проследить за выходом материала. Они с Крофордом договорились встретиться во вторник днем, в пяти кварталах от западни, подстроенной Зубастому парии.
Начиная со вторника, когда «Сплетник» поступит в продажу, злодея будут поджидать две ловушки.
Грэхем должен был каждый вечер возвращаться в свою «временную резиденцию», сфотографированную в «Сплетнике» В зашифрованном послании на страницах той же газеты преступника приглашали подойти к почтовому ящику в АННаполисе. Если же он отнесется недоверчиво к этому предложению и решит, что у почтового ящика его будет ждать засада, то квартира Грэхема, возможно, покажется ему более удобным объектом для нападения. Так, по крайней мере, считали в ФБР.
Власти Флориды направили охрану к дому Грэхема на отмели Сахарной головы.
В следственной группе царило недовольство: в двух больших засадах были заняты силы, которые можно было использовать в другом месте. Вдобавок Грэхему приходилось каждый вечер проводить в своем убежище, что ограничивало возможности его передвижения по Вашингтону.
Умом Крофорд понимал: избрана наилучшая тактика, однако ему было не по вкусу бездействие. Не покидало чувство, что они играют сами с собой в темноте, а до полнолуния уже меньше двух недель.
Воскресенье и понедельник промелькнули на удивление быстро. Хотя минуты тянулись томительно долго, часы летели — не успеешь оглянуться.

В понедельник после обеда Сперджин, старший инструктор сил быстрого реагирования в Куантико, объезжал на машине район, в котором располагалось убежище Грэхема. Грэхем сидел рядом с ним, Крофорд на заднем сиденье.
— В четверть восьмого улицы уже безлюдны. Все расходятся по домам обедать, — сказал Сперджин.
Поджарый, мускулистый, в бейсбольной кепке, которую он всегда сдвигал на затылок, Сперджин напоминал игрока в бейсбол.
— Завтра вечером, когда будешь на переезде, подай нам сигнал, — добавил он, обращаясь к Грэхему, — подгадай, чтобы это произошло между половиной девятого и без двадцати девять.
Сперджин свернул на стоянку.
— Здесь не идеально, но могло быть и хуже. Завтра вечером поставишь машину сюда. После этого мы всякий раз будем менять место стоянки, но оно обязательно останется на этой стороне. Отсюда до входа семьдесят пять ярдов. Давай‑ка пройдемся.
Низкорослый, кривоногий Сперджин шел впереди, Грэхем и Крофорд следовали за ним.
Он вычисляет, откуда может выскочить убийца, подумал Грэхем.
— Скорее всего, это случится по дороге к дому, если вообще случится, — сказал Сперджин. — Видишь, машина поставлена прямо напротив входа, и тебе придется идти по середине стоянки. Это довольно далеко от машин, которые стоят тут круглосуточно. Чтобы подобраться к тебе поближе. Зубастому парии придется выйти на открытое пространство. У тебя как со слухом?
— Нормально, — кивнул Грэхем. — Я здесь услышу каждый шорох.
Сперджин испытующе посмотрел на Грэхема, но не заметил в выражении его лица ничего особенного.
— Мы заменим лампы на фонарях на более тусклые, чтобы было труднее стрелять, — сказал Сперджин, остановившись в центре стоянки.
— Но твоим людям тоже придется туго, — заметил Крофорд.
— У двоих ребят стартроновские ночные прицелы, — успокоил его Сперджин. — У меня есть особый спрей. Пожалуйста, побрызгай им одежду, Уилл. Кстати, даже в жару будь любезен носить бронежилет. Ладно?
— Ладно.
— Из чего он сделан?
— Из кевлара. Как он называется, Джек?
«Второй шанс», да?
— «Второй шанс», — кивнул Крофорд.
— Скорее всего, преступник подойдет к тебе сзади или пройдет мимо, а потом обернется и выстрелит, — рассуждал Сперджин. — Он уже семь раз стрелял своим жертвам в голову. И теперь поступит точно так же, если ты зевнешь. Не зевай, Уилл! Я сейчас покажу тебе кое‑что в вестибюле, а потом поедем на стрельбище. У тебя есть время?
— У него есть время, — ответил за Грэхема Крофорд.
На стрельбище Сперджин чувствовал себя, как верховный жрец в храме. Он заставил Грэхема заткнуть уши и надеть наушники, а затем расставил мишени в разных направлениях от стрелка. Сперджин с облегчением вздохнул, увидев, что у Грэхема не стандартный револьвер тридцать восьмого калибра, а другой — особый. Однако ему не нравилось, что при стрельбе видны вспышки. Тренировка продолжалась около двух часов. Когда Грэхем отстрелялся, Сперджин проверил замок и барабан его револьвера сорок четвертого калибра.
Грэхем принял душ и переоделся, чтобы от него не воняло порохом. И поехал провести последний вечер с Молли и Уилли.
После обеда повез жену и пасынка в магазин, где они долго и тщательно выбирали дыни. Грэхем заставил их купить побольше фруктов и овощей. Возле кассы на прилавке лежал предыдущий выпуск «Сплетника», и Грэхем молил Бога, чтобы Молли не пошла утром за продуктами и не увидела свежую газету. Ему не хотелось посвящать ее в то, что затевается.
Когда она спросила, что приготовить ему на обед на следующей неделе — а он сказал Молли, что должен вернуться в Бирмингем, — ему стало так противно, словно он измазался в какой‑то липкой гадости. Он впервые в жизни лгал Молли.
Грэхем смотрел на Молли, шедшую вдоль прилавков, эту миловидную женщину, судьба которой оказалась тесно связана с бейсболом. Молли панически боялась опухолей и требовала, чтобы Грэхем и Уилли каждые четыре месяца ходили на прием к врачу. Еще она боялась темноты, правда, не очень. А главное, Молли на своем горьком опыте убедилась в том, как все быстротечно. О, она знала цену времени. И дорожила каждой минутой. Молли и его научила наслаждаться мгновением.
Канон Пахельбеля звучал в залитой солнечным светом комнате, где они впервые принадлежали друг другу. Они дрожали от счастья. Но даже тоща у Грэхема сердце сжималось от страха, который нависал над ним зловещей тенью скалы: им так хорошо вдвоем, что это не может продлиться долго!
Переходя от прилавка к прилавку, Молли перекладывала сумку с одного плеча на другое, словно лежавший внутри револьвер весил не девятнадцать унций, а гораздо больше.
Грэхем, наверное, расстроился бы, увидев себя со стороны: наклонился над дынями и злобно бормочет:
— Посадить этого мерзавца в резиновый мешок — и дело с концом! В резиновый мешок — и дело с концом!
Каждый из них нес свою ношу: кто сумки с фруктами, кто оружие, а кто и бремя лжи. Маленький отряд из трех озабоченных чем‑то своим человек.
Молли чуяла неладное. Погасив свет, они с Грэхемом не стали, как обычно, разговаривать в темноте.
Молли снились тяжелые шаги сумасшедшего. Он входил в дом и шел по комнатам, обстановка которых менялась прямо на глазах.

Глава 19

В международном аэропорту Сент‑Луиса «Лэмберт» есть газетный киоск, где продаются почти все газеты, выходящие, в Соединенных Штатах. Газеты, издающиеся в Нью‑Йорке, Вашингтоне, Чикаго и Лос‑Анджелесе, отправляют туда самолетом и продают уже в день публикации.
Как и большинство подобных киосков, он принадлежит газетному концерну, поэтому наряду с уважаемыми изданиями здесь продается и всякая макулатура.
В десять часов вечера, в понедельник, в киоск доставили чикагскую «Трибьюн», а рядом, прямо на пол, выгрузили кипу «Сплетника». В середине кипы газеты были еще теплыми.
Продавец уселся возле полок на корточки и принялся рассовывать «Трибьюн». Работы у него было невпроворот. Работавшие днем напарники никогда не наводили на полках порядок.
Неожиданно в поле зрения продавца попали черные сапоги на молнии. Может, кто‑то зашел полистать журналы? Но нет, носки сапог прямо у него под носом. Кому‑то от него что‑то нужно, черт побери! Продавец хотел было закончить с раскладкой газет, но от столь назойливого внимания у него мурашки забегали по спине.
Он работал временно, а поэтому считал, что не обязан; быть вежливым с покупателями.
— Ну, чего тебе? — буркнул он, уставившись в колени незнакомца.
— Дайте «Сплетник».
— Погоди, пока я разложу эту стопку.
Сапоги не отодвинулись, а наоборот, подошли еще ближе.
— Я же сказал, тебе придется подождать, пока я разложу газеты. Понял? Ты что, не видишь? Я работаю!
Рука взметнулась вверх, сверкнула сталь, и веревка, которой была перевязана кипа газет, с треском лопнула. На пол упала монета в один доллар. Незнакомец выхватил из середины пачки экземпляр «Сплетника», и все лежавшие сверху газеты рассыпались по полу.
Продавец вскочил на ноги. Его щеки пылали гневом. Зажав газету под мышкой, незнакомец шел к двери.
— Эй! Эй, ты!
Мужчина повернулся.
— Я?
— Да, ты! Я же тебе сказал…
Мужчина вернулся и подошел уж слишком близко.
— Что вы мне сказали?
Обычно грубость продавца возмущает покупателей. Этот же вел себя так, что продавцу стало не по себе.
Он опустил глаза.
— Получи двадцать пять центов сдачи.
Долархайд повернулся и вышел. У продавца пылали щеки целых полчаса.
Да, думал он, этот парень на прошлой неделе тут околачивался. Но если он еще раз сунется, я его выставлю к ебеней матери! У меня для таких ублюдков кое‑что припасено под прилавком.
Долархайд не стал просматривать «Сплетник» в аэропорту. Последнее послание Лектора, которое он прочитал во вторник, вызвало у него самые противоречивые чувства. Конечно, доктор Лектер прав. Он назвал его красавцем. Он с таким восторгом перечитывал эту фразу! Он действительно красавец! Но Долархайд слегка презирал доктора за то, что Лектер так боится полиции. А в общем, Лектер мало чем отличается от общей массы.
И тем не менее Долархайду не терпелось узнать, есть ли в газете еще какая‑нибудь весточка от Лектора. Однако он решил сперва добраться до дома. Долархайд гордился своим самообладанием.
По дороге домой он долго думал о продавце газет.
В былые времена Долархайд извинился бы за то, что помешал человеку, и больше никогда и близко бы не подошел к этому киоску. Как долго он терпел бесконечные издевательства. Но теперь — все! Этот тип может оскорбить Фрэнсиса Долархайда, но он ничего не может сделать Дракону. Именно так начинается Преображение.

В полночь на его письменном столе все еще горел свет. Послание, опубликованное в «Сплетнике», было расшифровано и скомканное валялось на полу. Обрезки «Сплетника» так и остались лежать там, где Долархайд их бросил, делая вырезки для своего стенда. Огромный стенд стоял возле картины с изображением Дракона, клей, которым он приклеил новые вырезки, еще не успел высохнуть. Прямо под ними Долархайд прикрепил к стенду маленький полиэтиленовый пакетик, пока пустой.
Рядом было написано:
«Этим Он Меня Оскорблял».
Теперь Долархайд встал из‑за стола.
Он сидел на лестнице, которая вела в подвал и была покрыта грязью и плесенью. Долархайд шарил лучом фонаря по зачехленной мебели, по грязным зеркалам, которые когда‑то висели в доме, а теперь стояли, повернутые к стене.
Наконец Долархайд разглядел в дальнем углу очертания какого‑то высокого предмета, тоже накрытого чехлом. Пока он до него добрался, его лицо было все в паутине. Стягивая покрывало, Долархайд расчихался от пыли.
Он поморгал, смахивая слезу, и посветил фонарем на показавшееся из‑под чехла старое дубовое кресло на колесах — инвалидную коляску. Кресло было массивное, крепкое, с высокой спинкой. В подвале хранились три таких кресла. Власти передали их бабушке в сороковом году, ког да она устроила у себя дома лазарет.
Долархайд стал толкать кресло к двери. Колесики отчаянно скрипели. Хотя коляска была очень тяжелой, Долархайд легко поднял ее наверх по лестнице. Завез в кухню и смазал колеса. Маленькие передние колесики все еще поскрипывали, но задние вертелись свободно, стоило дотронуться до них пальцем.
От их мерного жужжания его ярость мало‑помалу улеглась. Долархайд крутил колесики и тоже жужжал, подражая звуку, который они издавали.

Глава 20

Когда во вторник около полудня Лаундс вышел из редакции «Сплетника», он шатался от усталости и был страшно взвинчен. В самолете по пути в Чикаго успел подготовить материал. Придя в редакцию, уже через полчаса положил готовое интервью на стол редактору.
Остальное время он упорно трудился над своей брошюрой, не отвечая на телефонные звонки. Лаундс работать умел и уже подготовил солидный материал в пятьдесят тысяч слов.
Когда Зубастого парию поймают, останется только сочинить броский заголовок и рассказать о самом процессе ареста преступника. А так весь материал готов. Лаундс уже договорился с тремя лучшими репортерами «Сплетника», которые в считанные часы после ареста убийцы разузнают подробности его биографии, пусть даже он родился и вырос в Африке.
Агент Лаундса называл цифры с несколькими нулями, Лаундс нарушил данное Крофорду обещание и заранее обговорил содержание своей будущей книги с импресарио. На контракте условились проставить число потом, когда преступник будет схвачен.
У Крофорда в руках оказался солидный козырь: он записал угрозы Лаундса на магнитофон. За такое можно посадить, и не спасет ничье покровительство. Кроме того, Лаундс прекрасно знал, что у него возникнут неприятности с налоговым управлением, стоит Крофорду позвонить туда хотя бы разок.
Лаундс умел видеть все в истинном свете и не питал иллюзий по поводу своей работы. Однако его увлечение брошюрой было в чем‑то сродни пылу религиозного фанатика.
Он мечтал о лучшей жизни, которую можно купить за деньги. Несмотря на пакости — их он успел совершить предостаточно, — Лаундс остался в душе мечтателем. Теперь некогда угасшие мечты воскресли и вспыхнули с новой силой.
Убедившись, что фотоаппараты и магнитофон в исправности, Лаундс отправился домой, намереваясь поспать три часа и вылететь в Вашингтон, где они договорились встретиться с Крофордом возле ловушки, подстроенной Зубастому парии.
Но в подземном гараже всегда возникали какие‑то непредвиденные осложнения. На сей раз черный фургон, стоявший рядом, залез за черту. А ведь на стене было ясно и четко написано: «Мистер Фредди Лаундс»!
Лаундс широко распахнул дверцу своей машины и шарахнул ею по фургону. На его боку осталась вмятина. В другой раз ублюдок будет внимательней.
Фредди уже запирал свою машину, когда за его спиной открылась дверца фургона. Лаундс хотел обернуться и даже уже начал поворачиваться, как вдруг кто‑то съездил ему в ухо. Защищаясь, журналист поднял руки, но ему сдавили горло и стало нечем дышать. Когда же, наконец, его измученные легкие смогли наполниться воздухом, Лаундс вдохнул хлороформ.

Долархайд поставил фургон за домом, вылез и потянулся. Всю дорогу от Чикаго дул сильный ветер, и его руки ныли от усталости. Он взглянул на ночное небо. Скоро должен начаться метеоритный дождь, и ему не хотелось его пропустить.
Откровение:
«Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю…» Это его деяния в ином времени. Он должен увидеть их и запомнить.
Долархайд отпер черный ход и, как обычно, обследовал весь дом. Перед выходом наружу надел на голову маску из чулка.
Он открыл фургон и откинул подножку. Затем вытащил Фредди Лаундса. Тот был в одних трусах и с завязанными глазами. Изо рта торчал кляп. Хотя Лаундс пребывал в полубессознательном состоянии, с кресла он не сползал, а, напротив, сидел очень прямо, плотно прижав голову к спинке старинного дубового инвалидного кресла на колесах. От затылка до пят он был приклеен к креслу эпоксидным клеем.
Долархайд вкатил кресло в дом и поставил его в углу гостиной лицом к стене, словно Лаундс провинился.
— Вам не холодно? Может, дать одеяло?
Долархайд снял бинты, закрывавшие рот и глаза журналиста. Лаундс, от которого разило хлороформом, не откликнулся.
— Все‑таки я вам дам покрывало. — Долархайд взял с дивана вязаный шерстяной плед и накрыл им Лаундса до самого подбородка, затем поднес к его носу пузырек с нашатырем.
Лаундс выпучил глаза и уставился в грязные стены. Откашлялся и пролепетал:
— Несчастный случай? У меня тяжелые травмы?
За его спиной раздался голос:
— Нет, мистер Лаундс, с вами все в порядке.
— Жжет кожу. Я не обгорел? О Боже, неужели я обгорел?
— Обгорели? О, нет. Вы просто тут отдыхаете. Я немного побуду с вами.
— Позвольте мне прилечь. Послушайте, я хотел бы позвонить на работу. Боже мой! Я в гипсе! Скажите честно: у меня сломан позвоночник?
Шаги удалились.
— Почему я здесь? — на последнем слове голос Лаундса сорвался на визг.
Откуда‑то издалека донесся ответ:
— Вы искупаете свою вину, мистер Лаундс.
Лаундс услышал, как кто‑то поднимается по лестнице. Потом зашумел душ. Постепенно сознание Лаундса прояснялось. Он вспомнил, как вышел— с работы, как ехал в машине. Но что было потом?.. Он ощущал шум в висках, и его подташнивало от запаха хлороформа. Лаундс испугался, что сидя в такой позе, он может захлебнуться собственной блевотиной, если его вдруг вырвет. Он широко раскрыл рот и задышал глубже, прислушиваясь к биению сердца.
Лаундс надеялся, что все это сон. Попытался поднять руку, напрягаясь все больше, пока, наконец, боль в кисти и предплечье не стала такой сильной, что от нее и мертвый бы встал. Нет, нет, это, конечно, не сон. Он начал лихорадочно соображать, что ему делать.
Ценой неимоверных усилий ему удалось скосить глаза настолько, что он смог на секунду увидеть свою руку и понять, как его привязали к креслу. Никаких застежек, никаких приспособлений для защиты сломанного позвоночника. Значит, это не больница. Кто‑то похитил его!
Лаундсу казалось, что он слышит шаги этажом выше. Но, может, это стучал его собственный пульс?
Он попытался сосредоточиться и заставить себя соображать.
— Не волнуйся и думай, — шептал он себе. — Соберись с мыслями «и думай!
Заскрипели ступеньки под весом спускающегося Долархайда. Лаундсу казалось, что незнакомец ступал— прямо по его телу.
Он уже стоял совсем рядом, за спиной.
Лаундсу не сразу удалось обрести голос.
— Я не видел вашего лица. И не смогу вас узнать. Я не знаю, как вы выглядите. Газета, где я работаю, «Отечественный Сплетник», — заплатит выкуп, хороший выкуп. Полмиллиона, может быть, миллион. Миллион долларов!
В ответ ни звука, только скрипнули пружины дивана. Усевшись, незнакомец спросил:
— О чем вы думаете, мистер Лаундс?
Забудь про страх и боль и думай. Быстро! Надо выиграть время. Выиграть несколько часов, значит выиграть годы жизни. Он еще не решил меня убить. Ведь он не показывает мне своего лица.
— О чем вы думаете, мистер Лаундс?
— Я не понимаю, что произошло.
— Вы знаете, кто я такой, мистер Лаундс?
— Нет и, поверьте, не хочу знать!
— По‑вашему, я злобный, погрязший в пороке секса алчный извращенец, потерпевший неудачу в любовных делах. Зверь, как вы изволили выразиться, вероятно, выпущенный на свободу благодаря добросердечному судье.
Обычно Долархайд избегал слова «сексуальный» из‑за свистящего звука С». Но с таким собеседником, которому было совсем не до смеха, он чувствовал себя свободно.
— Теперь вы знаете, кто я, не так ли?
Не лги. Соображай быстрее.
— Да.
— Зачем вы написали неправду, мистер Лаундс? Зачем назвали меня сумасшедшим? Отвечайте!
— Когда кто‑то… когда кто‑то поступает так, что большинство людей его не понимает, его называют…
— Сумасшедшим.
— Называют, как.., братьев Райт. В истории всегда…
— Что мне до вашей истории? Вы понимаете, что я делаю, мистер Лаундс?
— Понять… Вот‑вот! Это и есть шанс.
Выкручивайся, Фредди!
— Нет, но мне кажется, что сейчас мне предоставилась возможность понять вас, а следовательно, все мои читатели тоже смогут это сделать.
— Вы понимаете, что это не всем дано?
— Да, это большая привилегия. Но я должен признаться вам, как человек человеку, что я напуган. Если вами движет великая идея, не пугайте меня, и мне будет легче вас понять.
— Человек человеку… Человек человеку… Вы говорите это, чтобы побудить меня к искренности, мистер Лаундс. Ценю ваши старания. Но, видите ли, я не человек. Я был им раньше, но благодаря милосердию Господа и моей собственной Воле я стал иным. Я нечто большее, чем человек. Вы сказали, что вам страшно. Вы верите, что Господь благоволит этому дому, мистер Лаундс?
— Не знаю.
— Молитесь ли вы Ему в эту минуту?
— Иногда я молюсь. Чаще всего, когда мне страшно.
— И Он вам помогает?
— Не знаю. Я не задумывался над этим, хотя должен был..« — Должен был… Хм‑м… Есть многое, над чем вам стоило бы задуматься. Через некоторое время я вам в этом помогу. Вы позволите мне на минутку удалиться?
— Конечно.
Шаги удалялись. Открылся и закрылся ящик кухонного стола. Лаундс часто писал об убийствах, совершенных на кухне, где всегда под рукой оружие. Полицейская статистика может изменить ваше отношение к кухне.
Потекла вода.
Лаундс подумал, что уже, наверное, ночь. Крофорд и Грэхем заждались его. И, конечно, уже беспокоятся. Лаундса охватила глубокая, неизбывная тоска, перемежавшаяся приступами страха.
За спиной послышалось дыхание. На самом краю поля зрения появилось светлое пятно. Загорелая и сильная рука. Ему предлагают выпить чая с медом. Лаундс взял в рот соломинку и почувствовал тепло.
— Я напишу большую статью, — пообещал он, сделав несколько глотков. — Там будет все, что вы захотите… Вы опишете себя как вам будет угодно. Или вообще не надо никаких описаний…
— Тес. — Незнакомец постучал по его макушке пальцем. Стало светлее. Кресло начало поворачиваться.
— Нет! Яне хочу увидеть вас.
— Но вы должны это сделать, мистер Лаундс. Вы же репортер. И поэтому вы здесь. Когда я вас разверну, откройте глаза и посмотрите на меня. А если вы не откроете глаза сами, я пришью ваши веки ко лбу.
Раздалось чмоканье, что‑то щелкнуло, кресло развернулось. Лаундс сидел с закрытыми глазами лицом к центру комнаты. Незнакомец требовательно постучал пальцем по его груди. Потом прикоснулся к векам. Лаундс открыл глаза.
Сидящему Лаундсу фигура в кимоно показалась очень высокой. Маска из чулка была завернута до носа. Незнакомец повернулся спиной к Лаундсу и сбросил кимоно. Мощные спинные мускулы выступали под великолепно вытатуированным хвостом, который тянулся вниз по ягодицам и обвивался вокруг ноги. Дракон медленно повернул голову, взглянул через плечо на Лаундса и улыбнулся, демонстрируя себя во всей своей красе.
— Боже милосердный! — прошептал Лаундс.
Теперь он сидел в центре комнаты, и ему был виден экран. Долархайд завернулся в кимоно и надел зубной протез, без которого он не мог говорить.
— Хочешь ли ты узнать, кто я?
Лаундс попытался кивнуть, но его волосы намертво прилипли к креслу.
— Больше всего на свете. Только я боялся спросить об этом.
— Смотри.
На первом слайде была картина Блейка, изображавшая великого Человека‑Дракона со сверкающими крыльями. Он взметнул свой хвост над Женщиной, одетой в солнечный свет.
— Теперь видишь?
— Вижу.
Долархайд принялся часто менять слайды.
Щелк. Живая миссис Джекоби.
— Видишь?
— Да.
Щелк. Живая миссис Лидс.
— Видишь?
— Да.
Щелк. Долархайд‑Дракон с напряженными мускулами и вытатуированным хвостом распростерся над супружеской постелью Джекоби.
— Видишь?
— Да.
Щелк. Миссис Джекоби ждет своей участи.
— Видишь?
— Да.
Щелк. Миссис Джекоби дождалась своей участи.
— Видишь?
— Да.
Щелк. Миссис Лидс ждет своей участи, а рядом лежит бездыханное тело Лидса.
— Видишь?
— Да.
Щелк. Миссис Лидс дождалась своей участи. Она вся в крови.
— Видишь?
— Да.
Щелк.
Фредди Лаундс. Фотография, переснятая из «Сплетника».
— Видишь?
— О Боже!
— Видишь?
— О Боже мой! — слова вырывались из груди Фредди с рыданиями, словно у ребенка.
— Ты видишь?
— Нет, пожалуйста, не надо!
— Что «не надо»?
— Нет… Не меня!
— Вы о чем? Вы же мужчина, мистер Лаундс! Вы мужчина или нет?
— Да.
— И вы по‑прежнему считаете меня педерастом?
— О, конечно, нет!
— А вы сам педераст, мистер Лаундс?
— Нет.
— Будете писать лживые статьи обо мне, мистер Лаундс?
— О нет! Нет!
— Зачем же вы лгали, мистер Лаундс?
— Меня заставили в полиции. Я писал то, что мне велели полицейские.
— Вы ссылались на Уилла Грэхема.
— Грэхем заставил меня! Грэхем!
— Теперь вы скажете правду? Правду обо мне. О моих Деяниях. Моем превращении. Моем Искусстве, мистер Лаундс. Вы согласны, что это искусство?
— Да! Да, да, это искусство.
Ужас, который был написан на лице Лаундса, окрылил Долархайда и он начал говорить, паря над шипящими и фрикативными звуками; взрывные согласные служили ему огромными, широко раскрытыми крыльями.
— Вы утверждали» что я, который видит дальше вас, — сумасшедший. Я, который продвинул мир вперед, — сумасшедший! Я, отважившийся на то, на что не отважились бы вы. Я, оставивший на Земле свой единственный и неповторимый след, столь глубокий, что он сохранится и тогда, когда истлеет ваш прах. Ваша жизнь в сравнении с моей лишь выделения слизняка на граните. Тонкий слой слизи поверх надписи, высеченной на моем монументе.
Слова, которые Долархайд написал на своем стенде, вдруг полезли из него наружу.
— Я — Дракон, а вы называете меня сумасшедшим. Мир следит за моими деяниями так же пристально, как за полетом кометы. Вы слышали о комете одна тысяча пятьдесят четвертого года? Нет конечно. Ваши читатели следуют за вами, как дети, ведущие пальцем по мокрому следу слизняка. Их интересует всякая дребедень, а потому они обречены читать ваши глупости, как обречена таскать свою раковину улитка.
Сравнить вас со мной все равно, что улитку сравнивать с солнцем! Тебе был дано увидеть великое Преображение, но ты ничего не понял. В следующей жизни ты будешь муравьем. Не страх ты должен испытывать, Лаундс, лицезрея меня. Ты и другие муравьишки.
Вы должны благоговеть пред Ликом Моим.
Долархайд встал с опущенной головой, держась двумя пальцами за свою переносицу, и вышел из комнаты.
Он не снял маску, думал Лаундс, Он не снял маску! Если он вернется без маски, то я погиб. Боже, я весь мокрый!
Он скосил глаза на дверь и ждал, прислушиваясь к звукам, долетавшим из задней половины дома.
Когда Долархайд вернулся, он все еще был в маске. Он принес коробку для ланча и два термоса.
— Это на обратную дорогу. — Он поднял термос повыше. — Там лед, он нам понадобится. До отъезда нам надо кое‑что записать.
Долархайд прикрепил микрофон к пледу у самого лица Лаундса.
— Повторяйте за мной.
Запись длилась полчаса.
— Вот и все, мистер Лаундс. Вы прекрасно себя вели.
— Теперь вы меня отпустите?
— Да. Однако я должен помочь вам лучше все осознать и запомнить. — Долархайд отвернулся.
— Я хочу понять. Я хочу, чтобы вы знали, как я благодарен вам за то, что вы меня отпускаете.
Долархайд не ответил. Он вставлял другую челюсть.
Он улыбнулся Лаундсу, сверкнув зубами, выпачканными чем‑то бурым.
Затем положил руку Лаундсу на сердце, доверительно наклонился к нему, словно желая поцеловать, откусил Лаундсу губы и выплюнул их на пол.

Глава 21

Рассвета Чикаго, смрадный воздух и серое, низкое небо…
Из дверей «Сплетника» вышел, потирая поясницу, сторож и закурил сигарету. Тишина. Было слышно, как в одном квартале от «Сплетника» на вершине холма, щелкает, переключаясь, светофор.
За полквартала к северу от светофора, вне поля зрения сторожа, Фрэнсис Долархайд надвинул покрывало на голову Лаундса.
Журналисту было ужасно больно. Он казался заторможенным, но мозг работал лихорадочно. Лаундс понимал, что просто обязан запомнить некоторые детали. Его повязка чуть задралась на носу, и он видел Долархайда, ощупывающего кляп.
Долархайд надел белый медицинский халат, положил термос на колени Лаундса и выкатил кресло из фургона. Затем поправил колеса кресла и вернулся к машине, чтобы убрать доску. В это время Лаундс смог разглядеть из‑под повязки часть бампера.
Если повернуться еще немножко‑то можно будет увидеть номер машины… Он увидел номер на какую‑то долю секунды, но запомнил его навсегда.
Они двинулись, похоже, по тротуару. Завернули за угол. Под колесами зашуршала бумага.
Долархайд остановил кресло в вонючем закутке между каким‑то грузовиком и мусорным ящиком. Сдернул повязку с глаз Лаундса. Журналист закрыл глаза. Долархайд сунул ему под нос пузырек с нашатырным спиртом.
Вкрадчивый голос спросил:
— Вы меня слышите? Мы почти у цели. Повязка снята. Моргните, если вы меня слышите.
Долархайд пальцем приподнял веко Лаундса, и тот увидел… лицо Зубастого парии.
— Я немножко обманул вас. — Долархайд постучал по термосу. — На самом деле я не стал класть ваши губы в лед.
Зубастый пария откинул одеяло и открыл термос.
Почуяв запах бензина, Лаундс рванулся что было мочи, отдирая приклеенные руки от подлокотников. Дубовое кресло застонало. Бензин холодил тело, от его паров перехватило дыхание. Кресло выкатывалось на середину улицы.
— Приятно быть любовником Грэхема, Фре‑е‑едди‑и‑и‑и?
Огненная вспышка, толчок — и кресло покатилось под горку к подъезду «Сплетника». Колеса завизжали. Сторож поднял глаза, услышав крик, вместе с которым изо рта Лаундса выпал кляп. На него несся огненный шар, подпрыгивая на выбоинах, дымя и разбрасывая искры. Пламя вздымалось сзади этого шара, словно крылья, а в витринах мелькали огненные отблески.
Шар крутанулся, стукнулся о стоявшую машину и перевернулся прямо перед входом в «Сплетник». Одно колесо отвалилось, пламя принялось лизать его спицы, а из шара показались воздетые кверху руки горящего заживо человека.
Сторож кинулся в вестибюль. Он боялся, что шар вот‑вот взорвется, и хотел отбежать подальше от окна. Он включил сигнал пожарной тревоги. Что еще он мог сделать? Схватил со стены огнетушитель и выглянул на улицу. Шар пока не взорвался.
Тогда сторож, с опаской пробираясь сквозь густой дым, низко стелющийся по тротуару, приблизился к инвалидной коляске и направил пенную струю на Фредди Лаундса.

Глава 22

Грэхему нужно было выйти на улицу без пятнадцати шесть, задолго до утреннего часа пик.
Крофорд позвонил, когда Грэхем брился.
— Доброе утро.
— Не очень‑то оно доброе, — ответил Крофорд. — Зубастый пария сцапал Лаундса в Чикаго.
— Черт! Не может быть!
— Он еще жив и просит прийти тебя. Но долго бедняга не протянет.
— Я уже готов.
— Встретимся в аэропорту. Рейс двести сорок пять. Вылет через сорок минут. Ребята останутся и будут наблюдать за квартирой до твоего возвращения. Если, разумеется, тебе придется возвращаться сюда.
Специальный агент Честер из Чикагского отдела ФБР встретил их в аэропорту «О'Хара». В Чикаго привыкли к вою сирен. Завидев ярко‑красную лампочку на крыше автомобиля Честера, с ревом мчавшегося по шоссе, все машины шарахались в стороны.
Честер рассказывал, пытаясь перекричать вой сирены:
— Местная полиция говорит, будто его сцапали в гараже. Наша контора пока не вмешивается. Мы сейчас в Чикаго не слишком популярны.
— Как это случилось? — спросил Крофорд.
— Ему устроили засаду.
— Лаундс его видел?
— Я не слышал, чтоб он его описал. Чикагская полиция примерно в шесть двадцать отдала приказ искать машину с определенным номером.
— Вы связались с доктором Блумом?
— Я говорил с его женой. Доктору Блуму сегодня утром удалили желчный пузырь.
— Ну и дела! — прокомментировал Крофорд.
Честер загнал машину под мокрый от дождя навес над входом в больницу и обернулся к своим пассажирам.
— Джек! Уилл!.. Я слышал, этот тип буквально растерзал Лаундса на клочки. Вы должны быть готовы к тому, что это жуткое зрелище.
Грэхем кивнул. Всю дорогу до Чикаго он пытался гнать от себя мысль, что Лаундс умрет, не дождавшись его прихода.
Коридор ожогового центра сверкал безукоризненно чистым кафелем. Высокий доктор со странным лицом юного старичка отвел Грэхема и Крофорда в сторону от группы людей, столпившейся у входа в палатку Лаундса.
— Ожоги мистера Лаундса смертельны, — объяснил он. — Я могу облегчить его страдания, и я, наверно, это сделаю. Он дышал пламенем, и у него обожжены глотка и легкие. Возможно, он даже не придет в сознание. В его состоянии это было бы истинным благом. Если он все‑таки придет в себя, необходимо будет вынуть из его рта дыхательный шланг, чтобы дать ему возможность ответить на вопросы полиции. Я согласился попробовать сделать это, но ненадолго.
Сейчас его обожженные нервные окончания совершенно потеряли чувствительность. Боль придет позже, если он доживет до этого. Я объяснил это полицейским и хочу объяснить вам. Я прерву вас, если сочту, что он страдает. Вы меня поняли?
— Да, — ответил Крофорд.
Кивнув полицейскому у двери, врач заложил руки за спину и пошел вперед, напоминая в своем белом халате цаплю, переходящую вброд реку. Крофорд взглянул на Грэхема.
— Как ты себя чувствуешь?
— В норме. Я же служил в спецназе.
Голова лежавшего в постели Лаундса была приподнята. Волосы и уши у него сгорели, невидящие глаза закрывали компрессы. Его десны были сплошь покрыты волдырями.
Медсестра отодвинула капельницу, чтобы Грэхем мог подойти поближе. От Лаундса пахло, как на пепелище.
— Фредди, это я, Уилл Грэхем!
Лаундс выгнул шею, подпертую подушкой.
— Это рефлекторное движение. Он без сознания, — сказала сестра.
Пластиковый шланг, не дававший Лаундсу закрыть обожженный, распухший рот, издавал свист, когда Лаундс вдыхал и выдыхал воздух. В углу сидел сержант с испуганным лицом. На коленях он держал магнитофон. Грэхем не заметил его, пока сержант не заговорил:
— Лаундс называл ваше имя в приемном покое, пока ему не вставили в рот эту трубку.
— Вы были при этом?
— Я приехал позже. Но его слова записаны на пленку. Он сообщил пожарным, которые прибыли первыми, номер автомашины.
Потом он отключился, и когда его везли на «скорой», был без сознания. Но в приемном отделении ненадолго пришел в себя, когда ему делали снимок грудной клетки. Сотрудники «Сплетника» провожали его на «скорой помощи». У меня есть копия магнитофонной записи.
— Дайте послушать.
Сержант пододвинул магнитофон и бесстрастно произнес:
— Я думаю, вам лучше надеть наушники.
Он нажал на кнопку.
Грэхем слышал голоса и клацанье задвижки.
— Положите его сюда.
Затем раздался стук носилок, поставленных на пол, захлебывающийся кашель и квакающий голос человека, у которого нет губ:
— Зубастый пария…
— Фредди, ты его видел? Как он выглядит, Фредди?
— Енди! Жалста, Енди. Грээ ня остаил. Этот гад знал. Грээ ня остаил. Этот гад ониал еня на отограии как юбовник. Енди?
Затем послышался звук, напоминавший урчание канализационной трубы. И голос врача.
— Так… Пропустите меня. Отойдите. Ну же!
Запись кончилась.
Пока Крофорд слушал пленку, Грэхем стоял у постели Лаундса.
— Мы сейчас разыскиваем машину с тем номером, — сообщил сержант. — Вы поняли, что он пытался сказать?
— Кто такая Венди? — задал встречный вопрос Крофорд.
— Та шлюха в коридоре. Плоскогрудая блондинка. Все рвется повидать его. Она еще ничего не знает.
— А почему вы ее не пускаете? — спросил, не оборачиваясь, Грэхем.
— Посещения запрещены.
— Он умирает.
— Думаете, я этого не знаю? Я с без пятнадцати шесть торчу в этой сраной палате… Прошу прощения, сестра.
— Отдохните немножко, — сказал Крофорд, — умойтесь, выпейте кофе. Вряд ли он укажет что‑то еще. А если все‑таки заговорит, я буду тут с магнитофоном.
— Хорошо, я так и сделаю.
Когда сержант вышел, Грэхем оставил Крофорда у постели Фредди и подошел к женщине в коридоре.
— Вы Венди?
— Да.
— Если вы на самом деле хотите его увидеть, пошли со мной.
— Я хочу. Может, мне причесаться?
— Это не имеет значения, — ответил Грэхем.
Когда полицейский вернулся, он не стал выгонять Венди.
Венди из «Венди‑сити» держала почерневшую руку Лаундса и пристально смотрела на него. Ближе к полудню он один раз вздрогнул.
— Все будет хорошо, Роско, — сказала она. — И мы с тобой заживем, как прежде.
Лаундс еще раз вздрогнул и умер.

Глава 23

Серое с заостренными чертами лицо капитана Осборна из Чикагского отдела расследования убийств, напоминало высеченную в камне лисью мордочку. По всему кабинету были разбросаны экземпляры «Сплетника». Одна газета лежала на его столе.
Он не предложил сесть ни Грэхему, ни Крофорду.
— Вы что, не собирались встречаться с Лаундсом в Чикаго?
— Нет, он должен был прилететь в Вашингтон, — ответил Крофорд. — У него был заказан билет на самолет. И вы наверняка это знаете.
— Да, конечно. Он вышел из офиса в половине второго, а нападение в гараже произошло примерно в десять минут третьего.
— В гараже что‑нибудь обнаружили?
— Ключи от его автомобиля оказались под ним. В гараже нет обслуги. Когда‑то там была радиоуправляемая дверь, но она прихлопнула пару машин, и ее демонтировали. Никто не видел, как это случилось. Нам, похоже нечего сообщить. Пока мы занимаемся автомобилем Зубастого парии.
— Может мы сможем вам помочь?
— Я сообщу вам результаты, как только мы их получим. Вы молчите, Грэхем. Зато много чего наболтали в статье.
— От вас я тоже немного услышал.
— Вы разозлились, капитан? — усмехнулся Крофорд.
— Я? С какой стати? Мы тогда в доску разбились, когда сцапали для вас этого волосатого щелкопера. А вы вместо того, чтобы приструнить его, вступили с ним в сговор, и он даже сфотографировался с вами на первой странице своей бульварной газетенки. И сейчас все носятся с его материалами. А теперь в Чикаго свое убийство с Зубастым парией в главной роли! Потрясающей «Зубастый пария в Чикаго»! Вот это да! К полуночи у нас уже зарегистрировано шесть непредумышленных убийств. Один парень пытался пьяным вломиться в собственный дом, жена услышала, и — бах, трах! Зубастому парии может понравиться в Чикаго. Вдруг он решит тут задержаться и порезвиться как следует?
— У нас два выхода. — сказал Крофорд. — Можно столкнуться лбами, поставить на уши комиссара полиции и главного прокурора, а можно спокойно все обсудить и попытаться общими усилиями поймать этого гада. Я отвечал за операцию. Она провалилась, и я это знаю. Неужели у вас тут, в Чикаго, никогда не случалось подобных осечек? Я не хочу грызться с вами. Я хочу арестовать его и спокойно лечь спать. Ну, а каковы ваши намерения?
Осборн поменял местами два предмета на своем столе: стаканчик для ручек с портретом ребенка с лисьей мордочкой. Откинулся в кресле, сложил губы трубочкой и присвистнул.
— Сейчас я намереваюсь выпить кофе. А вам, ребята?
— Я бы не возражал, — ответил Крофорд.
— Я тоже, — сказал Грэхем.
Осборн передал пластмассовые чашечки с кофе и кивком указал Крофорду и Грэхему на стулья.
— Зубастый пария наверняка угнал фургон или микроавтобус, чтобы перевезти Лаундса вместе с этой коляской. — размышлял Грэхем.
Осборн кивнул.
— Регистрационный номер машины, который сообщил Лаундс, украден с телевизионной технички на Оук‑парк. Он взял номер, годящийся для фургонов и микроавтобусов, на машине телевизионщиков повесил другой, украденный где‑то еще. Большой он хитрец, этот Зубастый пария. Но одно мы знаем наверняка: номер с телевизионной технички снят вчера после половины девятого утра. Техник заправлял вчера машину и расплачивался кредитной карточкой; служащий бензоколонки записал правильный номер машины, поэтому кража явно произошла позднее.
— Никто не заметил, что это был за микроавтобус или фургон? — спросил Крофорд.
— Никто. Охранник из «Сплетника» не заметил ничего. Как рефери в состязаниях по борьбе. Первыми к «Сплетнику» подъехали пожарные.
Они занимались только огнем. Мы сейчас допрашиваем соседей «Сплетника», работавших в ночную смену, и тех, кто живет неподалеку от места, где работали вчера телеремонтники. Может, кто‑нибудь заметил, как Зубастый пария менял номерной знак,..
— Хотелось бы еще раз взглянуть на коляску, — сказал Грэхем.
— Она в нашей лаборатории, Я позвоню сотрудникам, — ответил Осборн и, помедлив, добавил. — Лаундс, надо отдать ему должное, был бойким парнем. Запомнить номер машины и назвать его в таком состоянии… Вы слышали, что Лаундс сказал в больнице?
Грэхем кивнул.
— Не хочу вмешиваться в ваши дела, но мне нужно знать, одинаково ли мы его поняли. Как, по‑вашему, звучат его слова?
Грэхем монотонно процитировал:
— Зубастый пария. Грэхем меня подставил. Этот гад знал… Грэхем меня подставил. Обнимал меня на фотографии, как любовник.
Осборн так и не понял, как относится к этому Грэхем. А поэтому задал еще один вопрос:
— Он говорил о снимке в «Сплетнике», где вы изображены вдвоем?
— Да. Судя по всему, да.
— А откуда взялась идея сделать такой снимок?
— Мы несколько раз с ним встречались.
— На фотографии вы улыбаетесь Лаундсу. Выходит, Зубастый пария сначала убивает пассивного педика, так?
— Получается, что так, — сказал Грэхем и мысленно добавил: А ты, старый лис, довольно шустер.
— Жаль, что он не попался в ловушку.
Грэхем не отвечал.
— Предполагалось, что Лаундс будет с нами, когда Зубастый пария увидит «Сплетник», — пояснил Крофорд.
— Мы сможем извлечь что‑нибудь еще из слов Лаундса?
Задумавшийся Грэхем прежде, чем ответить, мысленно повторил вопрос.
— Из слов Лаундса понятно, что Зубастый пария прочел «Сплетник» до того, как совершил нападение. Так?
— Так.
— Если предположить, что он завелся, прочитав «Сплетник», то выходит, он действовал в страшной спешке. Тираж вышел в понедельник ночью, а уже во вторник! возможно, утром, Зубастый пария украл номерной знак, а днем сцапал Лаундса. О чем это говорит?
— О том, что либо он прочел «Сплетник» очень рано или же отирался где‑то поблизости, — ответил Крофорд. — Он мог увидеть газету здесь, в Чикаго, или где‑либо еще, но в любом случае он, судя по всему, прочел ее в понедельник ночью. Не забывайте, он следил за выпуском «Сплетника» — ведь его интересовали частные объявления.
— Он был либо тут, на месте, либо приехал откуда‑то на автомобиле, — сказал Грэхем. — Зубастый пария моментально напал на Лаундса, причем притащил с собой большую инвалидную коляску, которую не засунешь в самолет — она даже не складывается. Он не мог прилететь, украсть фургон, стащить номерной знак и метаться по окрестностям, разыскивая подходящую старую коляску. Ему нужна была именно старая коляска — новая для его целей не подходит. Грэхем стоял, крутя в руках шнур от жалюзи и разглядывал кирпичную стену напротив. — Следовательно, либо коляска у него уже была, либо он знал, где ее взять.
Осборн собрался что‑то спросить, но взглянул на Крофорд и все понял.
Грэхем пытался завязать узел на шнуре. Его пальцы дрожали.
— Итак, он знал, где ее взять, — напомнил Крофорд.
— Угу, — кивнул Грэхем. — Наверное, именно коляска натолкнула его на эту мысль. Он постоянно видел коляску, думал о ней… Именно тогда его и осенило, что надо сделать с мерзавцем, оскорбившим его. Фредди, катящийся под гору в клубах дыма и пламени… Да, что и говорить, грандиозное зрелище!
— Думаешь, он сперва представил себе такую картину?
— Думаю, что да. Он представил ее себе, когда вынашивал план мести.
Осборн наблюдал за Крофордом. Тот был очень серьезен. Осборн знал, что Крофорд — человек очень даже не глупый. И если Крофорд не опровергает предположения Грэхема…
— Если коляска у него была или если он мог ее часто видеть, то надо обшарить все дома инвалидов и травматологические пункты, — сказал Осборн.
— Коляска оказалась идеальным средством, позволяющим удерживать Фредди в одном и том же положении, — продолжал Грэхем.
— Причем удерживать довольно долго. Он отсутствовал пятнадцать часов двадцать пять минут или что‑то около того, — подхватил Осборн.
— Если бы Зубастому парии хотелось просто прикончить Фредди, он мог бы убить его в гараже, — сказал Грэхем. — Или же сжечь прямо в машине. Но он хотел поговорить с Фредди или помучить его.
— Как бы там ни было, он сделал это в фургоне или завез его куда‑то, — решил Крофорд. — Но поскольку это продолжалось пятнадцать с лишним часов, я склоняюсь к мысли, что он его куда‑то завез.
— Место должно было быть безопасным. Если Зубастый пария прибинтовал Фредди как следует, то он мог катать его взад и вперед у дома инвалидов, не привлекая особого внимания, — сказал Осборн.
— Нет, все равно кто‑нибудь рано или поздно обратил бы внимание и ему пришлось бы дать объяснения, — возразил Крофорд. — Давайте предположим, что коляска у него была давно, равно как и безопасное место, где можно осуществить задуманное. Не кажется ли вам, что это… дом?
Зазвонил телефон. Осборн схватил трубку и прорычал:
— Что? Нет, я не желаю разговаривать со «Сплетником». Ладно, но если это не по делу, то… Дайте ей трубку… Капитан Осборн слушает. Да… Когда? Кто первым ответил на звонок на коммутаторе? Свяжите меня с ней. Повторите, что он сказал. Через пять минут у вас будет наш сотрудник.
Осборн повесил трубку и задумчиво посмотрел на телефон.
— Пять минут назад позвонили секретарше Лаундса. Она божится, что узнала голос Фредди. Он что‑то сказал, что, она толком не поняла. Что‑то про могущество Большого Красного Дракона… Ей показалось, что он сказал именно так.

Глава 24

Доктор Фредерик Чилтон стоял в коридоре везде палаты Ганнибала Лектора. Рядом были три рослых санитара. Один держал смирительную рубашку и фиксаторы для ног, другой — жестяную банку. Что же касается третьего, то он заряжал транквилизатором пневматический пистолет.
Лектер сидел за столом и читал страховой бюллетень, время от времени делая выписки. До его слуха донеслись приближающиеся шаги.
Потом он услышал, как щелкнул затвор пистолета, но продолжал читать, не подавая виду, что догадывается о присутствии Чилтона.
В полдень Чилтон прислал ему газеты и до самого вечера не говорил о том, какое наказание придумал Лектору за попытку помочь Дракону.
— Доктор Лектер! — окликнул Чилтон.
Лектер обернулся.
— Добрый вечер, доктор Чилтон.
Лектер словно не замечал санитаров. Он смотрел только на Чилтона.
— Я пришел забрать у вас книги. Все до единой!
— Понятно. А можно спросить, вы их долго у себя продержите?
— Все зависит от вашего поведения.
— Это ваше решение?
— Меру наказания здесь определяю я.
— Конечно, конечно! Уилл Грэхем поступил бы иначе.
— Станьте спиной к сетке и наденьте рубашку, доктор Лектер. И не заставляйте меня повторять дважды!
— Разумеется, доктор Чилтон. Надеюсь, рубашка тридцать девятого размера? А то тридцать седьмой мне тесноват в груди.
Доктор Лектер надел смирительную рубашку, словно это был выходной костюм. Санитар протянул к нему руки из‑за барьера и застегнул застежки сзади.
— Усадите его на койку, — велел Чилтон санитарам.
Пока они опустошали книжные полки, Чилтон протер очки и, вооружившись ручкой, принялся просматривать личные бумаги Лектора.
Тот наблюдал за ним из темного угла своей палаты. Даже в смирительной рубашке он умудрялся сохранять удивительную грациозность движений.
— Под желтой обложкой лежит отказ, присланный вам из архива, — спокойно пояснил Лектер. — Мне его принесли по ошибке вместе с почтой, и я вскрыл конверт, толком не рассмотрев его. Прошу прощения.
Чилтон покраснел и сказал санитарам:
— Пожалуйста, уберите сиденье с унитаза доктора Лек‑тера.
Затем Чилтон взглянул на переносной столик. Наверху Лектер написал, сколько ему лет: сорок один.
— А что у вас здесь? — спросил Чилтон.
— Время, — ответил доктор Лектер.
Начальник отдела Брайан Зеллер схватил портфель курьера и колесики от кресла и понесся с ними в лабораторию инструментального анализа, да так быстро, что габардиновые брючины со свистом рассекали воздух.
Сотрудники прекрасно знали, что означает это свист. Он означает, что Зеллер торопится.
В тот день было много всяких проволочек. Усталый курьер — его самолет из‑за плохой погоды не вылетел вовремя из Чикаго, а потом еще сделал вынужденную посадку в Филадельфии — взял напрокат машину и сам доехал до лаборатории ФБР в Вашингтоне.
Чикагские криминалисты — хорошие профессионалы, но они не все умеют делать. То, что они не сумели, сейчас предстояло сделать Зеллеру.
Он поместил в масс‑спектрометр краску, взятую с дверцы автомобиля Лаундса. Биверли Катц из отдела волокон и дерматологии взяла колеса и показала их коллегам, сидевшим в комнате.
Наконец, Зеллер зашел в комнатушку, где стояла ужасная жара. Лайза Лейк склонился над газовым хроматографом. Исследуя пепел, оставшийся на месте одного поджога во Флориде, она внимательно следила за пером самописца, чертившего пики на движущейся ленте.
— Высококачественное горючее, — сказала она. — Вот что он использовал для поджога.
Через руки Лайзы прошло столько образцов, что она могла различать их, не заглядывая в справочник.
Зеллер отвел глаза от Лайзы Лейк и мысленно сделал себе нагоняй за то, что его сюда так и тянет. Откашлявшись, протянул Лайзе две блестящие металлические банки.
— Из Чикаго? — спросила она.
Зеллер кивнул.
Лайза оглядела банки, проверила сургучные печати на крышках. В одной банке лежал пепел от сгоревшего кресла на колесиках, в другой — клочки обугленной одежды Лаундса.
— Сколько оно пролежало в банках?
— По меньшей мере шесть часов, — сказал Зеллер.
— Учту.
Лайза проколола крышку толстым шприцем, высосала воздух и впрыснула его в газовый хроматограф. Затем настроила прибор. Пока образец шел через пятисотфутовую колонку, перо прыгало по бумаге.
— Бензин, — сказала Лайза. — Чистый, без всяких примесей. Такое довольно редко встречается.
Она быстро просмотрела фрагменты записи.
— Я не могу назвать точную марку. Давайте прогоню его вместе с пентаном, и все сразу станет ясно.
— Хорошо, — кивнул Зеллер.
К часу дня Зеллер получил все, что ему было нужно.
Лайзе Лейк удалось определить марку бензина: Фредди Лаундса подожгли бензином марки «Сервко Сьюприм».
При тщательном осмотре обломков сгоревшего кресла было обнаружено два типа ковровых ворсинок: шерстяные и синтетические. Налет плесени и грязи говорил о том, что кресло хранилось в темном, прохладном месте.
Остальные выводы оказались менее утешительными. При анализе облупившейся автомобильной краски выяснилось: машина перекрашивалась. Когда краску исследовали в масс‑спектрометре и сравнили с данными Национальной ассоциации по автомобильным краскам, стало понятно, что это высококачественная эмаль, изготовленная в первой четверти 1978 года; всего было произведено 186 тысяч галлонов такой эмали, и она разошлась по мастерским, занимающимся покраской автомобилей.
А ведь Зеллер надеялся, что удастся установить марку машины и хотя бы приблизительно год ее изготовления.
Он послал в Чикаго телекс, сообщая о результатах анализов.
Чикагская полиция потребовала вернуть колесики. Пакет получился громоздкий, и курьеру было неудобно его нести. Лабораторные отчеты Зеллер положил в каждую сумку вместе с письмами и пакетом для Грэхема.
— Вообще‑то я вам не экспресс‑почта, — проворчал курьер, убедившись, что Зеллер отошел подальше и не может его услышать.

Департамент юстиции содержит несколько небольших квартир неподалеку от здания чикагского суда Седьмого округа. Пока длится судебный процесс, в них живут юристы и почтенные эксперты. Грэхем остановился в одной из тех квартир. Крофорд жил напротив, надо было только пройти через холл.
Грэхем вернулся в девять вечера, усталый и промокший до нитки. Позавтракав в самолете по пути в Вашингтон, он больше ничего не ел, и при одной мысли об еде ему становилось тошно.
Дождливая среда, наконец, подходила к концу. Грэхем не мог припомнить другого такого мерзкого дня.
Погиб Лаундс, и теперь очередь его, Грэхема. Честер целый день следил за ним издали: когда Грэхем осматривал стоянку, где Лаундс держал свою машину, когда он стоял под дождем на обгоревшем тротуаре, где подожгли Лаундса.
Жмурясь от света прожекторов, Грэхем заявил журналистам, что «скорбит о гибели своего друга Фредерика Лаундса».
Он собирался пойти на похороны. Многие агенты ФБР и полицейские тоже — они надеялись, что убийца явится полюбоваться на сраженного горем Грэхема.
Грэхем не мог подобрать слов, чтобы выразить свои чувства. Он испытывал жуткую тоску, время от времени просто задыхался от негодования, что не сгорел заживо вместо Лаундса.
Грэхему казалось, что за сорок лет он так ничему и не научился, а лишь безумно устал.
Он налил себе в большой бокал мартини и, потягивая из него, стал раздеваться. Другой бокал он выпил, когда, приняв душ, уселся возле телевизора.
— ФБР подстроило Зубастому парии ловушку, но вместо него погиб репортер, много лет отдавший журналистике. Подробности мы сообщим чуть позже в рубрике «Новости глазами очевидцев».
Еще до окончания выпуска новостей дикторы принялись величать убийцу Драконом. «Сплетник» быстро внедрил это прозвище. Грэхем не удивился. В четверг номер газеты пойдет нарасхват.
Он в третий раз налил себе мартини и позвонил Молли. Она смотрела новости в шесть и в десять, вдобавок видела «Сплетник». Поэтому ей было ясно, что Грэхем служил приманкой в ловушке, которую ФБР подстроило Зубастому парии.
— Ты должен был сказать об этом мне, Уилл.
— Возможно. А, может, и не стоило.
— Теперь он попытается тебя убить, да?
— Рано или поздно. Но это будет нелегко — я же не сижу на месте. И меня постоянно прикрывают, Молли. Он это знает. Поэтому все обойдется.
— Ты еле ворочаешь языком. Что, слазил в холодильник и приложился к бутылке?
— Да так, выпил пару рюмок.
— И как самочувствие?
— Хуже некуда.
— В новостях сказали, что ФБР не охраняло репортера.
— Предполагалось, что когда Зубастый пария прочтет газету, Лаундс уже будет у Крофорда.
— Теперь его называют Драконом.
— Да, это он так себя величает.
— Уилл, знаешь что… Я хочу забрать Уилли и уехать отсюда.
— Куда?
— К его бабушке и дедушке. Они его давно не видели и очень обрадуются.
— Гм…
У родителей покойного отца Уилли было ранчо на берегу реки Орегон.
— Мне здесь жутковато. Тут вроде бы безопасно, но мы почти совсем не спим. Может, на меня занятия стрельбой так подействовали…
— Мне очень жаль, Молли. Если б ты знала, как мне жаль!
— Я буду скучать по тебе. Мы оба будем.
Значит, она твердо решила…
— Когда ты уезжаешь?
— Утром.
— А как же твой магазин?
— Эвелин готова взять заботы на себя. Я все выпишу у оптовиков, а прибыль отдам Эвелин.
— Ну, а кто будет заботиться о собаках?
— Я попросила ее позвонить в округ, Уилл. Жалко, конечно, но может, кто‑нибудь возьмет наших песиков.
— Молли, я…
— Если бы мое присутствие могло отвести от тебя беду, Уилл, я бы осталась. Я тебе здесь только мешаю. Когда мы уедем, ты будешь больше думать о себе, ведь нам ничего там не угрожает. И потом, Уилл, я не в состоянии таскать с собой этот проклятый револьвер всю оставшуюся жизнь.
— Может, лучше вам поехать в Оукленд и понаблюдать за…
Черт, он не хотел этого говорить! О Господи, как же она долго молчит!..
— Слушай, я тебе позвоню, — сказала Молли. — Или звони мне сам.
У Грэхема разрывалось сердце. Ему стало трудно дышать.
— Давай я все устрою. Ты уже заказала билеты?
— Я не назвала своей фамилии. Подумала, а вдруг газетчики…
— Отлично. Отлично!. Давай я попрошу, чтобы тебя проводили. Ты пойдешь через отдельный вход и вылетишь из Вашингтона. Так что ни одна живая душа об этом не узнает. Можно я это сделаю? Разреши мне. Когда вылетает самолет?
— Без двадцати десять. Рейс сто восемнадцать.
— О'кей, значит в восемь тридцать у Смитсоновского фонда. Это на Парк‑райт. Машину оставишь там. Кто‑нибудь тебя встретит. Он поднесет к уху часы, вроде как бы проверяя, идут ли они и вылезет из машины. Хорошо?
— Прекрасно.
— Ты делаешь пересадку в аэропорту «О'Хара»? Я мог бы приехать…
— Нет, у нас пересадка в Миннеаполисе.
— О, Молли! Я приеду за тобой, когда все кончится, ладно?
— Это будет чудесно. Чудесно…
— Денег тебе хватит?
— Банк переведет.
— Куда?
— На отделение Барклей в аэропорту. Не беспокойся.
— Я буду по тебе скучать.
— Я тоже, но сейчас мы все равно не вместе. Переговариваемся только по телефону. Уилли передает тебе привет.
— Ему тоже привет.
— Будь осторожен, дорогой.
Дорогой… Раньше она его никогда не называла дорогим. Но он плевать хотел на все эти названия: дорогой, Красный Дракон… Да хоть горшком назови…
Офицер, дежуривший ночью, был рад взять на себя хлопоты по поводу отъезда Молли. Грэхем прижался лицом к холодному окну и глядел на дождь, барабанивший по машинам, бесшумно ехавшим внизу по мостовой, на серую улицу, которая вдруг расцвечивалась пестрыми огнями рекламы. На стекле отпечатались следы его лба, носа, губ и подбородка.
Молли уехала.
День померк, осталась только ночь… Ночь и голос человека с откушенными губами, который бросал ему яростные обвинения…
Возлюбленная Лаундса держала в своих ладонях головешку, оставшуюся от его руки, пока все не кончилось.
— Алло, говорит Валери Лидс. Извините, я в данный момент не могу подойти к телефону…
— Ты меня тоже извини, — сказал Грэхем.
Он снова наполнил бокал и сел за стол у окна, пристально глядя в пустое кресло напротив. Он вглядывался в пустоту, пока она не обрела очертания и не стала похожа на тень. Грэхем вгляделся еще пристальней, пытаясь рассмотреть лицо. Призрак сидел, не шелохнувшись. У него не было черт, однако это безликое существо смотрело на Грэхема очень внимательно.
— Я знаю, тебе туго приходится, — сказал Грэхем. Он здорово напился. — Но попытайся остановиться, подержись, пока мы тебя не выследим. Ну, а уж если тебе приспичит сотворить свое гнусное дело, примись за меня. Мне на все наплевать. Так даже будет лучше. Они теперь изобрели кое‑какие средства, чтобы помочь тебе остановиться. Чтобы охладить твой пыл. Помоги мне! Совсем немножко! Молли уехала, старина Фредди умер. Только мы с тобой остались, приятель.
Грэхем перегнулся через стол, протянул руку — и призрак исчез.
Грэхем лег на стол, подложив руку под щеку. Уличные огни вспыхивали, освещая отпечатки его лба, носа, рта и подбородка на стекле. Лицо, по которому растекались капли дождя. Безглазое лицо, полное дождя.
Грэхем мучительно пытался понять Дракона.
Порой в чуткой тишине, царившей в доме жертв, пространство, в котором двигался и существовал Дракон, силилось что‑то выразить.
Иногда Грэхему казалось, что он подобрался совсем близко. В последние дни им овладело чувство, которое не раз возникало у него, когда он раньше вел расследования. Это было пьянящее ощущение того, что он и Дракон часто делают одно и то же, что бытовые мелочи их повседневной жизни во многом схожи. Грэхему казалось, что Дракон ест, спит или принимает душ тогда же, когда и он, только в другом месте.
Грэхем силился понять его. Пытался разглядеть лицо Зубастого парии в стеклах мебели и пузырьков, между строк полицейских рапортов, за мелким газетным шрифтом. Он делал все возможное и невозможное.
Но чтобы понять Дракона, чтобы услышать холодную капель во мраке его души, увидеть мир, представший ему в красном тумане, Грэхему необходимо было узнать то, о чем он даже не мог догадаться.
И совершить путешествие во времени…

Глава 25
Спрингфилд, Миссури, 14 июня 1938 года 

Мэриан Долархайд Тривейн, усталая и измученная, вышла из такси, остановившегося возле городской больницы. Горячий ветер хлестал по ее ногам колючими песчинками. Чемодан Мэриан был гораздо приличней ее застиранного платья свободного покроя. То же можно было сказать и о вязаном кошельке, который она прижимала к своему большому животу. В кошельке лежали две монеты по двадцать пять центов и десятипенсовик. А в животе сидел Фрэнсис Долархайд.
Мэриан записалась в приемном покое как Бетти Джонсон. Это была ложь.
Еще она заявила, что ее муж — музыкант, но она не знает, где он сейчас. И это была правда.
Мэриан поместили в отделение, где рожениц содержали бесплатно. Она лежала, уставившись в пол.
Через четыре часа ее положили на родильный стол, и Фрэнсис Долархайд появился на свет. Акушер сказал, что новорожденный больше похож на летучую мышь, чем на младенца, и это тоже было правдой. Мальчик родился с двусторонними разрывами верхней губы и твердого и мягкого неба. Средняя часть верхней челюсти выдавалась вперед. Вдобавок у младенца отсутствовала переносица.
Персонал больницы не решился сразу показать его матери. Врачи решили проверить, выживет ли он без кислородной подушки. Под дружный рев других младенцев Фрэнсиса положили в кроватку спиной к окну. Дышать‑то он дышал, а вот принимать пищу не мог — ему не давались сосательные движения.
В первый день своей жизни Фрэнсис плакал не так много, как дети наркоманов, но голосок у него оказался пронзительный.
К полудню следующего дня он лишь тихонько хныкал.
Когда в три часа пришла вторая смена, на кроватку малыша упала белая тень. Принс Истер Майз, дородная женщина, весившая 260 фунтов, которая убирала палаты и была на побегушках у медсестер, скрестив руки стояла и глядела на Фрэнсиса. За двадцать шесть лет работы в роддоме через ее руки прошло около 39 тысяч младенцев.
Если этот уродец сможет есть, он выживет, решила она.
Господь не приказывал Принс Истер уморить младенца голодом. Да и остальной медперсонал вряд ли получил подобный приказ. Принс Истер вынула из кармана резиновую пробку с изогнутой стеклянной трубочкой и заткнула ею горлышко бутылочки с молочком. Младенец весь умещался на ее огромной ручище. Принс Истер крепко прижала его к груди и, убедившись, что он слышит ее сердцебиение, перевернула на спину и сунула ему в рот стеклянную трубочку. Он выпил примерно две унции и заснул.
— Угу, — кивнула Принс Истер.
Она положила младенца в кроватку и приступила к исполнению своих обязанностей.
На четвертый день медсестры перевели Мэриан Долархайд Тривейн в отдельную палату. На умывальнике стояли розы в эмалированной жестяной банке. Они прекрасно сохранились.
Мэриан была миловидной девушкой, ее лицо постепенно приобретало нормальный вид. Она глядела прямо в глаза доктору, который говорил с ней, положив руку ей на плечо. Мэриан почувствовала, как от руки доктора воняет мылом. Обратила внимание на морщинки в уголках его глаз. И только потом до нее дошел смысл его слов. Когда это произошло, она закрыла глаза и не открывала их до тех пор, пока в комнату не внесли младенца.
Наконец Мэриан отважилась на него взглянуть…
Услышав ее вопль, врачи плотнее закрыли дверь. И сделали ей укол.
На пятый день Мэриан выписалась из больницы без ребенка. Она не знала, куда податься. Домой возвращаться было нельзя: мать еще раньше сказала ей об этом прямо в глаза.
Мэриан Долархайд Тривейн шла, считая шаги от одного фонаря до другого. Возле третьего фонаря садилась на чемодан и отдыхала. Хоть чемодан у нее есть — и то слава Богу! А в каждом городе возле автобусной станции есть ломбард… Она узнала об этом, путешествуя по Штатам с мужем.

В 1938 году в Спрингфилде еще не делали пластических операций. С каким лицом человек родился, с таким он и жил всю жизнь.
Хирург, работавший в городской больнице, сделал для Фрэнсиса Долархайда все, что мог: выкроил верхнюю губу из мягких тканей, залатал квадратным (сейчас это вышло из моды) лоскутком кожи. Подобная операция, разумеется, не превратила ребенка в красавца.
Хирург долго думал и наконец принял правильное решение: не оперировать твердое небо, пока ребенку не исполнится пять лет. Иначе это может исказить черты его лица.
Местный стоматолог вызвался изготовить пластинку, закрывающую небо младенца, чтобы молоко не заливалось в носовую полость.
Полтора года Фрэнсиса держали в спрингфилдском доме ребенка, потом перевели в сиротский приют Моргана Ли.
Приют возглавлял преподобный С. Б. Ломаке по прозвищу Братец Бадди. Он собрал всех мальчиков и девочек и рассказал им, что у Фрэнсиса заячья губа, но они ни в коем случае не должны его дразнить.
Братец Бадди просил детей молиться за Фрэнсиса.

Родив Фрэнсиса, его мать быстро встала на ноги во всех отношениях.
Вначале Мэриан Долархайд поступила машинисткой к деятелю демократической партии Сент‑Луиса. С его помощью ей удалось расторгнуть брак с отсутствовавшим мистером Тривейном.
При разводе о ребенке не упоминалось.
С матерью у Мэриан был полный разрыв.
— Я тебя вырастила не для того, чтобы ты стала подстилкой этому ирландскому ублюдку! — заявила миссис Долархайд на прощанье, когда Мэриан уходила из дома с Тривейном.
Однажды бывший муж позвонил Мэриан на работу и заявил торжественным и благочестивым тоном, что спас свою душу и хочет узнать, не могут ли они с Мэриан и ребенком, «которого он не имел счастья лицезреть», начать втроем новую жизнь. Похоже, дела у него были хуже некуда.
Мэриан сказала, что ребенок родился мертвым, и повесила трубку.
Муж напился и пришел с чемоданом в пансион, где жила Мэриан. Когда она велела ему убираться, он сказал, что во всех бедах виновата только она. И добавил, что ребенок, скорее всего, был не от него.
Мэриан Долархайд пришла в ярость, описала в подробностях, что за сыночка породил муженек, сказала, что он того заслужил, не преминув при этом напомнить, что в семье Тривейнов было двое с волчьей пастью.
Мэриан выставила бывшего мужа за дверь и велела ему больше никогда не появляться. Он и не появлялся, но через несколько лет, к тому времени Мэриан вышла замуж за богача и жила припеваючи, напившись в доску, позвонил ее матери.
Тривейн рассказал миссис Долархайд о ребенке‑уроде и заявил, что в рождении монстра виноваты не Тривейны, а Долархайды — ведь у миссис Долархайд тоже торчат зубы.
Через неделю трамвай в Канзас‑сити разрезал Майкла Тривейна пополам.
Узнав от Тривейна о том, что у Мэриан есть ребенок, миссис Долархайд провела без сна всю ночь. Высокая, худощавая бабушка Долархайд видела в кресле‑качалке и глядела в горевший камин. К утру она обхватила руками голову и стала медленно раскачиваться в кресле.
Где‑то на верхнем этаже ее большого дома кто‑то громко вскрикнул во сне. Над головой бабушки Долархайд скрипнули половицы: кто‑то поплелся в ванную.
Затем раздался тяжелый стук упавшего на пол тела и стон.
Бабушка Долархайд, не отрываясь, смотрела на огонь. Она раскачивалась все быстрей и быстрей, и стоны наверху постепенно стихли.

Незадолго до того, как Фрэнсису Долархайду исполнилось пять лет, в приют пришла первая и последняя посетительница.
Он сидел в насквозь провонявшей убогой пищей столовой. К нему подошел большой мальчик и отвел его в кабинет Братца Бадди.
Там его ждала высокая, пожилая, густо напудренная женщина с тугим пучком на затылке. Ее лицо было белее мела. Ее седые волосы, зубы и глаза, казалось, были покрыты желтоватым налетом.
Фрэнсиса больше всего поразило то, что, увидев его, женщина довольно улыбнулась. Это он запомнил на всю жизнь. Еще бы — такого никогда не случалось! И не случится…
— Это твоя бабушка, — сказал Братец Бадди.
— Здравствуй! — улыбнулась миссис Долархайд.
Братец Бадди утер губы длинными пальцами.
— Скажи «здравствуйте». Ну же!
Фрэнсис научился говорить кое‑какие слова, закрывая ноздри верхней губой, но с приветствиями у него было туго. — «Ддаффу», — все, что он мог сказать.
Но бабушка пришла в еще больший восторг.
— А «бабушка» ты можешь сказать?
— Постарайся сказать «бабушка», — велел Братец Бадди.
Взрывная «б» никак не выходила у Фрэнсиса. Он разревелся.
Рыжая оса жужжала и билась в потолок.
— Ничего, — успокоила его бабушка. — Я уверена, что ты можешь сказать, как тебя зовут. Такой большой мальчик наверняка умеет произносить свое имя. Ну, скажи! Для меня!
Мальчик просиял. Большие ребята научили его говорить это слово. Он так хотел угодить бабушке. Он сосредоточился и отчетливо произнес:
— Выблядок.

Спустя три дня бабушка Долархайд забрала Фрэнсиса из приюта. И тут же, не откладывая, начала учить его говорить. Они упорно разучивали одно и то же слово: «мама».

Через два года после того, как Мэриан Долархайд развелась с первым мужем, она вышла замуж за Говарда Вогта, преуспевающего юриста, имевшего большие связи в высших кругах Сент‑Луиса и среди бывших приятелей Пендергаста в Канзас‑сити.
Вогт, вдовец с тремя малолетними детьми, человек в высшей степени честолюбивый, был на пятнадцать лет старше Мэриан Долархайд. Всю свою ненависть он сосредоточил на сент‑луисской газете «Пост‑Диспетч», которая здорово подпалила ему перышки, раздув скандал с регистрацией выборщиков в 1936 году, а в 1940 году помешала стать губернатором штата.
К 1943 году звезда Вогта снова начала восходить. Он был выдвинут кандидатом в законодательное собрание штата и имел все шансы стать делегатом предстоящего съезда.
Мэриан проявила себя как очаровательная, гостеприимная хозяйка, и Вогт купил прекрасный старинный особняк на Олив‑стрит, где они устраивали пышные приемы.
Через неделю после того, как Фрэнсис Долархайд поселился в доме бабушки, она повезла его туда.
Миссис Долархайд ни разу не была у своей дочери. Служанка, открывшая ей дверь, разумеется, не знала ее.
— Я — миссис Долархайд, — сказала бабушка и, громко топая, прошла мимо служанки.
Ее комбинация на три дюйма висела сзади из‑под платья. Бабушка провела Фрэнсиса в большую гостиную, в которой уютно потрескивал камин.
— Кто там, Виола? — раздался сверху женский голос.
Бабушка торопливо прошептала:
— Иди к матери, Фрэнсис. Иди к матери. Беги!
Он отшатнулся и съежился под ее пронзительным взглядом.
— Иди к матери! Быстро! — Бабушка схватила его за плечи и подвела к лестнице. Он взобрался по ступенькам и, оглянувшись, посмотрел вниз. Бабушка кивком показала наверх.
В конце незнакомого коридора он увидел открытую дверь.
Мать сидела за туалетным столиком и красилась, глядя в зеркало, по краям которого горели лампочки. Она готовилась к политическому митингу, куда не полагалось являться слишком нарумяненной. Она сидела спиной к двери.
— Меме, — пропищал Фрэнсис, как его учили. Он очень хотел, чтобы у него получилось. — Меме!
Она увидела его отражение в зеркале.
— Если тебе нужен Нед, то он еще не вернулся из…
— Меме! — он вышел на свет, на безжалостный свет…
Мэриан услышала внизу голос матери, требовавшей чаю. Ее глаза округлились. Она сидела все в той же позе, потом вдруг быстро выключила лампы, освещавшие зеркало, и ее изображение исчезло. Мэриан издала тихий жалобный стон и всхлипнула. Может, она горевала о себе, а может, о нем.
После этого бабушка водила Фрэнсиса на все политические сборища и объясняла, кто он и откуда. И со всеми заставляла здороваться. А «здравствуйте» они дома не разучивали.
Мистер Вогт проиграл выборы, не добрав 1.800 голосов.

Глава 26

В бабушкином доме Фрэнсиса Долархайда повсюду окружали ноги со вздувшимися сизыми венами.
Еще три года назад бабушка основала дом престарелых. С тех пор как в 1936 году умер ее муж, бабушке хронически не хватало денег. Дело в том, что ее воспитали как леди, поэтому она не умела в одном месте купить, в другом перепродать.
У нее был большой дом и куча долгов, оставленных мужем. Брать постояльцев она не могла — дом располагался в очень уединенном месте. Бабушка могла потерять дом.
Когда газеты объявили о том, что Мэриан вышла замуж за богатого мистера Говарда Вегга, бабушка расценила это как дар небес. Она много раз писала дочери, умоляя о помощи, но так и не получила ответа. А когда звонила ей по телефону, служанка всегда отвечала одно и то же: «Миссис Вогт нет дома».
Потеряв последнюю надежду, бабушка договорилась с властями и стала селить у себя неимущих бездомных стариков, за каждого получая деньги от окружных властей.
Иногда, если властям удавалось разыскать родственников этих несчастных, перепадали кое‑какие денежки и от них.
Бабушка едва сводила концы с концами, пока не надумала селить у себя в частном порядке стариков, принадлежащих к среднему классу.
За все это время Мэриан не оказала ей ни малейшей поддержки. А ведь у нее были средства!
Теперь Фрэнсис Долархайд играл на полу в окружении множества ног. Фрэнсис играл в машинки с бабушкиными пластинками маджонг, обвозя их вокруг узловатых старческих ступней, похожих на скрюченные корни.
Миссис Долархайд удавалось содержать в чистоте одежду своих постояльцев, но ей никак не удавалось побороть их привычку снимать тапочки.
Старики сидели целыми днями в гостиной и слушали радио. Миссис Долархайд поставила для их развлечения маленький аквариум с рыбками и пригласила плотника настелить поверх паркета линолеум — кто‑нибудь из стариков непременно страдал недержанием мочи.
Они сидели рядком на кушетке и в креслах на колесиках и слушали радио, глядя давно выцветшими глазами на рыбок или куда‑то вдаль, видя там ими кого‑то или что‑то из далекого прошлого.
Фрэнсис на всю жизнь запомнил шарканье ног по линолеуму в жаркий день, запах тушеной капусты и помидоров, доносившийся из кухни и эту ужасную вонь — так воняет от долго пролежавшего на солнце пакета из‑под сырого мяса. Так воняло в доме бабушки от стариков. И еще там никогда не выключали радио.
«Если хочешь постирать.
Надо «Ринсо» покупать…» Фрэнсис все время торчал на кухне, потому что поварихой у бабушки работала Королева‑мать, с детства прислуживавшая семейству Долархайдов. Иногда она приносила Фрэнсису в кармане передника сливу и называла его «маленьким соней‑опоссумом». На кухне было тепло и уютно.
Но вечером мамаша Бейли уходила домой…
Декабрь 1943 года 
Пятилетний Фрэнсис Долархайд лежал в постели на втором этаже бабушкиного дома. Окно было занавешено черными шторами. От японцев. Он не мог произнести слово «японец». Фрэнсису хотелось в туалет. Но он боялся темноты.
Фрэнсис позвал бабушку, которая спала внизу:
— Бе‑бе…
Фрэнсис блеял, как козленок.
Он звал, пока не утомится.
— Пыжалста, бебе…
Вдруг ему на ноги брызнула тонкая, горячая струйка. А потом стало холодно, и ночная рубашка прилипла к телу. Фрэнсис не знал, как быть. Он глубоко вздохнул и повернулся лицом к двери. Ничего не случилось. Он опустил ноги на пол, встал. Рубашка словно приклеилась к ногам, щеки пылали от стыда. Фрэнсис кинулся к двери. Наткнувшись на ручку, он шлепнулся на пол, но моментально вскочил и ринулся вниз по лестнице, цепляясь за перила. Он бежал к бабушке! Подкравшись в темноте к ее постели, Фрэнсис забрался под одеяло, в тепло…
Бабушка повернулась. Ее тело напряглось. Фрэнсис почувствовал, что спина, к которой он прижимался щекой, словно окаменела. Затем раздался шепот:
— В жижни не шлыхала…
Нащупав на тумбочке вставную челюсть, бабушка засунула ее в рот и причмокнула.
— В жизни не слыхала о таком мерзком грязнуле! А ну, вылезай, быстро вылезай из моей постели!
Бабушка включила ночник. Фрэнсис стоял и дрожал. Она провела пальцем по его бровям и увидела кровь.
— Что‑нибудь разбил?
Он мотнул головой, и на бабушкину рубашку попало несколько капелек крови.
— Наверх. Живо!
Он взбирался по лестнице в кромешной темноте. Свет он не мог включить — выключатели были очень высоко и до них могла дотянуться только бабушка. Фрэнсису не хотелось возвращаться в мокрую постель. Он долго стоял в темноте, держась за верхние ступеньки лестницы. Ему казалось, что бабушка не придет. Чудовища, притаившиеся в самых темных углах, в один голос утверждали, что она не придет.
Но она пришла и щелкнула где‑то под самым потолком выключателем. В руках бабушка держала кипу простыней.
Перестилая постель, она не обмолвилась с Фрэнсисом ни словом.
Затем бабушка схватила его за руку и потащила по коридору в ванную. Свет зажигался над зеркалом, и бабушке пришлось встать на цыпочки, чтобы достать до выключателя.
Она дала ему полотенце, мокрое и холодное.
— Сними рубашку и вытрись.
Запах лейкопластыря и щелканье портновских ножниц… Бабушка раскрыла коробочку пластыря, поставила Фрэнсиса на крышку унитаза и заклеила ему ранку под глазом.
— А теперь… — сказала она и прижала ножницы к его круглому животу. Ему стало холодно.
— Смотри, — сказала бабушка.
Она схватила его за голову и нагнула ее, чтобы он увидел свой маленький пенис, к которому подбирались раскрытые ножницы. Бабушка сдвинула половинки ножниц, слегка защемив ими нежную кожицу.
— Ты хочешь, чтобы я его отрезала?
Он попытался взглянуть на нее, но она цепко держала его голову.
Фрэнсис всхлипнул, из носа капнуло ему на живот.
— Хочешь или нет?
— Нет, бебе! Нет, бебе.
— Даю тебе слово: если ты еще раз испачкаешь постель, я его отрежу. Понятно?
— Да, бебе.
— Ты вполне можешь дойти в темноте до туалета и сесть на унитаз, как должен делать хороший мальчик. Делай по маленькому не стоя, а сидя. А теперь марш в постель!

В два часа ночи подул сильный ветер. Стало прохладно. Сухие ветки яблонь со скрипом гнулись к земле. Начался теплый дождь, он барабанил по стене дома, в котором спал сорокадвухлетний Фрэнсис Долархайд.
Лежа на боку, Фрэнсис сосал большой палец, его волосы намокли от пота и прилипли ко лбу и шее.
Он просыпается и слышит в темноте свое дыхание и тихий шелест ресниц. Его пальцы слегка пахнут бензином. Мочевой пузырь переполнен.
Фрэнсис шарит рукой по тумбочке, нащупывая стакан, в котором лежат его зубы.
Прежде чем встать с кровати, Долархайд всегда вставляет протезы. Потом он идет в ванную. Он не зажигает свет. Отыскав наощупь унитаз, Фрэнсис садится на него, как должен делать хороший мальчик.

Глава 27

Поведение бабушки изменилось зимой 1947 года, когда Фрэнсису было восемь лет. Отныне бабушка с внуком садились за общий стол со своими престарелыми жильцами. Бабушке прививали в детстве навыки гостеприимной хозяйки. Теперь она извлекла откуда‑то серебряный колокольчик, надраила его до блеска и положила возле своей тарелки.
Следить, чтобы за обеденным столом царило оживление, а служанки проявляли расторопность, умело направлять разговор в нужное русло, поощрять одних гостей рассказывать остроумные истории, поднимающие настроение других — да это целое искусство, которое теперь, увы, почти забыто.
В свое время бабушка владела им в совершенстве. Ей удалось втянуть в разговор двух постояльцев, способных поддержать беседу, и трапеза слегка оживилась.
Фрэнсис сидел на хозяйском месте на противоположном конце стола, отделенный от бабушки рядом кивающих голов, а миссис Долархайд старалась разговорить своих подопечных. Она проявила большой интерес к свадебному путешествию миссис Флоудер, которая ездила в Канзас‑сити, в очередной раз посочувствовала миссис Итон — та переболела когда‑то желтой лихорадкой, и доброжелательно внимала нечленораздельным звукам, издаваемым остальными постояльцами.
— Правда, интересно, Фрэнсис? — восклицала бабушка и звонила в колокольчик, повелевая принести следующую порцию блюд. На обед подавали овощи и мясо, и бабушка устраивала несколько смен блюд, чем существенно затрудняла работу кухонной обслуги.
О несчастьях за столом не говорили никогда. Если кто‑то проливал на скатерть суп, засыпал или попросту забывал, почему он сидит за столом, бабушка звонила в колокольчик и, прервав говорящего на полуслове, жестами показывала служанкам, что нужно сделать. Она старалась держать как можно больше прислуги. Разумеется, насколько позволяли средства.
Бабушкино здоровье ухудшалось, она похудела и теперь влезала в платья, которые были давным‑давно убраны в сундуки. Некоторые наряды выглядели элегантно. Чертами лица и прической бабушка удивительно напоминала Джорджа Вашингтона, изображенного на долларе.
К весне ее поведение снова изменилось. Теперь она командовала всеми, кто сидел за столом, не позволяя никому вставить ни слова, и все время рассказывала о своей юности, проведенной в Сент‑Чарлзе. Бабушка даже разоткровенничалась о своей личной жизни, надеясь, что это послужит благотворным примером для Фрэнсиса и приведет в восторг постояльцев.
В светском сезоне 1907 года бабушка слыла настоящей красавицей, и ее приглашали на самые шикарные балы, которые устраивались в Сент‑Луисе, расположенном на противоположном берегу реки.
Бабушка утверждала, что ее история весьма поучительна. И пристально поглядела на Фрэнсиса, который скрестил под столом ноги.
— Я росла в то время, когда врожденные недостатки человека почти нельзя было исправить, — сказала бабушка. — Я имела успех благодаря своей чудесной коже и роскошным волосам. Сила воли и жизнерадостность помогли мне превозмочь физический недостаток, и мои некрасивые зубы даже стали, что называется, моей изюминкой. Это была как бы моя торговая марка, и я ни за что на свете не рассталась бы с нею!
Наконец бабушка призналась, что не доверяла докторам, но когда стало ясно, что из‑за болезни десен она лишится зубов, отправилась к одному из знаменитейших стоматологов, доктору Феликсу Бертлу, швейцарцу. «Швейцарские зубы» доктора Бертла пользовались популярностью, — рассказывала бабушка. — У него была обширная практика».
Среди его пациентов были оперные певцы, боявшиеся, как бы изменившееся строение ротовой полости не повлияло на их голос, актеры и разные общественные деятели.
К Бертлу приезжали даже из Сан‑Франциско.
Доктор Бертл умел изготавливать зубные протезы, которые совершенно не отличались от настоящих зубов, экспериментировал с различными составами, изучая их влияние на дикцию.
Искусственные зубы, которые сделал для миссис Долархайд доктор Бертл, нельзя было отличить от ее настоящих. «Сила воли» и тут помогла бабушке «превозмочь ее физический недостаток», и миссис Долархайд не потеряла своего неповторимого очарования, в чем и призналась с косой усмешкой.
Мораль сей истории Фрэнсис уразумел гораздо позже, а она была такова: операцию он сделает лишь тоща, когда сможет выложить за нее собственные денежки.
Обычно Фрэнсис вел себя за обеденным столом тихо — он предвкушал долгожданный вечер.
Вечером муж Королевы‑матери приезжал за ней на тележке, запряженной мулами, на которой возил дрова. Если бабушка была занята чем‑нибудь наверху, Фрэнсису удавалось проехаться с ними по узенькой дорожке до тракта.
Этой вечерней прогулки он ждал целый день, мечтая о том, как он усядется в тележку рядом с Королевой‑матерью и ее долговязым, тощим мужем, который всегда сидел молча, почти невидимый в темноте. Мальчик уже заранее слышал громкое скрежетание железных ободьев колес по гравию. Два коричневых мула с гривой, напоминавшей старую щетку, стояли, обмахиваясь хвостами. В воздухе пахло потом и кипящим бельем, нюхательным табаком и нагревшимися на жаре вожжами. А порой и дымом — это когда мистер Бейли расчищал в лесу новую поляну. Иногда он прихватывал с собой ружье, и тогда в тележке лежала пара кроликов или белок. Они лежали вытянувшись, словно смерть настигла их в прыжке.
По дорожке ехали молча, только мистер Бейли разговаривал с мулами. Тележка покачивалась, и мальчик с удовольствием прижимался к супругам Бейли. Они высаживали его в конце дорожки, он обещал им сразу вернуться домой и потом глядел вслед удалявшемуся огоньку, прикрепленному сзади к тележке. До Фрэнсиса долго доносились обрывки разговоров. Порой Королеве‑матери удавалось рассмешить мужа, и тогда она смеялась вместе с ним. Как приятно было стоять в темноте, слушать их смех и знать, что они смеются не над ним!
Однако потом мальчик изменил свое мнение на этот счет…

Фрэнсис Долархайд иногда играл с дочерью испольщика, жившего за три участка от них. Бабушка разрешала девочке приходить к ним в дом потому, что ей нравилось наряжать малютку в платьица, которые в детстве носила Мэриан.
Девочка была рыжеволосой и апатичной. Она быстро утомлялась от игр.
Однажды жарким июльским полднем, когда ей надоело копаться в соломе, отыскивая жуков, она попросила Фрэнсиса показать ей «одно место».
Стоя между курятником и низкой изгородью, заслонявшей от них окна первого этажа бабушкиного дома, Фрэнсис показал ей то, что она просила. Девочка не осталась в долгу и задрала нижнюю юбчонку из хлопчатобумажной ткани. Он присел на корточки, чтобы получше разглядеть, как вдруг из‑за угла вылетела курица с отрубленной головой и упала на спину, вздымая крыльями пыль. Почувствовав, что ей на ногу капает кровь, перепуганная девочка отпрыгнула в сторону.
Фрэнсис вскочил, забыв поднять штаны. Королева‑мать завернула за угол в поисках курицы и увидела детей.
— Значит так, ребятишки, — спокойно сказала она, — если вы хотели узнать, что к чему, считайте, что вы теперь все выяснили. А поэтому найдите себе другое занятие. Играйте в детские игры и больше не снимайте одежду. А сейчас ты, Фрэнсис, и ты, девочка, помогите‑ка мне поймать вон того петушка…
Гоняясь за не хотевшим умирать петухом, дети быстро оправились от смущения.
Но с верхнего этажа за ними наблюдала бабушка…

Бабушка подождала, пока Королева‑мать вернется в дом. Дети снова вошли в курятник. Бабушка выждала еще пять минут и бесшумно приблизилась к двери. Распахнув ее, увидела, что Фрэнсис с подружкой собирают перья для плюмажей.
Бабушка отослала девочку домой, а Фрэнсису велела идти за ней.
Она заявила, что накажет его и отправит обратно в приют к Братцу Бадди.
— Ступай наверх. Иди в свою комнату, сними штаны и жди, пока я принесу ножницы.
Он ждал несколько часов: лежал на кровати со спущенными штанами, комкал покрывало и трепетал при мысли о ножницах. Внизу ужинали, потом он услышал скрип телеги, топот и фырканье мулов. За Королевой‑матерью приехал муж.
Под утро Фрэнсис заснул, но потом, вздрогнув, проснулся и снова стал ждать.
Бабушка не пришла.
Наверно, она забыла.
Он ждал ее все последующие дни и не раз леденел от ужаса, вспоминая ее угрозу. Он и до сих пор не перестал ее ждать…
С того времени Фрэнсис избегал Королеву‑мать, не разговаривал с ней, не объяснив, почему он себя так ведет. Фрэнсис думал, что это Королева‑мать рассказала бабушке об увиденном возле курятника. Теперь Фрэнсис был убежден в том, что смех, который он слышал, глядя на удалявшийся огонек тележки, относился к нему.
Отныне он знал, что доверять нельзя никому.
До чего ж трудно лежать не шевелясь и пытаться уснуть, когда тебя обуревают тягостные мысли! Особенно в такую лунную ночь…
Фрэнсис знал, что бабушка права. Он ужасно ее обидел. И опозорил. Всем было известно, что он наделал. Даже там, в Сент‑Чарлзе! Фрэнсис не сердился на бабушку — он так любил ее! И очень хотел быть хорошим.
Он воображал, что в дом врываются грабители, а он спасает бабушку, и она берет свои слова назад.
— Все‑таки ты не сын дьявола, Фрэнсис. Ты мой хороший мальчик…
Фрэнсис все думал и думал о грабителе. Вдруг он решит показать бабушке «одно место»?
Как Фрэнсис сможет ее защитить? Он ведь маленький, и ему не справиться с бандитом.
Он долго ломал над этим голову. В кладовке Королевы‑матери лежал топорик. Зарубив курицу, она всякий раз обтирала его газетой.
Фрэнсис должен взять этот топор. Он обязан это сделать! Он переборет свой страх темноты. Если он на самом деле любит бабушку, то пусть не он боится, а его боятся! Грабители должны его бояться!
Фрэнсис спустился по лестнице и нащупал топор, висевший на крючке. Топор пах очень странно, словно раковина, в которой мыли зарубленную курицу. Он был острый, и его тяжесть подействовала на Фрэнсиса успокаивающе.
Он пошел с топором к бабушке в комнату: хотел посмотреть, нет ли там грабителей.
Бабушка спала. Было очень темно, но Фрэнсис точно знал, где она лежит.
Если бы в комнате находился грабитель, Фрэнсис услышал бы его — ведь бабушкино дыхание он слышал! Фрэнсис прекрасно знал, где у грабителя горло — он же знал, где горло у бабушки! Чуть пониже рта, из которого вырывалось дыхание.
Окажись в доме грабитель, Фрэнсис подошел бы к нему бесшумно, как сейчас. И обеими руками занес бы над его головой топор. Ну, прямо как сейчас!
Фрэнсис наступил на бабушкин шлепанец, лежавший возле кровати. Топор качнулся — ночной мрак так зыбок — цокнул по металлическому колпаку бабушкиной настольной лампы.
Бабушка повернулась и издала какое‑то хлюпанье. Фрэнсис замер. Его руки дрожали, с трудом удерживая топор. Бабушка снова захрапела.
Любовь, которую Фрэнсис питал к бабушке, жгла ему грудь. Он тихонько выскользнул из комнаты. Ему страстно хотелось защитить бабушку. Он должен что‑то сделать, должен! Фрэнсис больше не боялся темноты, но она его угнетала.
Он вышел через черный ход и немного постоял под луной, задрав кверху голову и глубоко дыша. Он словно пил лунный свет. Маленький диск луны отражался в белках его глаз (Фрэнсис закатил глаза), а потом, когда глаза вернулись на место, заплясал в черных зрачках.
Фрэнсиса буквально распирало от любви, он не мог справиться с этим чувством. Он сорвался с места и поспешил к курятнику. Земля под ногами была холодной, топор, касавшийся его ноги, тоже… Под конец Фрэнсис уже бежал, а затем…

Моясь у колонки, Фрэнсис ощущал неведомую доселе радость и умиротворение. Он не сразу обрел покой, но теперь понимал, что это чувство безбрежно.
Орган, который бабушка, смилостивившись, так и не отрезала, показался Фрэнсису бесценным даром, когда он смывал кровь со своего живота и ног. Голова Фрэнсиса была ясна, мысль работала четко.
Нужно что‑то сделать с ночной сорочкой. Лучше всего спрятать ее под мешками в котельной…

Бабушка очень удивилась, обнаружив мертвую курицу. Она сказала, что это не похоже на лисицу.
Через месяц, собирая яйца, Королева‑мать наткнулась на вторую жертву. На сей раз курице свернули шею.
За обедом бабушка сказала, что наверняка это делает в отместку «какая‑нибудь обиженная служанка», которую она рассчитала. Еще бабушка добавила, что сообщила о случившемся шерифу.
Фрэнсис молча сидел на стуле, сжимая и разжимая кулак: он вспоминал, как курица моргала, когда ее голова была у него на ладони. Порой, лежа в кровати, он трогал всего себя — ему хотелось убедиться, что у него ничего не отрезали. И когда он себя трогал, ему казалось, что внутри кто‑то моргает…
Бабушка менялась прямо на глазах. Она становилась все сварливее и не могла ужиться ни с одной служанкой. С прислугой и так было плохо, а бабушка еще постоянно околачивалась на кухне, поучая Королеву‑мать, как готовить еду. Королева‑мать, проработавшая на Долархайдов всю жизнь, была единственной служанкой, которая еще не попросила расчета.
Раскрасневшаяся от жары бабушка неустанно хлопотала, хватаясь то за одно, то за другое. Часто она уходила из кухни, не закончив готовить то или иное блюдо и его выкидывали в помойное ведро. Бабушка варила и жарила из очистков, а хорошие овощи гнили в кладовке.
Она буквально помешалась на экономии. Теперь отчаянно экономили на мыле и отбеливателях, и в конце концов простыни приобрели грязно‑серый оттенок.
В ноябре в доме Долархайдов сменились одна за другой пять служанок.
В тот вечер, когда ушла последняя служанка, бабушка окончательно потеряла над собой контроль. Она носилась по дому с громкими воплями. Влетев в кухню, увидела, что у месившей тесто Королевы‑матери осталась на доске чайная ложка муки.
Это произошло за полчаса до обеда.
Бабушка подскочила к Королеве‑матери и ударила ее по лицу.
Потрясенная Королеву‑мать выронила половник. На ее глаза навернулись слезы. Бабушка снова занесла руку, но Королева‑мать оттолкнула ее своей большой розовой ладонью.
— Никогда больше не делайте этого! Вы не в себе, миссис Долархайд, но все равно, больше не делайте этого!
Изрыгая проклятья, бабушка толкнула свободной рукой котел с, супом. Жидкость вылилась на плиту, раздалось шипенье… Бабушка кинулась к себе в комнату и захлопнула за собой дверь. Фрэнсис слышал, как она кричала и швыряла на пол все подряд. В тот вечер она так и не вышла из спальни.
Королева‑мать помыла плиту и покормила стариков. Затем уложила в корзину свои скудные пожитки, надела старый свитер и вязаный колпак с помпоном. Она искала Фрэнсиса, но не смогла его найти.
Уже сидя в тележке, Королева‑мать заметила мальчика, стоявшего в углу у забора. Старуха с трудом вылезла и подошла к нему.
— Опоссум, я уезжаю и больше не вернусь. Сирония из продовольственной лавки позвонит твоей маме. Если я тебе понадоблюсь до того, как мама приедет, приходи ко мне.
Она хотела потрепать его по щеке, но он увернулся.
Мистер Бейли щелкнул кнутом, понукая мулов. Фрэнсис смотрел на удалявшийся огонек. С тех пор, как ему стало понятно, что Королева‑мать предала его, он глядел на этот огонек с тоской и печалью. Но теперь ему на все наплевать. И он этому рад. Тусклый керосиновый фонарь, прикрепленный к тележке, постепенно растаял вдали. Разве его можно сравнить с луной?!
Фрэнсису было интересно, что чувствует человек, убивающий мула.

Мэриан Долархайд Вогт не откликнулась на зов Королевы‑матери.
Она приехала через две недели, когда ее вызвал шериф Сент‑Чарлза. Мэриан пожаловала после обеда. Она сидела за рулем довоенного «паккарда». На Мэриан были перчатки и шляпка.
Помощник шерифа встретил ее у ворот и нагнулся, заглядывая в окно автомобиля.
— Миссис Вогт, ваша матушка позвонила нам в полдень и стала жаловаться на воровство прислуги. Но, извините, когда я сюда приехал, то увидел, что она все выдумала, и здесь… что‑то неладно. Шериф решил, что лучше сперва связаться с вами… Ну, вы меня понимаете. Ведь мистер Вогт — общественный деятель…
Мэриан его поняла. Мистер Вогт в то время входил в комиссию по муниципальному строительству в Сент‑Луисе и был в немилости у партии.
— Насколько я знаю, тут еще никто не побывал, — сказал помощник шерифа.
Когда Мэриан вошла в дом, ее мать спала. Двое стариков сидели за столом, ожидая ланча. Еще одна старуха бродила в одной комбинации по заднему двору.
Мэриан позвонила мужу.
— Как часто бывают проверки в таких местах?.. Похоже, никто ничего не заметил… Насчет жалоб родственников не знаю… По‑моему, у этих людей нет родственников… Нет. Ты оставайся дома. Мне нужны негры. Пришли мне несколько негров… и доктора Уотерса. Об остальном я позабочусь сама.
Через сорок пять минут явились доктор и санитар в белом халате. Следом за ними приехали на машине горничная Мэриан и пятеро других слуг.
Когда Фрэнсис вернулся из школы, Мэриан, доктор и санитар были в бабушкиной спальне. Фрэнсис слышал, как бабушка ругается. Наконец, ее выкатили из комнаты в кресле на колесиках. У бабушки были какие‑то стеклянные глаза и забинтована одна рука. Без зубов, с ввалившимися щеками, ее лицо казалось совсем чужим. На руке Мэриан тоже красовалась повязка — бабушка ее укусила.
Бабушку усадили на заднее сиденье вместе с санитаром и увезли на машине доктора. Фрэнсис смотрел, как ее увозят. Он начал было махать рукой, но рука сама опустилась.
Бригада Мэриан мыла, скребла и проветривала в доме. Все привели в порядок, стариков искупали. Мэриан работала наравне со всеми. Она проверила скудные запасы еды.
К Фрэнсису мать обращалась только чтобы спросить, где что лежит.
Затем Мэриан отослала негров и позвала представителей окружной администрации. Она объяснила им, что миссис Долархайд хватил удар.
Уже смеркалось, когда за стариками приехали на школьном автобусе работники службы социальной защиты. Фрэнсис думал, что его тоже заберут. Но этот вопрос даже не обсуждался.
Мэриан и Фрэнсис остались в доме вдвоем. Она сидела в гостиной, уронив голову на руки. Фрэнсис вышел во двор и вскарабкался на дикую яблоню.
Наконец Мэриан его позвала. Она уже уложила вещи мальчика в небольшой саквояж.
— Тебе придется поехать со мной, — сказала она, идя к машине. — Залезай. Только, пожалуйста, не становись ногами на сиденье.
Они уехали в «паккарде», а пустая инвалидная коляска так и осталась во дворе.
Скандала не получилось. Власти сказали, что обвинения в адрес миссис Долархайд — сплетни и выдумки. Она все делала по совести. И Вогты сохранили свою репутацию.
Бабушку поместили в частную психиатрическую клинику. И лишь четырнадцать лет спустя Фрэнсис вернулся домой. К ней.

— Фрэнсис, это твои сводные сестры и брат, — сказала мать. Они сидели в библиотеке Вогтов.
Неду Вогту было двенадцать, Виктории — тринадцать, а Маргарет — девять. Нед с Викторией переглянулись, Маргарет уставилась в пол.
Фрэнсису отвели комнату наверху — в ней раньше жила прислуга. С тех пор, как Вогт в 1944 году с треском провалился на выборах, эта комната пустовала.
Мальчика определили в начальную школу Джерарда Поттера. Она находилась близко от дома и далеко от хорошего частного колледжа, который посещали дети Вогтов.
В первые несколько дней они старались не обращать внимания на Фрэнсиса, но в конце первой недели Нед и Виктория подошли к лестнице для прислуги и позвали его.
Фрэнсис слышал, как они, посовещавшись шепотом, попробовали повернуть дверную ручку. Обнаружив, что дверь заперта, Нед сказал:
— Отопри дверь.
Фрэнсис открыл.
Дети принялись молча шарить в его платяном шкафу. Нед Вогт выдвинул ящик маленького туалетного столика и двумя пальцами взял лежавшие там вещи: носовые платочки с вышитыми на них инициалами «Ф. Д.» — их Фрэнсису подарили на день рождения — медиатор для гитары, пестрого жука в пузырьке из‑под таблеток, подмокший номер бейсбольного журнала и открытку с пожеланием выздоровления и подписью «Твоя одноклассница Сара Хьюджес».
— А это что такое? — спросил Нед.
— Медиатор.
— Для чего?
— Для гитары.
— У тебя есть гитара?
— Нет.
— Тогда зачем он тебе? — спросила Виктория.
— Им пользовался мой отец.
— Не понимаю. Что ты сказал? Пусть он повторит, Нед.
— Он сказал, что эта штука принадлежала его отцу. — Нед высморкался в платок Фрэнсиса и бросил его обратно в ящик.
— Сегодня у нас забрали пони, — сказала Виктория.
Она присела на узкую кровать. Нед уселся рядом, прислонившись спиной к стене, и положил ноги на покрывало.
— Пони больше не будет, — сказал Нед. — И летом мы не поедем отдыхать на озеро. А знаешь, почему? Ну, говори, маленький ублюдок!
— Отец плохо себя чувствует и не может заработать много денег, — сказала Виктория. — Иногда он вообще не ходит на работу.
— А знаешь, почему он себя плохо чувствует, ублюдок? — спросил Нед. — Но только говори так, чтобы я мог тебя понять.
— Бабушка говорила, он пьяница. Ты меня понимаешь?
— Ему плохо от твоей мерзкой рожи, — прошипел Нед.
— Из‑за тебя за него не проголосовали! — добавила Виктория.
— Убирайтесь! — выкрикнул Фрэнсис.
Он повернулся к двери, и тут Нед пнул его ногой в спину. Фрэнсис схватился за поясницу обеими руками, прикрывая почки, и благодаря этому его пальцы уцелели, потому что следующий удар пришелся в живот.
— О, Нед! — воскликнула Виктория. — О, Нед!
Нед сгреб Фрэнсиса за уши и подтолкнул к зеркалу над туалетным столиком.
— Вот почему он плохо себя чувствует! — Он ткнул Фрэнсиса лицом в зеркало.
— Вот почему он плохо себя чувствует!
Еще раз.
— Вот почему он плохо себя чувствует!
И еще раз.
Зеркало было все заляпано кровью и соплями.
Нед отпустил Фрэнсиса, и тот упал на пол. Виктория посмотрела на него широко раскрытыми глазами и закусила нижнюю губу. Они ушли, оставив его одного. Лицо Фрэнсиса было в крови и в соплях. От боли на глаза мальчика навернулись слезы, но он не плакал.

Глава 28

Дождь всю ночь барабанил по навесу над открытой могилой Фредди Лаундса.
Раскаты грома болью отзывались в голове Уилла Грэхема. Наконец он лег и скоро забылся тяжелым неспокойным сном.
Старый дом на Сент‑Чарлз, казалось, тяжело вздыхал, сотрясаемый порывами ветра, потоками дождя и глухими ударами грома.
В темноте раздается скрип лестницы. Мистер Долархайд, шурша кимоно, спускается вниз, глядя в темноту широко раскрытыми, еще мутными со сна глазами.
Его волосы мокры и зализаны назад, ногти подстрижены. Он передвигается медленно и осторожно, словно боясь расплескать наполненную до краев чашу.
Рядом с его кинопроектором — пленка. Две коробки. Остальное отправлено в мусорную корзину и потом сгорит в огне. Эти же две, отобранные из множества любительских фильмов, он скопировал на фабрике и принес с собой, чтобы просмотреть дома.
Устроившись поудобней в кресле с откидной спинкой и положив рядом с собой сыр и фрукты, Долархайд приготовился смотреть. На первой пленке запечатлен пикник во время уик‑энда четвертого июля. Дружное семейство: трое детей, отец с бычьей шеей, что‑то вытаскивающий своими толстыми пальцами из банки с маринадом, и мать.
Лучше всего женщина смотрится, когда играет в софтбол с детьми соседей по пикнику. Ей уделено всего около пятнадцати секунд фильма: вот она наклоняется вперед, груди под пуловером мягко колышутся. Черт побери, женщину заслоняет мальчишка, размахивающий своей битой. Но вот она показалась снова — движется к стартовой площадке, вместо которой используется шлюпочная подушка. Она ставит на нее ногу: бедро выпячено, мускулы напряжены.
Снова и снова прокручивает Долархайд эти кадры. Нога на подушке, торс развернут, короткие джинсы плотно облегают бедро.
Внимательно смотрит он на экран. Женщина и ее дети… Они перепачкались и выглядят уставшими. Они обнимаются, собака вертится возле их ног.
От страшного раската грома звенит граненый хрусталь в комнате бабушки. Долархайд тянется за грушей.
Второй фильм состоит из нескольких фрагментов. На картонке вместо заголовка неуклюжая надпись «Новый дом». Каждая буква как бы вписана в монету. Под надписью разбитая копилка в виде свиньи. Отец снимает табличку «Продается» и держит ее над собой, смущенно улыбаясь. Карманы у него вывернуты наизнанку.
Дальний план. Мать и трое детей возле парадной лестницы. Дом на самом деле красив. Камера надвигается на бассейн. Только что вылезший из воды мальчишка бегает возле трамплина, оставляя на кафельном полу мокрые следы. В бассейне плавают люди, над водой видны только головы. Маленькая собачонка, смешно барахтаясь, спешит к девочке; уши пса прижаты, морда высоко задрана, белки глаз поблескивают.
Мать держится за канат и смотрит в камеру. Ее черные вьющиеся волосы стягивает кожаный ремешок, полная грудь полуприкрыта, длинные ноги, как ножницы, разрезают воду.
Ночь. Недодержанный кадр. Виден снятый со стороны бассейна освещенный дом, в воде блестят отражения огней.
Кадры внутри дома. Все в хорошем настроении, дурачатся. Повсюду коробки и упаковочные материалы. Распахнут на две половинки старый чемодан, который еще не успели вынести на чердак.
Маленькая девочка примеряет бабушкины наряды. На ней большая шляпа, которую одевали когда‑то, устраивая приемы в саду. Отец лежит на софе. Похоже, он подвыпил. А теперь, судя по всему, камера у него в руках. Видно отражение матери в зеркале. Она в шляпе.
Дети теснятся вокруг нее, мальчики смеются. Девочка не спускает глаз с матери — она, наверно, думает о том времени, когда сама станет большой.
Крупный план. Мать поворачивается, позируя перед камерой, и, лукаво улыбаясь, заносит локоть за голову. Она очень привлекательна. На шее у нее брошка с камеей.
Долархайд останавливает кадр, затем прокручивает пленку сначала. Снова и снова женщина отворачивается от зеркала и улыбается.
Не отрывая глаз от экрана, Долархайд берет пленку с софтболом и бросает ее в мусорную корзину.
Вытащив из проектора пленку, он читает ярлычок, приклеенный на катушку в мастерской Гейтвея: Боб Шерман, Стар Рут 7, бокс 603, Талса, Оклахома.
Не так уж и далеко.
Пленка лежит у Долархайда на ладони, он прикрывает ее второй, словно пытаясь удержать маленькое живое существо, стремящееся выскользнуть. Кажется, что там сверчок, рвущийся на волю.
Он вспоминает переполох, начавшийся в доме Лидсов, когда внезапно вспыхнул свет. Пришлось сперва покончить с мистером Лидсом, а уж потом включать освещение, необходимое для съемки.
Теперь он хочет, чтобы все происходило спокойней. Будет здорово, если он сумеет тихо прокрасться в дом с включенной камерой, проскользнуть между спящих супругов и поснимать их. Тогда удастся нанести удар в темноте и можно будет остаться и сидеть между ними, чувствуя блаженное освобождение от семени.
Для этого ему требуется инфракрасная пленка. И он знает, где ее достать.
Проектор все еще включен. Долархайд по‑прежнему держит пленку между ладонями. На белом пустом экране ему видятся другие картины, вызванные в памяти глухим завыванием ветра.
Он не испытывает злобы, в его душе лишь Любовь и ожидание грядущей Славы.
При его появлении сердца людей будут обмирать и биться чаще, их стук напомнит ему звук торопливых шагов в тишине.
Грозным, но и одновременно исполненным Любви предстанет он перед Шерманами.
Прошлое для него не существует; имеет значение только грядущая Слава. Он никогда не думает о доме своей матери. То, что запечатлелось в его сознании, очень смутно и незначительно.
Когда ему было двадцать, воспоминание о материнском доме иногда всплывали в его мозгу, оставляя легкий след.
Он знал, что жил там всего месяц. Он не помнил, что в десять лет его выгнали из дома. После того, как он повесил кошку Виктории.
Одним из немногих воспоминаний детства был вид этого дома, ярко освещенного в зимние сумерки. Он каждый день шел мимо него из начальной школы Поттера туда, где его кормили обедом.
Он помнил также запах библиотеки Вогта и вид раскрытого пианино. Мать позвала его в ту комнату, чтобы вручить праздничные подарки. Но уже совсем забылись люди, глазевшие на него из окон верхнего этажа, когда он удалялся, сжимая в руке ненавистные гостинцы. Он спешил по морозу домой, где мог предаваться фантазиям, таким непохожим на то, что творилось вокруг.
В одиннадцать лет его внутренняя жизнь была яркой и насыщенной. Когда его распирала Любовь, он облегчал свою душу, истязая домашних животных. Он делал это хладнокровно и осторожно, заметая все следы. Полиция ни разу не подумала о нем, обнаруживая пятна крови на грязных полах гаражей.
В сорок два года Долархайд уже ничего не помнил об этом периоде своей жизни и больше не думал о тех, кто жил в материнском доме — ни о самой матери, ни о сводном брате и сестрах.
Правда, иногда он видел их в своих беспокойных снах: они были высокие, совсем не такие, как в детстве, а их лица и тела были расписаны яркими красками, как у попугаев. Они парили над ним в воздухе, словно стрекозы.
Когда он испытывал желание погрузиться в прошлое, что бывало очень редко, то старался думать о приятном — например, о службе в армии.
В семнадцать лет его поймали, когда он лез в окно дома, в котором жила одинокая женщина. Зачем он это делал, так и осталось загадкой. Возникла дилемма: предстать перед судом или завербоваться в армию. Он выбрал последнее.
После начальной подготовки его послали в школу, готовящую специалистов‑фотографов, а затем в Сан‑Антонио, где он работал в фотолаборатории военного госпиталя в Бруке.
Хирурги в Бруке обратили на него внимание и решили подправить ему лицо.
Ему сделали пластическую операцию носа, использовав для его удлинения ушной хрящ, исправили форму губы при помощи новой методики, разработанной Аббе. Наблюдать за ходом этой операции собрались почти все врачи госпиталя.
Хирурги очень гордились результатами. Но Долархайд отказался взглянуть в зеркало, которое ему принесли, и вместо этого уставился в окно.
Записи в фильмотеке свидетельствовали, что Долархайд интересовался пленками о травмах. Многие из них оставлял у себя до утра.
В 1958 году он возобновил контракт еще на один срок, и в этот период открыл для себя Гонконг. Их лаборатория в Сеуле занималась проявлением пленок, отснятых в конце 50‑х годов над тридцать восьмой параллелью при помощи небольших разведывательных самолетов. Тогда‑то во время отпусков он и смог дважды побывать в Гонконге. В 1959 году в Гонконге и Кулуне можно было найти развлечения на любой вкус.
Бабушка вернулась из санатория в 1961 году. Долархайд подал прошение об отставке и с трудом получил увольнение из армии за два месяца до окончания контракта. Он хотел ухаживать за бабушкой.
Для него это было на редкость спокойное время. Получив работу в фирме Гейтвея, Долархайд смог нанять женщину, которая наблюдала за бабушкой днем. Вечерами они вместе сидели в маленькой гостиной в полном молчании. Тишину нарушали лишь тиканье И бой старых часов.
Свою мать он видел всего один раз, на похоронах бабушки в 1970 году. Его желтые глаза, так разительно напоминавшие материнские, смотрели сквозь нее. Она была для него чужим человеком.
Наружность сына произвела впечатление на мать. Он казался сильным, холеным, а цвет лица и волос явно унаследовал от нее. Он носил аккуратные усы. Впрочем, она подозревала, что волосы усов трансплантированы с головы.
На следующей неделе мать позвонила ему и услышала, как трубка на другом конце провода медленно возвращается на рычаг.
В течение девяти лет после смерти бабушки Долархайд не испытывал тревоги и не тревожил никого вокруг. Что‑то вызревало в его голове. Он знал, что ждет, но не знал, чего именно.
Одно событие послужило ему сигналом, что его время пришло. Он стоял у окна, выходящего на север, и просматривал пленку. Неожиданно он заметил, как постарели его руки. Он увидел вдруг другими глазами пальцы, державшие пленку и освещенные холодным светом, обратил внимание, как изменилась их кожа — сморщилась и покрылась чешуйками, словно у черепахи.
В нос ему вдруг ударил запах капусты и тушеных томатов. Он поежился, хотя в комнате было тепло. В тот вечер он работал со спортивными снарядами дольше обычного.
На стене мансарды в комнате, где он занимался гимнастикой и где лежали гантели и штанга, висело большое зеркало в рост человека. Оно было единственным в доме, и здесь он мог с удовольствием разглядывать свое сильное тело. На лицо во время занятий он надевал маску.
Под гладкой кожей перекатывались литые мускулы. В сорок лет Долархайд мог бы с успехом участвовать в атлетических соревнованиях. Однако он был не доволен собой.
На этой неделе он случайно увидел картину Блейка. Увиденное явилось долгожданным откровением.
Он смотрел на большую цветную фотографию в журнале «Тайм», в статье о ретроспективной выставке картин Блей‑ка в Лондоне, в галерее Тэйт. Картина «Большой Красный Дракон и женщина, одетая в солнечный свет» была прислана на выставку Бруклинским музеем.
Критик «Тайм» писал: «всего несколько произведений западного искусства излучают столь демонический заряд сексуальной энергии…» Но чтобы ощутить это, Долархайду вовсе не нужно было читать статью.
Несколько дней он носил репродукцию с собой, фотографировал и увеличивал ее в фотолаборатории по ночам. Возбуждение не покидало его. Он прикрепил картину рядом с зеркалом в гимнастической комнате и смотрел на нее во время упражнений. Ему удавалось заснуть только доведя себя до полного изнеможения. Порой разрядку приносил просмотр медицинских пленок.
Уже с девяти лет Долархайд знал, что он одинок и всегда останется одиноким, хотя такой вывод скорее подходит сорокалетним. Теперь же, к сорока, он был охвачен фантазиями — яркими, свежими, по‑детски непосредственными. И это позволило ему подняться над одиночеством.
В том возрасте, когда большинство людей начинает страшиться своего одиночества, Долархайд понял: он одинок, потому что уникален, потому что второго такого, как он, нет на свете. И у него есть долг, особая миссия. Только следуя своему истинному предназначению, которое он так долго не осознавал, идя по тому единственному пути, от которого так долго воздерживался, он сможет Осуществиться.
Дракон на картине был повернут к зрителю спиной, но чем больше Долархайд об этом думал, тем яснее представлял, как выглядит его лицо.
Просмотрев в очередной раз медицинские пленки и одушевленный великими помыслами, он теперь широко разинул рот, чтобы вставить бабушкины челюсти. Они плохо подходили к его деформированным деснам и вызывали спазмы челюстных мышц.
По вечерам он тренировался, вонзая зубы в кусок жесткой резины, и скоро мышцы стали выпуклыми и твердыми, как орехи.
Осенью 1979 года Фрэнсис Долархайд снял часть своих довольно значительных сбережений и взял у Гейтвея трехмесячный отпуск. Он поехал в Гонконг, прихватив с собой бабушкины зубы.
Когда он вернулся, рыжеволосая Эйлин и остальные сослуживцы в один голос заявили, что отпуск пошел ему на пользу. Он хранил молчание. Сотрудники вряд ли обратили внимание на то, что Долархайд больше ни разу не воспользовался ни раздевалкой, ни душем — он и раньше пользовался ими редко.
Зубы бабушки возвратились в стакан, стоявший у изголовья ее кровати. Свои новые зубы он запер в верхнем ящике стола.
Если бы Эйлин могла увидеть его перед зеркалом — с новыми зубами, татуировкой, блестевшей в ярком свете гимнастической комнаты, — она, несомненно, закричала бы от ужаса. И лишилась чувств.
Время настало, но не следует торопиться. У него впереди вечность. Через пять месяцев он выбрал Джекоби.
Джекоби стали первыми. Они помогли ему, возвысили его, позволили испытать блаженство Превращения.
Затем последовали Лидсы.
Теперь, когда его Сила и Слава возросли, а благодаря инфракрасной пленке появилась возможность добиться большей интимности, наступила очередь Шерманов.
Будущее сулило так много.

Глава 29

Фрэнсис Долархайд заведовал самым крупным отделом фирмы Гейтвей — здесь занимались проявлением любительских фильмов. В фирме было еще четыре отдела.
Экономический спад 70‑х годов резко сократил количество кинолюбителей, к тому же появились видеокамеры и видеомагнитофоны. Чтобы выдержать конкуренцию, фирма расширила ассортимент услуг. Появились отделы, которые занимались переносом изображений с пленки на видеоленту, печатали аэротопографические карты и выполняли заказы режиссеров коммерческих роликов.
В 1979 году компания Гейтвей заключила выгодные контракты с министерством обороны и министерством энергетики. Предстояла разработка и испытание новых эмульсий для инфракрасной съемки. Министерство энергетики хотело получить чувствительную инфракрасную пленку для исследований при высоких температурах, а министерство обороны — для ночной разведки.
Осенью 1979 года Гейтвей прикупил небольшую компанию по соседству и организовал там исследовательский центр.
Долархайд отправился туда во время обеденного перерыва. Небо было голубым и безоблачным. Он шел, тщательно обходя лужи на асфальте. После смерти Лаундса он пребывал в хорошем расположении духа.
В лабораториях не было ни души — по‑видимому, все ушли на обед.
Нужная дверь оказалась в конце целого лабиринта комнат. Рядом висела табличка «Инфракрасные чувствительные материалы. НЕ курить, НЕ пить алкогольные напитки, НЕ зажигать спички». Над каждым «НЕ» горела красная лампочка.
Долархайд нажал на кнопку звонка, и почти сразу же красный свет сменился зеленым. Он открыл внешнюю дверь и постучал во внутреннюю.
— Войдите, — послышался женский голос.
Прохладно, абсолютная темнота. Журчание воды, знакомый запах проявителя Д‑76, слабый аромат духов.
— Я — Фрэнсис Долархайд. Пришел по поводу сушилки.
— А, хорошо. Извините, я с полным ртом. Только что закончила ланч.
Он услышал, как скомкали бумажки и бросили в мусорную корзину.
— Да, я помню, Фергюсон хотел сушилку, — произнес в темноте голос. — Он в отпуске, но я знаю, где ее нужно установить. У вас в Гейтвей есть лишняя?
— У меня две. Одна большая. Фергюсон не сказал, какого размера его комната. — Несколько недель тому назад Долархайд видел объявление о том, что нужна сушилка.
— Я покажу вам, если вы немного подождете.
— Хорошо.
— Прислонитесь к двери, — голос ее звучал, как у лектора, — затем сделайте три шага вперед, пока не почувствуете под ногами кафель, тогда слева от вас будет стул.
Теперь он был к ней ближе и мог слышать, как шуршит ее лабораторный халат.
— Спасибо, что пришли, — продолжала женщина. Голос звонкий, с еле заметным стальным призвуком. — Вы — руководитель отдела проявления пленки в большом здании, да?
— Мммм.
— Тот самый мистер Д, который рассылает выговоры, когда требования оформлены неверно?
— Тот самый.
— А я — Риба Макклейн. Надеюсь, у нас все в порядке.
— Сделано не по моему проекту. Я едва успел закончить планировку фотокомнаты, когда мы купили это здание. Не заходил сюда почти полгода. — Для Долархайда это была длинная речь, но произнести ее в темноте оказалось сравнительно легко.
— Еще минутку, и я зажгу свет. Вам не нужна рулетка?
— У меня есть.
Долархайду, можно сказать, нравилось разговаривать с женщиной в темноте. Он услышал, как она открыла сумочку, затем раздался щелчок пудреницы.
Отработало реле времени и раздался звонок. Долархайд даже слегка огорчился.
— Ну вот, наконец‑то. Спрячу только все в темное место.
Он почувствовал дуновение холодного воздуха, услышал, как захлопнулась дверца холодильника. Когда она прошла мимо, на него повеяло духами.
Долархайд прикрыл ладонью нижнюю часть лица, постаравшись принять глубокомысленное выражение, и ждал, когда зажжется свет.
Когда вспыхнули лампы, мисс Макклейн стояла у двери, повернувшись в ту сторону, где должен был находиться посетитель, и улыбалась. Ее глаза слегка двигались… под закрытыми веками.
Он заметил в углу белую тросточку, убрал от лица ладони и улыбнулся.
— Можно мне взять сливу? — спросил он.
На столе, за которым только что сидела женщина, лежало несколько слив.
— Конечно. Они вкусные.
Рибе Макклейн было около тридцати. Ее красивое скуластое лицо говорило о твердости и решительности характера. На переносице виднелся небольшой, похожий на звездочку, шрам. Короткая прическа — «под пажа» — с загнутыми внутрь концами пшенично‑рыжих волос выглядела несколько старомодно. Лицо и руки покрыты веснушками.
На фоне кафеля и нержавейки фотокомнаты она казалась яркой и соблазнительной, как само грехопадение.
Долархайд мог открыто смотреть на нее, свободно и без опаски скользить глазами по ее фигуре, не опасаясь вызвать недовольство.
Долархайд нередко чувствовал, как при разговоре с женщиной его кожа покрывается горячими пятнами, которые причиняют жгучую боль. Они перемещались вслед за чужим взглядом. Даже если женщина смотрела в сторону, Долархайд подозревал, что она видит его отражение. Все его тело воспринимало законам оптики — так воспринимает рельеф дна и плотность воды акула.
Но сейчас его кожа оставалась холодной. А на руках и шее Рибы, наоборот, россыпи симпатичных веснушек.
— Я покажу вам комнату, куда он хотел поставить сушилку, — сказала Риба.
Вдвоем они быстро проделали все необходимые замеры.
— Теперь я бы хотел попросить вас об одолжении, — произнес Долархайд.
— Я вас слушаю.
— Мне нужна инфракрасная кинопленка. Очень чувствительная, примерно около тысячи нанометров.
— Вам придется хранить ее в холодильнике. После съемок тоже.
— Знаю.
— Не могли бы вы пояснить мне условия съемок, тогда я могла бы…
— Снимать нужно будет примерно с расстояния восьми футов, с двумя рентгеновскими фильтрами. — Это уже напоминало служебный отчет. — Словом, в зоопарке. Они хотят сделать фильм о ночных животных.
— Животные и в самом деле будут похожи на привидения, если воспользоваться коммерческой пленкой.
— Мммм.
— Думаю, это дело мы устроим. Только вот что. Вы знаете, что мы работаем по контракту. Поэтому за все, что отсюда выносится, вам придется расписаться.
— Ладно.
— Когда вам потребуется пленка?
— Приблизительно двадцатого. Не позже.
Не мне говорить вам, что чем чувствительнее пленка, тем сложнее с ней обращаться. Нужны холодильники, сухой лед и тому подобное. У нас тут будет демонстрация некоторых образцов — сегодня, часа в четыре, — не хотите ли взглянуть? Сможете сами выбрать подходящую эмульсию.
— Я приду. После ухода Долархайда Риба Макклейн пересчитала сливы. Он взял всего одну.
Какой странный человек, этот мистер Долархайд. После того, как она включила свет, ни в его голосе, ни в поведении не чувствовалось ничего такого, что говорило бы о ненавистной ей жалости или участии. Может, он уже знал о ее слепоте? Или ему просто наплевать, видит она или нет?
Последний вариант ее устраивал.

Глава 30

В Чикаго хоронили Фредди Лаундса. Газета «Отечественный сплетник» оплатила все расходы по проведению тщательно продуманной панихиды, сделав все возможное, чтобы похороны состоялись уже в четверг, на следующий день после смерти. В этом случае фотографии успели бы появиться в вечернем выпуске.
Панихида в часовне длилась долго, столь же долго тянулись и похороны.
Священник перед микрофоном никак не мог завершить надгробное слово, полное преувеличенных и, скорее всего, неискренних похвал в адрес покойного. Грэхем, подавляя в себе приступы тошноты после вчерашней пьянки, пытался наблюдать за толпой.
Хор у могилы старался на славу, жужжали кинокамеры сотрудников «Сплетника». Тут же находились две команды телевизионщиков с портативными телекамерами. Полицейские агенты, снабженные журналистскими карточками, усердно фотографировали толпу.
Грэхем узнал нескольких офицеров чикагской уголовной полиции в штатском. Их присутствие, по меньшей мере, казалось уместно.
Кроме того, здесь была Венди из «Венди‑сити», девушка Лаундса. Она сидела под навесом, рядом с гробом. Грэхем узнал ее с трудом. На ней был выдержанный в строгом стиле черный костюм, копна светлых волос собрана в аккуратный пучок.
Во время последнего песнопения Венди привстала и, сделав пару неуверенных шагов, преклонила колени. Она прижалась к гробу щекой и положила руки на усыпавший его ковер хризантем. Тотчас же засверкали вспышки и застрекотали кинокамеры.
Толпа тихо двинулась по мокрой траве к воротам кладбища.
Грэхем шел рядом с Венди. Те, кто не получил приглашения на панихиду, смотрели на них через решетку высокой кладбищенской ограды.
— Ты в порядке? — спросил Грэхем.
Они остановились среди надгробий. Глаза ее были сухи, взгляд спокоен.
— Лучше, чем ты, — ответила она. — Здорово вчера надрался?
— Да уж. За тобой кто‑нибудь присматривает?
— Из округа прислали несколько человек. Они в штатском. У них сейчас дел по горло — маньяков развелось больше, чем нужно.
— Как жаль, что все это обрушилось на тебя. Ты… В больнице ты вела себя прекрасно. Я тобой восхищался.
Венди кивнула.
— Фредди был прекрасным парнем. Не думала я, что все так кончится. Спасибо за помощь. — Она рассеянно смотрела вдаль, о чем‑то думая; тени, наложенные на ее веки, напоминали пыль. Она снова взглянула на Грэхема. — Слушай, «Сплетник» заплатил мне. Ты это понял, да? За интервью и за сцену у могилы.
Но я не думаю, чтобы Фредди возражал.
— Он бы разозлился, если бы ты отказалась.
— Я тоже так подумала. Они подонки, но они платят. Знаешь, что? Они хотели заставить меня сказать, будто я думаю, что ты нарочно натравил этого психа на Фредди. Но я этого не сказала. Если они напечатают что‑нибудь в этом роде — знай, это ложь.
Венди внимательно посмотрела на Грэхема. Тот ничего не ответил.
— Ты, может быть, и не любил его. Теперь это не имеет значения. Но если бы ты думал, что такое может случиться, ты бы не упустил этого дьявола, правда?
— Конечно, Венди, я бы его выследил.
— Есть что‑нибудь новое? Вокруг бродят какие‑то неясные слухи.
— Пока ничего особенного. Несколько зацепок, их сейчас проверяют в лаборатории. Это была чистая работа. Ему везет.
— А тебе?
— Что мне?
— Везет?
— Иногда.
— А вот Фредди никогда не везло. Он говорил мне, что сорвет на этом деле солидный куш. Все хотят играть по‑крупному.
— Наверное, оно так бы и случилось.
— Слушай, Грэхем, если тебе когда‑нибудь захочется выпить, заходи.
— Спасибо.
— Но за руль лучше садись трезвым.
— Конечно.
Двое полицейских расчищали Венди дорогу среди толпы любопытных за оградой. На тенниске одного из зевак красовалась надпись: «Зубастый пария — любовник на одну ночку». Увидев Венди, парень засвистел. Стоявшая рядом дама влепила ему оплеуху.
Здоровенный охранник протиснулся на сиденье рядом с Венди. Машина сразу же влилась в поток транспорта. Вторая, с полицейским за рулем, последовала за ней.
Чикаго смердил, как сгоревшая сигнальная ракета в жаркий полдень.
Грэхем чувствовал себя очень одиноко и знал, почему: похороны заставляют нас желать любви. Секс — это вызов, брошенный в лицо смерти.
Под ногами носилась и шуршала какая‑то похоронная бутафория, и внезапно ему вспомнились пальмы, шумящие на морском ветру. Страшно захотелось домой, но он знал, что не уедет, не сможет уехать туда до тех пор, пока Дракон не будет мертв.

Глава 31

Проекционная комната была невелика: пять рядов кресел с проходом посередине.
Долархайд немного опоздал. Он стоял сзади со скрещенными на груди руками, глядя на экран, где демонстрировались разноцветные карточки и кубики, заснятые в инфракрасном свете на пленки, покрытые разными эмульсиями.
Присутствие Долархайда несколько смущало Дендриджа, молодого руководителя лаборатории. Долархайд пользовался авторитетом — он был сведущим специалистом в своей области и работал в соседней компании, владеющей контрольным пакетом акций. Его знали как придирчивого и педантичного человека. Дендридж не обращался к нему за советом уже несколько месяцев. Причиной тому было мелкое соперничество, возникшее после того, как Гейтвей приобрел их компанию.
— Скажите, Риба, какой проявитель использовался для образца… номер восемь? — спросил Дендридж.
Риба Макклейн сидела с краю, держа на коленях специальный блокнот. Двигая в полумраке пальцем по странице, она четким голосом сообщала химический состав проявителя, температуру и срок проявления, режим хранения и другие данные. Девушка определенно знала свое дело.
Наконец демонстрация закончилась.
Риба Макклейн оставалась на месте, а остальные гуськом выходили из комнаты. Дождавшись, пока проекционная совсем опустела, Долархайд осторожно приблизился к девушке.
— А уж я решила, что вы передумали, — сказала она.
— У меня спустило колесо, поэтому я опоздал.
Зажегся свет. Стоя над ней, он видел, как просвечивает сквозь волосы кожа на ее голове.
— Успели увидеть образец типа тысяча си?
— Да.
— С этой пленкой обращаться легче, чем с тысяча двухсотой серией. Как вы полагаете, она вам подойдет?
— Конечно.
Риба взяла сумочку, легкий плащ и двинулась по проходу, нащупывая дорогу тросточкой. По‑видимому, она не ждала никакой помощи. Он ничего ей и не предложил.
Из‑за двери высунулась голова Дендриджа.
— Риба, дорогая, Марсия очень спешит. Вы справитесь одна?
На щеках девушки выступили пятна.
— Прекрасно справлюсь, спасибо, Денни.
— Я подбросил бы вас, но уже опаздываю. О, мистер Долархайд, если вам не трудно, может быть вы…
— Денни, я поеду домой сама. — Риба умело сдерживала гнев, и лицо ее оставалось невозмутимым, но остановить прилив крови к щекам она не могла.
Наблюдая за ней своими холодными желтыми глазами, Долархайд прекрасно понимал ее состояние. Он знал, что неуклюжее сострадание Дендриджа воспринимается как плевок в лицо.
— Я подвезу вас.
— Спасибо, не надо. — Она ждала этого и собиралась согласиться, но не хотела, чтобы его вынудили сделать это предложение.
Чертов Дендридж!
Из‑за его бестактности придется трястись в проклятом автобусе. Но в конце концов у нее есть проездной, она знает дорогу и сможет сама дойти куда ей надо.
Риба оставалась в дамской комнате, пока все не разошлись. Служитель помог ей выйти из здания.
Набросив на плечи дождевик, она медленно шла по краю тротуара к автобусной остановке. Казалось, что палочка, постукивая по асфальту, сама ведет девушку между лужами.
Долархайд наблюдал за ней из фургона. Он чувствовал возбуждение, и это его тревожило. Было бы слишком опасно проявлять свои чувства при дневном свете.
Но какое‑то мгновение ему показалось, что ветровые стекла машин, лужи, телеграфные провода сверкнули под лучами заходящего солнца, как лезвия огромных ножниц.
Но беззащитный вид белой палочки успокоил его. Блеск исчез, исчезли и сами ножницы. Он завел мотор.
Риба Макклейн услышала позади себя шум фургона. Машина поравнялась с ней.
— Спасибо, что пригласили меня.
Она кивнула, улыбнулась, продолжая осторожно идти дальше.
— Поехали со мной.
— Спасибо, но я обычно езжу автобусом.
— Дендридж болван. Поехали со мной… Как это говорят?.. Мне будет очень приятно.
Она остановилась. Услышала, как хлопнула дверца машины.
Люди обычно брали ее за плечо, не зная, что делать дальше. Слепые не любят, чтобы их равновесие нарушалось посторонним прикосновением. Они испытывают при этом такое же чувство, как при взвешивании на неустойчивых весах. Неприятно, когда тебя подталкивают.
Но Долархайд не двинулся с места. Помедлив мгновение, она сказала:
— Будет лучше, если я сама возьму вас за руку.
Необычайная твердость руки Долархайда поразила ее. Казалось, будто ее пальцы легли на дубовые перила.
Она и не подозревала, каких волевых усилий ему стоило позволить ей к себе прикоснуться.
Фургон показался ей большим и высоким, а гул включенного двигателя совсем непохожим на привычный шум легкового автомобиля. Окруженная новыми звуками, Риба ждала, пока он подтянет у нее на груди и закрепит ремни безопасности.
По дороге они почти не разговаривали. Останавливаясь на красный свет, Долархайд поглядывал на спокойное лицо девушки.
Она жила в левом крыле двухквартирного дома на тихой улице возле университета Джорджа Вашингтона.
— Заходите, выпьем что‑нибудь.
За всю свою жизнь Долархайд не побывал и в десятке чужих домов, а в последние десять лет — побывал только в трех: совсем недолго у Эйлин, у Лидсов и Джекоби. Чужое жилье казалось ему чем‑то вроде заграницы.
Она почувствовала, как фургон качнулся на рессорах, когда Долархайд спрыгнул на землю. Открылась дверца с ее стороны… Подножка располагалась довольно высоко. Вылезая, она слегка задела его плечом, и это было похоже на столкновение с деревом. Он намного массивнее, намного крепче, чем можно подумать, судя по голосу или походке. Очень крепкий и очень ловкий.
Отперев дверь и поставив палочку в угол, Риба Макклейн внезапно ощутила полную свободу. Легко и быстро передвигаясь, она включила музыку и повесила пальто.
Долархайду приходилось все время напоминать себе о том, что она в самом деле слепа. Он волновался.
— Как насчет джина с тоником?
— Пожалуй, одного тоника.
— Может быть, лучше сок?
— Тоник.
— Вы не любитель выпить, да?
— В общем да.
— Пошли на кухню. — Она открыла холодильник. — А как насчет… — наклонившись, Риба быстро пробежалась пальцами по содержимому холодильника, — кусочка пирога с орехами? Потрясающе вкусно.
— С удовольствием.
Она взяла с полки поднос и поставила его на стол. Затем, образовав из ладони некое подобие циркуля, определила центр пирога и воткнула туда зубочистку.
Долархайд решился начать беседу, чтобы у нее не было времени почувствовать на себе его взгляд.
— Давно вы работаете у Бэдера? — В произнесенных словах не было ни одного «с».
— Три месяца. Вы не знали?
— Они не хотят говорить много.
Она усмехнулась:
— Вы, по‑видимому, наступили им на больную мозоль с вашей планировкой фотокомнат. Зато технический персонал вам за это благодарен. Они считают, что чем больше водопроводных кранов, тем лучше, а вы их спланировали больше, чем достаточно.
Поставив средний палец левой руки на конец зубочистки, а большой — на край подноса, Риба отрезала кусок пирога. Движение ножа направлялось указательным пальцем левой руки.
Он наблюдал, как ловко она орудует острым ножом. Ему непривычно было смотреть на лицо женщины сколько хочется. Многие ли мужчины могут себе это позволить? И часто ли?
Риба смешала себе крепкий джин с тоником и пригласила Долархайда в гостиную. Войдя, провела рукой над бра и, не ощутив тепла, щелкнула выключателем.
Долархайд уже доел свой пирог и в напряженной позе сидел на диване, положив на колени сильные ладони. Его напомаженные волосы блестели под лампой.
Риба поудобнее расположилась в кресле и вытянула ноги.
— Когда им в зоопарке понадобится пленка?
— Кажется, на следующей неделе. — Он был рад, что позвонил в зоопарк и предложил инфракрасную пленку: Дендридж мог навести справки.
— Это большой зоопарк. Я ходила туда с сестрой и племянницей, когда они приезжали помочь мне с переездом. У них там, знаете, есть вольер, где можно постоять рядом с животными. Помню, я гладила там ламу. Это было приятно, но запах… Он преследовал меня до тех пор, пока я не переоделась.
Все это означало «поддерживать беседу». Ему нужно ответить что‑то или уйти.
— Как вы попали к Бэдеру?
— Они обратились в институт Рейкера в Денвере, где я работала. Я случайно наткнулась на объявление, висевшее на доске. А все дело было в том, что по контракту с министерством обороны они были обязаны набрать определенный контингент обслуживающего персонала. Им пришлось взять шесть женщин: двух негритянок, двух мексиканок, парализованную китаянку, ну и меня в придачу. Как видите, мы делимся на две категории.
— Вы отрабатываете свой хлеб в поте лица.
— Другие тоже. У Бэдера ничего не дают просто так.
— А раньше? — Долархайд вспотел — разговаривать было трудно. Но смотреть на Рибу ему нравилось. Ноги у нее красивые. Она пошевелилась в кресле, подвинувшись ближе к нему.
— После окончания школы я в течение десяти лет обучала недавно ослепших людей в институте Рейкера в Денвере. Теперешняя служба — это моя первая работа во внешнем мире.
— Во внешнем мире?
— Да, я имею ввиду большой мир. У Рейкера мы были словно на острове. Мы обучали людей жить в мире зрячих, но сами в нем никогда не жили.
Мы только вели бесконечные разговоры. Я подумала, что хорошо бы выйти из изоляции и немного пошататься по свету. Вообще‑то я собиралась заняться логопедией с детьми, у которых не в порядке с речью и слухом. Надеюсь, когда‑нибудь я к этому вернусь. — Она осушила свой стакан. — Ох, у меня же есть салат из крабов. Очень вкусный.
Зря я сначала подала десерт. Хотите?
— Мммм…
— А вы сами себе готовите?
— Мммм…
Риба чуть нахмурилась. Поднялась, пошла в кухню и крикнула оттуда:
— Хотите кофе?
— Угу.
Она что‑то заметила о ценах в бакалейной лавке и не получила ответа. Вернувшись в гостиную, Риба пересела на диван.
— Поболтаем минутку, пока кофе сварится, ладно?
Молчание.
— Вы совсем ничего не говорите. Вы не сказали ни единого слова после того, как я упомянула логопедию. — Ее голос был ласков, но тверд — в нем не чувствовалось даже намека на жалость. — Я вполне хорошо вас понимаю — вы говорите достаточно отчетливо, да и я умею слушать. Обычно люди очень невнимательны. Они все время переспрашивают: что, что? Но если вам неприятно разговаривать, что ж, не будем. Я все‑таки надеюсь, что вы разговоритесь. Потому что вы умеете говорить, а мне интересно.
— Мммм.
Хорошо, — тихо ответил Долархайд. Несомненно, эта маленькая речь имела для нее большое значение. Не приглашает ли она его вступить в клуб вместе с ней и парализованной китаянкой? Интересно, к какой категории она его относит?
То, что последовало, потрясло Долархайда.
— Можно я коснусь вашего лица? Мне хочется узнать, улыбаетесь вы или хмуритесь? — И пояснила с кривой улыбкой: — Мне нужно знать, пора мне заткнуться или еще нет.
Риба подняла руку и ждала.
Интересно, с откусанными пальцами она смогла бы обходиться? — размышлял Долархайд. Ведь даже зубами, которые он носит постоянно, сделать это так же легко, как откусить кусок хлеба. Если упереться подошвами в пол, откинуться назад и сжать обеими руками ее запястье, она не сможет вырваться. Хрусть, хрусть, хрусть, хрусть. Пожалуй, большой палец стоит оставить. Чтобы могла резать пироги.
Он осторожно взял ее запястье и повернул ладонью к свету. Видно, что эта красивая рука привыкла работать. На ней было много мелких шрамов и несколько совсем недавних ссадин и порезов. На тыльной стороне ровный рубец — видимо, след от ожога.
Слишком близко к дому. Слишком рано. Он только начал свое Преображение.
А потом она ведь не сможет это увидеть.
Просить о таком — значит, ничего не подозревать. Значит, ей не успели насплетничать.
— Поверьте мне на слово, что я улыбаюсь, — проговорил он. Звук «с», кажется, получился неплохо. Действительно, в его арсенале имелась улыбка, позволявшая демонстрировать красивые, предназначенные для публичных мест, зубы.
Он отпустил женскую руку, которая упала ему на бедро; полусомкнутые пальцы начали теребить ткань. Зрячая отвела бы при этом взгляд.
— Наверное, кофе уже готов, — спохватилась Риба.
— Я пойду. — Ему необходимо домой. Надо успокоиться.
Она кивнула.
— Если я обидела вас, то не нарочно.
— Ну, что вы.
Оставшись одна, Риба Макклейн приготовила себе еще джина с тоником. Она поставила пластинку Сеговии и удобно свернулась калачиком на диване. От Долархайда осталась теплая ямка на подушке. Следы его пребывания еще витали в воздухе — запахи начищенных туфель, нового кожаного ремня, хорошего лосьона после бритья.
Какой необычайно замкнутый человек. Она слышала совсем немного — только раз Дендридж сказал о нем в разговоре с кем‑то из своих подхалимов: «Этот сукин сын Долархайд».
Уединенность много значила для Рибы. В детстве, потеряв зрение, она долго училась справляться с возникшими трудностями. Тогда у нее не было возможности оставаться одной.
Теперь же на людях ее не оставляло подозрение, что за ней постоянно наблюдают. Поэтому замкнутость Фрэнсиса Долархайда импонировала ей. Риба не чувствовала в нем ни капли сострадания, и это было хорошо.
Хорош был и джин.
Внезапно Сеговия показался ей слишком серьезным. Она завела свои любимые песни.
Три трудных месяца в новом городе. Зима на носу — придется нащупывать в снегу край тротуара. Риба Макклейн, мужественная, крепко стоящая на ногах женщина ни за что не опустится до хныканья. Жаловаться на жизнь? Да ни за что на свете! Она сознательно загоняла глубоко внутрь и боль, и гнев на судьбу, сделавшую ее инвалидом. Не в силах окончательно избавиться от этих чувств, она заставила их работать себе на благо, черпая в них силу в борьбе за утверждение своей независимости. Они помогали брать от каждого дня все, что он мог ей дать.
Риба была по‑своему жадным человеком. А вера в какую‑то там справедливость — всего лишь дальний огонек в ночи, самообман. Что ни делай, кончишь как все — на спине, с трубкой в носу, с вопросом, застывшим на холодеющих губах: «И это все?» Риба знала, что ей никогда не увидеть света, но в жизни остались другие радости. Ей нравилось помогать студентам, и главным образом потому, что она может делать это, а может и не делать.
Выбирая друзей, Риба старалась избегать тех, кто любит себе подчинять. Впрочем, кое‑кем из них она даже была увлечена — таких людей влечет к слепым. Но они их враги. Бог знает, что они испытывали, сжимая ее руку.
Романы… Риба сознавала свою привлекательность и любила секс, но уже давно поняла: большинство мужчин страшится возложить на себя бремя ответственности. В отношениях с ней их страх проявлялся еще явственнее. Поэтому мужчина вползает к ней в постель с таким видом, будто крадет цыплят, и ей это противно.
Ралф Мэнди иногда приглашает ее пообедать. Но он так трусливо хнычет, жалуясь на жизненные невзгоды, которые лишили его способности любить. Осторожный Ралф твердил это так часто, что ее чуть не стошнило. Ралф, конечно, интересный малый, но жить с таким неинтересно.
Она больше не желала видеть Ралфа. Ей надоело вести с ним нескончаемые беседы и при этом чувствовать, как сидящие рядом люди внезапно умолкают, наблюдая за ними.
Как было бы здорово, если бы ее хотел человек, у которого хватит духа думать только о себе и который предоставил бы такое же право и ей. Словом, тот, кто не станет слишком тревожиться за нее.
Фрэнсис Долархайд застенчив, но у него тело словно из железа и в голове все в порядке.
Ей никогда не приходилось дотрагиваться до заячьей губы и она не имела представления, каким образом такая губа влияет на человеческую речь. Она спрашивала себя: неужели Долархайд думает, что она понимает его только благодаря обостренному слуху, свойственному слепым? Это всего лишь очень распространенный миф. Может, следовало объяснить ему, что на самом деле слепые просто относятся к услышанному с большим вниманием?..
Так много ложных представлений о слепых бродит по свету. И неужто Долархайд верит, будто слепые духовно чище зрячих?
Дескать, страдание делает их чуть ли не святыми.
Она улыбнулась, поскольку знала, что это далеко не так.

Глава 32

Чикагская полиция работала под неослабевающим нажимом прессы и под вспышки фотокамер. В ночных новостях велся отсчет времени до следующего полнолуния. До него оставалось одиннадцать дней.
Чикагцы были запуганы.
В то же время на фильмы ужасов народ буквально ломился. Предприниматель, заполнивший рынок теннисками с надписью «Зубастый пария», выпустил в продажу новые, с нашлепкой «Красный Дракон — любовник на одну ночку». Спросом пользовались и те, и другие.
Сам Джек Крофорд после похорон провел пресс‑конференцию вместе с представителями полиции. Он получил приказ от высокого начальства: подчеркнуть роль федеральных властей в расследовании. Но это не удалось по той простой причине, что они играли в нем весьма незаметную роль.
Когда в расследовании задействовано такое количество людей, дело почти не продвигается, начинается бесконечное обсуждение одних и тех же деталей, улик, словом, толкут воду в ступе. Все сказанное на пресс‑конференции, своей обтекаемостью напоминало ноль.
Грэхем то и дело натыкался на детективов, камеры и агентов в штатском. Слышалось непрерывное потрескивание портативных передатчиков. Ему же требовалась тишина.
Крофорд, еще не пришедший в себя после пресс‑конференции, наткнулся на Грэхема уже вечером. Тот обосновался в тихой, давно не использовавшейся по назначению комнате для присяжных, расположенной как раз над кабинетом прокурора.
Яркие лампы нависали над зеленым столом, заваленным материалами дела. Грэхем в рубашке и без галстука, сидел, откинувшись в кресле, переводил взгляд с одной фотографии на другую. Перед ним в рамке стояла фотография Лидсов, а рядом, на подставке, прислоненной к графину, — фотография Джекоби.
Крофорду все это напоминало портативные алтари в честь погибших тореадоров. Фотографии Лаундса не было. Крофорд подозревал, что Грэхем вообще не размышляет об обстоятельствах гибели Лаундса, но не стал говорить об этом вслух: не хотелось осложнять отношения.
— Похоже на биллиардную, — заметил Крофорд.
— Может, сделаешь карамболь? — Грэхем был бледен, но трезв. В руке он держал стакан апельсинового сока.
— Черт побери! — Крофорд тяжело опустился в кресло. — Разгадывать это, сидя здесь, все равно, что норовить помочиться на идущий поезд.
— Как прошла встреча с прессой?
— Комиссар вспотел отвечать на вопросы, а потом вдруг точно воды в рот набрал. И только почесывал что‑то в кармане брюк перед телекамерой. Больше ничего примечательного не случилось. Если не веришь, посмотри утренние новости.
— Хочешь соку?
— С тем же удовольствием я проглотил бы колючую проволоку.
— Ладно. С меня хватит. — Грэхем скорчил гримасу. — Что там насчет бензоколонок?
— Боже, храни Лайзу Лейк. В Большом Чикаго сорок одна заправочная станция фирмы Сервко. Парни капитана Осборна побывали везде, проверив, кому из водителей фургонов и грузовиков отпускали бензин. Пока ничего, но еще опрошены не все смены. К тому же у Сервко еще сто восемьдесят шесть станций в восьми штатах. Мы попросили помочь местную полицию, но на это уйдет какое‑то время. Если Господь Бог меня любит, то маньяк пользуется кредитной карточкой. Тогда еще есть шанс.
— Он мог заранее припасти бочку бензина у себя в гараже.
— Я просил комиссара не распространяться о том, что Зубастый пария может жить где‑то поблизости. Люди и так напуганы до смерти. Если он обмолвится, то у нас тут будет тишь да гладь, как ночами в Корее, когда все пьяницы уже в своих постелях.
— Ты все еще думаешь, что он поблизости?
— А ты? Вообще‑то есть основания, Уилл.
Крофорд вытащил отчет о вскрытии тела Лаундса и начал его перелистывать.
— Синяк на голове появился на пять‑восемь часов раньше, чем повреждения рта. Точнее врачи определить не смогли. А раны были нанесены за несколько часов до того, как Лаундса доставили в больницу. Какое‑то количество хлороформа еще содержалось в его… Черт, ну, в его дыхалке. Как ты думаешь, он был без сознания, когда его укусил Зубастый пария?
— Нет. Зубастый пария наверняка хотел, чтобы Лаундс все сознавал.
— Я тоже так думаю. Очевидно, он ударил его по голове, а уж потом выволок из гаража. Требовалось, чтобы жертва была без сознания, пока он не доставит ее в такое место, где шума никто не услышит.
Привез его обратно через несколько часов после укуса.
— Он мог укусить его в фургоне, где‑нибудь далеко отсюда, — предположил Грэхем.
Крофорд прижимал нос кулаком, отчего его голос стал гнусавым.
— Ты забыл про качалку. Бив обнаружила два типа ковровых волосков — шерстяной и синтетический. Допустим, синтетика — из фургона, но где ты видел фургон с шерстяными коврами? И много ли шерстяных ковров ты видел в мотелях? Черта с два. Шерстяной ковер — это жилье, Уилли. А пыль и грязь указывают на какое‑то темное место с земляным полом, где это кресло хранилось. Например, чердак.
— Может быть.
— Теперь взгляни. — Крофорд вытащил из портфеля дорожный атлас и очертил круг на карте расстояний и времени пути. — Фредди отсутствовал чуть больше пятнадцати часов, в течение которых и получил все эти раны. Хочу высказать несколько предположений, хотя и не очень люблю это делать. Допустим… Чему ты смеешься?
— Помнишь теорему Пифагора в школе?
— Н‑не припоминаю.
— «Допустим, мы ее пропустим, предположим, мы ее разложим…» Лезет в голову всякая чушь.
— Ладно. Предположим, во вторник вечером Зубастый пария уехал из Чикаго вместе с Лаундсом. Предположим, несколько часов забавлялся с ним там, куда привез, а затем тронулся назад. Шесть часов туда, шесть обратно — никак не дальше. Видишь эту окружность. Разумеется, это не совсем окружность — ведь скорость на разных дорогах неодинакова.
— Может, он просто остался здесь.
— Не исключено. Во всяком случае дальше этой линии он уехать не мог.
— Но сюда входят Милуоки, Мэдисон, Дубьюк, Пеория, Сент‑Луис, Индианаполис, Цинциннати, Толедо и Детройт. И это еще не все.
— Да, но у нас есть одна зацепка: известно, что он купил «Сплетник» почти сразу после его выхода. Вероятнее всего, вечером в понедельник.
— Он мог сделать это и в Чикаго.
— Знаю. Но допустим, Зубастый пария все‑таки выехал из города. В понедельник вечером «Сплетник» купишь отнюдь не всюду. Вот перечень из редакционного отдела по распространению: здесь указаны те места, куда газета может поступить вечером в понедельник. Смотри, у нас остаются только Милуоки, Сент‑Луис, Цинциннати, Индианаполис и Детройт. Газету развозят по аэропортам, кроме того, есть еще примерно девяносто ночных киосков, не считая тех, что в Чикаго. Я попросил старших офицеров навести справки. Может быть, кто‑нибудь из продавцов вспомнит странного покупателя.
— Может быть. Это хороший ход, Джек.
Но было видно, что мысли Грэхема блуждают где‑то далеко.
Будь Грэхем штатным агентом, Крофорд послал бы его куда подальше. Вместо этого он сказал:
— Сегодня днем звонил брат. Говорит, Молли уехала.
— А‑аа…
— Полагаю, в надежное место?
Грэхем был уверен на сто процентов, что Крофорд прекрасно осведомлен, куда она уехала.
— К бабушке и дедушке.
— Они будут рады видеть внука.
Грэхем не издал ни звука.
— Все в порядке, надеюсь?
— Джек, я работаю. Не беспокойся. Она там просто перенервничала.
Грэхем вытянул из‑под стопки фотографий плоский пакет, перевязанный бечевкой, и начал развязывать узел.
— Что это?
— Это от Брайона Меткалфа, адвоката Джекоби.
Отправлено Брайаном Зеллером. Все в порядке.
— Погоди, дай взглянуть. — Крофорд вертел пакет, пока не обнаружил штамп с буквами «S. F.» — «Semper Fidelis», — которым Эйнсворт, руководитель отдела ФБР по предотвращению взрывов почтовых отправлений, удостоверял, что пакет просвечен.
— Проверяй. Всегда проверяй.
— Я всегда это делаю, Джек.
— Его принес Честер?
— Да.
— Он показал тебе штамп, прежде чем отдать в руки?
— Конечно. Проверил и показал мне.
Грэхем разрезал бечевку.
— Здесь копия завещания Джекоби. Я просил Меткалфа послать его мне. Хочу сравнить с бумагами Лидса, когда они придут.
— Но для этого необходим адвокат.
— Эти бумаги нужны мне, Джек.
Я совсем не знаю семью Джекоби.
Они недавно здесь поселились. Я ездил в Бирмингем в конце прошлого месяца, но тоща документы еще не успели собрать, а многие вообще пропали. Я кое‑что знаю о Лидсах, и понимаю их. И ничего о Джекоби. А я должен их знать. Я хочу поговорить с людьми, с которыми они водили знакомство в Детройте, и думаю еще раз смотаться в Бирмингем денька на два.
— Ты нужен мне здесь.
— Пойми, смерть Лаундса была случайностью. Зубастый пария возненавидел его из‑за нас. Это мы навели его на Фредди. В деле Лаундса есть кое‑какие улики, полиция их сейчас изучает. Лаундс вызывал в нем всего лишь раздражение, а вот Лидсов и Джекоби он выбрал сам. Мы должны отыскать нечто общее между ними. Если нам когда‑нибудь удастся его поймать, то только благодаря этой связи.
— Значит, тебе нужны бумаги Джекоби, — сказал Крофорд. — Но что ты собираешься в них искать? Что именно тебя интересует?
— Любая мелочь, Джек.
В данный момент, например, медицинское заключение. — Грэхем извлек из пакета бланк страховки Международного Красного Креста. — Лаундс был в инвалидном кресле. Причем медицинском. А за шесть недель до смерти Валери Лидс перенесла операцию. Помнишь ее дневник? Небольшая опухоль в груди. Снова что‑то связанное с медициной. Может быть, миссис Джекоби тоже оперировали?
— Не припомню, чтобы в отчете о вскрытии было упоминание об операции.
— Могли бы просто не обратить внимания. Одна медицинская карта была в Детройте, другая в Бирмингеме. Что‑то могло затеряться. Может, найдется врачебное заключение или страховой иск.
— Ты думаешь, это какой‑нибудь странствующий санитар, который работал в Детройте или Бирмингеме и Атланте?
— Если провести несколько месяцев в психиатрической лечебнице, то вполне можно получить соответствующие навыки. Затем сдать на санитара, а по выходе из лечебницы наняться на работу, — ответил Грэхем.
— Пойдешь обедать?
— Пока поработаю. Меня после еды клонит ко сну.
Выходя, Крофорд обернулся и посмотрел на Грэхема из темноты дверного проема. Лампы над столом усиливали тени под глазами Грэхема. Он корпел над документами жертв, уставившихся на него с фотоснимков. В комнате витало безумие.
Пожалуй, в интересах расследования лучше снова послать Грэхема на улицу. Нельзя позволить ему впустую извести себя. Может, правда, не впустую?..
Крофорд имел великолепное профессиональное чутье, но был начисто лишен сострадания. Чутье сейчас подсказывало ему оставить Грэхема в покое.

Глава 33

К десяти часам вечера Долархайд довел себя до изнеможения, работая со снарядами, затем просмотрел пленки и постарался успокоиться. Но это никак не удавалось.
При одной мысли о Рибе Макклейн его трясло от возбуждения. Он не должен о ней думать.
Долархайд включил телевизор и вытянулся в кресле. Передавали новости. На экране полиция прощалась с Фредди Лаундсом.
Он увидел Уилли Грэхема, стоявшего рядом с гробом вместе с завывающим хором. Грэхем был худ. Перебить ему позвоночник будет легче легкого. Это лучше, чем просто убить. Перебить позвоночник и для верности еще повернуть задом наперед. Чтоб следующее расследование вел в инвалидной коляске.
Но не надо торопиться. Пусть Грэхем поживет в страхе.
Уверенность в собственной силе больше не покидала Долархайда.
На пресс‑конференции полицейское управление пыталось выставить себя в лучшем свете. Но вся болтовня о трудностях сводилась к тому, что в деле об убийстве Лаундса они топчутся на месте. Джек Крофорд стоял в группе людей позади микрофонов. Долархайд узнал его по фотографии в «Сплетнике».
Представитель газеты, явившийся в сопровождении двух телохранителей, произнес:
— Это дикое и бессмысленное зверство приведет лишь к тому, что голос «Сплетника» зазвучит еще громче.
Долархайд хмыкнул. Ну что ж. Пока они наоборот помогли заткнуть глотку Фредди.
Теперь читатели называют его Драконом. Совершенные им действия полиция именовала «убийствами Зубастого парии». Заметный прогресс.
Дальше передавали местные новости. Какой‑то тип с торчащими зубами вел репортаж из зоопарка. Ясное дело, они рады услать этого парня куда угодно, лишь бы не маячил перед глазами в офисе.
Долархайд уже сумел немного расслабиться, когда неожиданно увидел на экране человека, с которым разговаривал всего несколько часов назад: директора зоопарка доктора Фрэнка Варфилда. Он позвонил в отдел Долархайда и горячо благодарил его за предложенную пленку.
Доктор Варфилд и зубной врач что‑то делали с тигром — у зверя сломался зуб. Долархайду хотелось увидеть тигра, но его заслонял репортер. Наконец он отошел.
Долархайд не мог оторвать взгляда от огромного тигра, распластавшегося на тяжелом хирургическом столе. Тигр был под наркозом.
— Сегодня изготовят слепок, а через несколько дней вставят зуб, — сообщил репортер‑образина.
Долархайд наблюдал, как люди спокойно ковыряются в зубах страшной полосатой морды.
«Можно мне дотронуться до вашего лица?» — спросила мисс Макклейн.
Ему хотелось бы рассказать кое‑что о себе Рибе Макклейн. Пусть, она получит хоть какое‑то представление о том, чего избежала. Он жаждал, чтобы Риба по крайней мере на мгновение приобщилась к его Славе. Но она не может сделать это и остаться в живых. А она должна жить: его видели с ней, да и живет она слишком близко от него.
Он пытался поделиться с Лектором, и Лектер предал его.
И все же он хотел, чтобы она прикоснулась к его Славе. Прикоснулась чуть‑чуть. Так, чтобы смогла остаться в живых.

Глава 34

— Я знаю, что это политика, и ты знаешь, что это политика, но все‑таки твоя работа очень важна, — говорил Крофорд. Был конец рабочего дня, и они направлялись к зданию федерального управления. — Делай, что делаешь, выискивай параллели, а я займусь всем остальным.
Чикагское управление полиции попросило отдел ФБР, занимающийся исследованием поведения человека, составить социально‑психологический портрет жертвы. Полицейские руководители заявили, что эти данные пригодятся для разработки дополнительных мер безопасности во время полнолуния.
— Просто прикрывают свои задницы, вот что они делают, — продолжал Крофорд, помахивая портфелем. — Жертвы были людьми обеспеченными, значит, им придется направить патрули в богатые кварталы. А все остальные, конечно, будут возмущены. С тех пор как погиб Фредди, городские власти пытаются доказать необходимость расширить штаты. Ведь если они станут патрулировать улицы, где живут обеспеченные люди, Зубастый пария совершит нападение в Южных Кварталах, и отцам города несдобровать. Заручившись нашей поддержкой, они всегда смогут ткнуть пальцем в «этих проклятых парней из ФБР».
— Не думаю, что вероятность нападения в Чикаго больше, чем где‑либо еще, — ответил Грэхем. — Не вижу для этого оснований. Все непредсказуемо. А почему бы Блуму не составить портрет? Он ведь у них консультант по проблемам поведения.
— Они хотят, чтобы это сделал не Блум, а кто‑нибудь другой — не желают ставить его под удар. Словом, хотят, чтобы это сделали мы сами. Кроме того, он все еще в больнице. Кто‑то с Холма связался по телефону с министерством юстиции, и оттуда пришел приказ. Возьмешься?
— Ладно. Я все равно этим занимаюсь.
— Знаю, — Крофорд вздохнул. — Вот и продолжай в том же духе.
— Мне бы снова съездить в Бирмингем.
— Нет уж, — отрезал Крофорд. — Ты не должен оставлять меня одного.
Догорал закат. Пятница была на исходе.
Оставалось десять дней.

Глава 35

— Не пора ли сказать, куда мы все‑таки едем? — спросила Риба Макклейн. Уже десять минут они молча колесили по городу. Было субботнее утро, и девушка рассчитывала, что они устроят пикник.
Фургон остановился. Она услышала, как Долархайд опускает боковое стекло.
— Долархайд, — сказал он. — Доктор Варфилд предупреждал обо мне.
— Все в порядке, сэр. Засуньте, пожалуйста, пропуск под дворники, когда поставите машину.
Они медленно поехали дальше. Риба чувствовала, как дорога слегка поворачивает. Доносились какие‑то странные тяжелые запахи. Затрубил слон.
Зоопарк — это ужасно. Она предпочла бы пикник. За каким чертом его сюда понесло? Ну, да ладно.
— Кто этот доктор Варфилд? — спросила Риба.
— Директор зоопарка.
— Он ваш друг?
— Нет. Мы потрафили зоопарку с пленкой. Они платят взаимностью.
— Каким образом?
— Вы сможете потрогать тигра.
— Не пугайте меня так!
— Вы когда‑нибудь смотрели на тигра?
Она обрадовалась его вопросу.
— Нет. Я видела пуму, когда была маленькой. Тот зоопарк назывался «Благородный олень». Мне кажется, лучше просто поговорить об этом.
— Они сейчас собираются вставлять тигру зуб. Поэтому вынуждены были его… усыпить. И вы, если захотите, сможете его потрогать безбоязненно.
— Там, видимо, будет полно народу, и все будут смотреть.
— Нет, никого не будет. Только Варфилд, я, да еще два человека. Когда мы уйдем, приедут с телевидения. Хотите потрогать тигра? — В его голосе Риба уловила странную настойчивость.
— Вот черт, не знаю… Ну хорошо, хочу! Спасибо… за неожиданный сюрприз.
Фургон остановился.
— Да, а как я узнаю, что он на самом деле спит?
— Пощекочите его. Если он засмеется, то удирайте.
Пол операционной, как показалось Рибе, был покрыт линолеумом. Комната казалась холодной и просторной, судя по звучанию в ней голосов. Тепло радиаторов наплывало откуда‑то издали.
Дружное шарканье людей, несущих что‑то тяжелое. Долархайд отвел Рибу в угол. Зверь был уже здесь — она чувствовала его запах.
Голоса.
— Так, так, полегче. Опускаем. Можно оставить под ним канат, доктор Варфилд?
— Да, только оберните подушку вон тем зеленым полотенцем и подложите ему под голову. Я пошлю за вами Джона, как только мы закончим.
Шаги удалились.
Она надеялась, что Долархайд хоть что‑нибудь скажет, но он молчал. Ей пришлось заговорить первой.
— Тигр здесь.
— Десять человек принесли его на канатах. Он огромный, футов десять в длину. Доктор Варфилд сейчас прослушивает его сердце. А теперь он приподнимает ему веко.
Идет к нам.
Она почувствовала, как кто‑то подошел.
— Доктор Варфилд — Риба Макклейн, — познакомил их Долархайд.
Риба протянула руку. Ладонь доктора Варфилда была большой и мягкой.
— Спасибо, что разрешили мне прийти, — сказала она. — Для меня это большое удовольствие.
— Рад, что вы приехали. Внесли разнообразие в мой день. Да, мы очень признательны вам за пленку.
Голос доктора Варфилда, низкий и немного мрачный, выдавал хорошо воспитанного человека лет сорока пяти. Из Вирджинии, решила она.
— Мы хотим убедиться, что дыхание и сердцебиение пациента в норме, а затем доктор Хасслер приступит к работу. Хасслер сейчас прилаживает свое лобовое зеркало. Между нами говоря, он надевает его только для того, чтобы не свалился парик. Пойдемте, я вас познакомлю. Мистер Долархайд?
— Прошу вас, я следом.
Риба протянула руку Долархайду. Чуть помедлив, он ответил легким пожатием. Она чувствовала, что его ладонь вспотела.
Доктор Варфилд осторожно взял ее под руку, и они медленно двинулись вперед.
— Зверь уснул, дышит спокойно. Вы знаете в общих чертах, как он выглядит? Я подробно опишу его, если хотите. — Он замолчал, не зная, с чего начать.
— Я помню картинки в книжках, которые читала в детстве, а один раз в зоопарке видела пуму.
— Этот тигр намного больше пумы. Грудная клетка шире, голова крупнее, телосложение и мускулатура массивнее. Это самец из Бенгалии, ему четыре года. Длина от носа до кончика хвоста десять футов, а вес восемьсот пятьдесят фунтов. Он лежит на правом боку, залитый ярким светом.
— Я чувствую тепло ламп.
— Поразительный экземпляр, с необычайно яркой окраской. Черные полосы на ярко‑рыжей, почти красной, шкуре. — Внезапно доктору Варфилду подумалось, что с его стороны нетактично говорить о цвете. Но, взглянув на Рибу, он успокоился.
— Тигр в шести футах отсюда. Вы чувствуете его запах?
— Да.
— Мистер Долархайд, возможно, говорил вам, что какой‑то болван ткнул зверя через барьер лопатой нашего садовника. А он вцепился в лопату и сломал верхний левый клык… Все в порядке, доктор Хасслер?
— Он готов. Подождем еще минуту‑другую. — Варфилд представил Рибе дантиста.
— Дорогая, вы первый приятный сюрприз со стороны Фрэнка Варфилда за все время нашего знакомства, — заявил Хасслер. — Оцените мою работу. Он из золота, этот клык. — Небольшой металлический предмет лег ей на ладонь. — Тяжелый, не правда ли? Я удалил сломанный и сделал слепок еще несколько дней назад. Я, конечно, мог бы сделать его белым, но, думаю, так забавнее. Доктор Варфилд еще не насплетничал, что я никогда не упускаю возможности повыпендриваться? А как замечательно смотрелось бы рекламное объявление моего кабинета на клетке с тигром!
Риба ощупала своими чувствительными пальцами конус, изгиб, острый конец зуба.
— Очень тонкая работа.
Она слышала невдалеке глубокое мерное дыхание.
— Я буду подавать детям знак, когда он захочет зевать, — продолжал Хасслер. — Не думаю, чтобы какой‑нибудь вор соблазнится этой коронкой. Шучу, конечно. Но вы чем‑то встревожены?
Ваш мускулистый спутник все время за вами наблюдает. Может, он притащил вас сюда силой?
— Нет, нет, я сама захотела.
— Мы сейчас обращены лицом к тигриной спине, — произнес доктор Варфилд. — Он лежит на расстоянии примерно двух с половиной футов от вас на столе. Хотите, я положу вашу левую руку — вы ведь не левша? — я положу вашу левую руку на край стола, а правой вы можете его потрогать. Давайте начнем. Я буду рядом с вами.
— Я тоже, — заверил доктор Хасслер. — Все происходящее весьма забавляло обоих медиков.
Риба чувствовала запах своих нагретых волос, запахи мыла, спирта, дезинфицирующих препаратов… И запах кошки. Зазвенело в ушах, и на мгновение подступила дурнота, но девушка справилась с ней.
Вцепившись одной рукой в край стола, Риба осторожно потянула другую вперед. Пальцы коснулись шерсти, нагретой лампами, потом проникли к более прохладному слою и снова ощутили теплоту, идущую уже от тела. Она прижала ладонь к толстой шкуре и осторожно двигала вдоль и против шерсти, чувствуя, как густой мех скользит под ее рукой, как шерсть опускается и поднимается под широкими ребрами в такт дыханию.
Она сжала шерсть, но мех выскользнул из пальцев, aa лицо порозовело; она впала в состояние свойственное слепым, при котором мимика становится неконтролируемой.
Варфилд и Хасслер с любопытством следили за ее острыми переживаниями. Долархайд, наблюдая за девушкой из полумрака с трудом сдерживал судорожное подергивание мышц.
Капли пота стекали с его лица.
— Ну, сейчас на другую сторону, и дело с концом. — Доктор Варфилд говорил почти шепотом.
Риба пошла за ним, ведя рукой вдоль хвоста зверя.
У Долархайда перехватило дыхание, когда ее пальцы коснулись тигриной мошонки. Она ощупала ее и двинулась дальше.
Варфилд приподнял огромную звериную лапу. Девушка потрогала жесткие подушечки и почувствовала слабый запах опилок, запах клетки. Варфилд нажал на лапу так, чтобы тигр выпустил коготь.
Риба ощупала тяжелые гибкие мышцы, лопатки, огромную голову и осторожно, под наблюдением ветеринара, провела рукой по шершавому языку. Горячее дыхание шевелило ее волосы.
Наконец доктор Варфилд поднес к ушам Рибы стетоскоп. Руки девушки лежали на вздымающейся груди зверя. Невидящие глаза смотрели вверх, уши заполнил грохот тигриного сердца.

Раскрасневшаяся и взволнованная, Риба Макклейн всю дорогу домой сидела молча. Только раз она повернулась к Долархайду и медленно произнесла:
— Спасибо… Большое спасибо. Если вы не против, я бы с удовольствием выпила мартини.

— Подождите немного здесь, — попросил Долархайд, припарковавшись во дворе своего дома.
Она была рада, что не вернулась в свою квартиру, казавшуюся сейчас такой унылой.
— Только не вздумайте наводить порядок. Впустите меня, скажите, что все прибрано, и я вам поверю на слово…
— Хорошо, подождите только мину ту‑другую.
Он внес в дом пакет из винного магазина и быстро огляделся. Зашел на кухню, постоял там с минуту, закрыв лицо руками. Мысли путались. Он чувствовал опасность, но исходила она не от женщины. Было страшно поднять глаза вверх. Надо что‑то сделать, но что и как? Наверное, следует отвезти ее домой.
Но внезапно понял — теперь, после Превращения, ему дозволено все. Все. Все.
Долархайд вышел из дома; в лучах заходящего солнца фургон отбрасывал длинную голубую тень. Риба Макклейн, оперлась на плечо Долархайда и коснулась ногой земли.
Она смутно ощущала очертания дома. Эхо от хлопнувшей дверцы фургона давало представление о высоте здания. Голос хозяина:
— Четыре шага по траве, потом пандус.
Она взяла его руку. Долархайда пронзила дрожь, под рубашкой выступили капли пота.
— Тут действительно пандус. Зачем?
— Здесь жили старики.
— Но сейчас их нет?
— Нет.
— Дом кажется таким холодным и высоким…
Она остановилась в гостиной.
Пахнет музеем. Или ладаном?
Где‑то вдалеке тикали часы.
— Это большой дом, да? Сколько в нем комнат?
— Четырнадцать.
— Он старый. И вещи здесь старые.
Она случайно задела отделанный бахромой абажур и прикоснулась к нему пальцами.
Застенчивый мистер Долархайд… Она прекрасно понимала, как подействовала на него сцена в зоопарке: он дрожал, как разгоряченный конь, когда вел ее из операционной.
Устроить ей такую встречу с тигром — шикарный жест. Может, за этим кроется нечто большее? Но уверенности пока нет.
— Мартини?
— Давайте я пойду вместе с вами и приготовлю? — предложила Риба, сбрасывая туфли.
Пощелкивая пальцами по стакану, она налила в него нужное количество вермута, добавила две с половиной унции джина и бросила две маслины. Она быстро ориентировалась в доме — по тикающим часам, по шуму кондиционера на окне, по воздушным потокам.
На полу рядом с кухонной дверью было теплое место, освещенное заходящим солнцем.
Он усадил ее в свое большое кресло, а сам сел на диван.
В воздухе повисло напряжение.
Она пригубила мартини. Долархайд включил проигрыватель, и ему показалось, что комната стала совсем другой, как будто разделилась на две части — его и ее. Риба была первой, кто пришел к нему, в этой дом, по собственному желанию.
Звучала музыка Дебюсси, под которую погас солнечный свет.
Он спросил ее что‑то о Денвере, и Риба коротко ответу да — ответила рассеянно, о чем‑то другом. Он описал ей дом и большой двор, огороженный кустарником и деревьями. Разговор иссяк.
Когда Долархайд менял пластинки, Риба произнесла:
— Этот удивительный тигр, этот дом, и вы сами, Д., — все это так таинственно. Я не думаю, чтобы кто‑нибудь знал вас по‑настоящему.
— А вы спрашивали?
— Кого?
— Кого‑нибудь.
— Нет.
— Тогда почему вы считаете, что меня никто не знает? — Из‑за его сосредоточенности на четком произношении вопрос прозвучал бесстрастно.
— Да, какие‑то коллеги из Гейтвей видели, как мы садились на днях в ваш фургон. Их распирало любопытство. И вот нежданно‑негаданно ко мне на работу ввалилась целая компания.
— Что им хотелось знать?
— Они просто любят посплетничать. А когда поняли, что сплетничать не о чем, ушли.
— И что они говорили?
Она собиралась обратить любопытство женщин в легкую насмешку над собой, но, видно, из этого ничего не выйдет.
Риба вздохнула.
— Выспрашивали обо всем подряд. Они находят вас очень таинственным и интересным. Считайте это за комплимент.
— Они говорили, как я выгляжу?
Вопрос прозвучал нарочито легко, но Риба знала, что ему не до шуток. Она решила не увиливать.
— Я не спрашивала. Но они, конечно, сказали, каким вас видят. Хотите услышать? Дословно? Не хотите — не буду. — Она была уверена, что уж об этом‑то он наверняка спросит.
Гробовое молчание.
Внезапно Риба почувствовала, что она совсем одна в комнате. Пространство вокруг нее казалось черной дырой, втягивающей в себя все и не излучавшей ничего. Но она не слышала его шагов — значит, он здесь.
— Я же скажу, — начала она. — В вашем облике есть некая подтянутость, аккуратность, и это им очень нравится. Еще они сказали, что у вас необыкновенно развитое тело. — Очевидно, ей следует не останавливаться, а продолжать. — Они говорят, что вы болезненно чувствительны к своему лицу, но вы зря беспокоитесь. Да, там была такая… Эйлин, кажется?
— Эйлин.
Ага, сигнал вернулся. Она чувствовала себя летучей мышью.
Риба умела превосходно копировать чужую речь. Она могла воспроизвести болтовню Эйлин с абсолютной точностью, но была достаточно умна, чтобы никого не передразнивать в присутствии Долархайда. Она цитировала Эйлин медленно, бесцветным тоном, словно с трудом разбирая чужие каракули.
— «Этот парень выглядит совсем неплохо. Честное слово, я дружила со многими, кто выглядел куда хуже. Одно время я встречалась с хоккеистом, — он играл за „Голубых“, помните? — так у него была небольшая ямка на губе, там, где ему ударом шайбы повредило челюсть. У них, у хоккейных игроков, всегда что‑нибудь в этом роде. По‑моему, это признак настоящего мужчины. У мистера Д, замечательная кожа, чего я не сказала бы про его волосы». Удовлетворены? Да, еще она спрашивала меня, на самом ли деле вы так сильны, как выглядите.
— А вы что ответили?
— Я сказала, что не знаю. — Риба осушила свой стакан и приподнялась. — Где же вы, Д., черт побери? — Она услышала, как он приближается к ней со стороны стереопроигрывателя. — Ага, вот вы где. Хотите знать, что я об этом думаю?
Она нашла пальцами его рот и торопливо поцеловала, слегка прижав свои губы к стиснутым зубам Долархайда. Риба уже поняла, что причина напряженности крылась в его застенчивости, а вовсе не в неприязни.
Он окаменел.
— А теперь покажите, где ванная комната.
Она взяла его за руку и пошла рядом с ним по коридору.
— Я сама найду дорогу обратно.
В ванной она пригладила волосы и попыталась найти, чем бы почистить зубы. Она искала аптечку, но натыкалась на полки с фотореактивами. Она перебирала предметы осторожно, боясь порезаться, и наконец обнаружила бутылочку. Риба отвернула колпачок, понюхала, удостоверилась, что это зубной элексир и прополоскала рот.
Вернувшись в гостиную, она услышала знакомое жужжание проектора, перематывающего пленку.
— Мне нужно немного поработать, — сказал Долархайд, подавая ей новый мартини.
— Ну что ж, — произнесла она, не зная, как быть дальше. — Если я отвлекаю вас от работы, то я пойду. Можно вызвать такси прямо сюда?
— Нет. Я хочу, чтобы вы остались. Просто мне нужно просмотреть одну пленку. Это совсем недолго.
Он взял ее за руку, собираясь подвести к большому креслу. Но Риба помнила, где стоит кушетка, и направилась туда.
— Пленка со звуковым сопровождением?
— Нет.
— Музыка вам не помешает?
— Нет.
Риба чувствовала: она нравится Долархайду. Он хочет, чтобы она осталась, но немного испуган. Ему нечего бояться — все будет прекрасно. Она села.
Мартини был чудесен — холодный, бодрящий.
Тихо звякнули льдинки в стакане, это Долархайд сел на другой конец кушетки. Пленка все еще перематывалась.
— Я, пожалуй, прилягу на несколько минут, если вы не возражаете, — сказала Риба. — Нет, нет, не уходите, здесь полно места. Разбудите меня, если я задремлю, хорошо?
Она вытянулась на кушетке, держа стакан на животе; концы золотистых волос почти касались его руки.
Он выключил перемотку. Фильм начался.
Долархайд думал посмотреть фильмы с Лидсами и Джекоби в присутствии этой женщины — здесь, в своей комнате. Ему хотелось смотреть попеременно на экран и на Рибу. Но ведь в таком случае ей не остаться в живых, а люди видели, как она садилась в его фургон. Выбрось это из головы. Люди видели, как она садилась в фургон.
Лучше он посмотрит фильм с Шерманами, которых посетит в следующий раз. Шерманы — залог его грядущего блаженства. И все это в присутствии Рибы, на которую можно глядеть, сколько угодно.
На экране заголовок «Новый дом», написанный на куске картона. Дальний план, видны миссис Шерман и дети. Возня в бассейне. Миссис Шерман держится за канат и смотрит в камеру, полная грудь соблазнительно поднимается над водой.
Долархайд гордился тем, что хорошо контролирует себя. Все мысли только об этом фильме. Мысленно он начал говорить миссис Шерман то, что говорил Валери Лидс в Атланте:
Ты сейчас меня видишь.
Ты ощущаешь это, когда видишь меня.
Возня со старой одеждой. Миссис Шерман надевает большую шляпу. Стоит перед зеркалом, поворачивается с лукавой улыбкой и позирует перед камерой. На груди у нее камея.
Риба Макклейн шевельнулась на кушетке и сняла очки. Долархайд почувствовал тяжесть и тепло ее тела. Она положила голову ему на бедро. У нее белая шея, освещенная бликами проектора. Он сидит очень тихо, двигается лишь его большой палец, останавливая пленку и возвращая ее назад. Снова миссис Шерман позирует в шляпе перед зеркалом.
Она поворачивается к камере и улыбается.
Ты сейчас меня видишь.
Ты ощущаешь это, когда видишь меня.
Ты сейчас меня чувствуешь.
Долархайда пробирает дрожь. Ужасно жмут брюки. Становится жарко. Сквозь свою одежду он чувствует теплое дыхание. Большой палец конвульсивно выключает проектор.
Ты сейчас меня видишь.
Ты ощущаешь это, когда видишь меня.
Ты сейчас меня чувствуешь.
Риба расстегивает молнию на его брюках.
Приступ острого страха — он еще никогда не испытывал эрекции в присутствии живой женщины.
Но Дракон не должен бояться.
Проворные пальцы обнажают его, дают свободу.
О‑о‑о…
Ты сейчас меня чувствуешь.
Ты чувствуешь это.
Ты здесь, я знаю это.
Твое сердце трепещет.
Нужно держать свои руки подальше от шеи Рибы. Подальше. Женщины видели их вдвоем. Его пальцы мертвой хваткой вцепились в подлокотник кушетки.
Твое сердце трепещет.
И обмирает.
Оно обмирает.
Оно стремится выпрыгнуть из груди.
А теперь все быстрее и легче, все быстрее и легче и…
Любовь моя…
О, любовь моя…
Голова Рибы лежала на его бедре. Она просунула руку под его рубашку и коснулась татуированной груди.
— Надеюсь, я тебя не шокировала, — пробормотала она.
Этот звук живого голоса потряс его. Он ощутил потребность убедиться, что ее сердце на самом деле бьется. Сердце билось. Она осторожно прижала к нему его ладонь.
Живая женщина. Как странно. Полный силы, своей или Дракона, Долархайд легко поднял ее с кушетки. Она была гибкой и упругой — нести такую было приятно.
Только не наверх. Не наверх. Быстрее. Куда‑нибудь, быстро. Бабушкина кровать. Стеганое сатиновое одеяло скользило под ними.
— О, подожди, я сама сниму. Порвалось.., а, наплевать. Иди ко мне. О Боже, как сладко… Мой, мой мужчина. Не хочу внизу… Пожалуйста, лучше я сверху.
Обнимая Рибу, свою единственную живую женщину, он впервые почувствовал, что все идет как: надо: он выпустил на свободу свою жизнь и отвернулся от смерти, зашвырнул ее во мрак космоса, подальше от этой несчастной планеты, подарив земле мир и обещание покоя.
Лежа в темноте, он положил свою ладонь на ее руку и осторожно прижал, словно утверждая свою власть, преграждая путь назад. Риба заснула, а Долархайд, проклятый Богом убийца одиннадцати человек, снова и снова с беспокойством прислушивался к биению ее сердца.
Видения… Причудливые жемчужины в праздничном небе. Ракетница Бери, из которой он стрелял по луне. Большой фейерверк, виденный им в Гонконге, назывался «Дракон разбрасывает свои жемчужины».
Дракон.
Он вдруг почувствовал себя оглушенным, разбитым на куски. И всю долгую ночь, полный страха Долархайд прислушивался: не спускается ли он сам, одетый в кимоно, по лестнице.
Один раз Риба зашевелилась, начала шарить рукой по полу возле кровати и наткнулась на стоявший там стакан. О стенки стакана звякнули бабушкины зубы.
Долархайд принес ей воды. Она обняла его в темноте. Когда она снова уснула, он снял ее руку со своей большой татуировки и положил себе на лицо.
На рассвете он задремал.
Риба Макклейн проснулась в восемь утра и услышала его спокойное дыхание. Она лениво вытянулась на большой кровати, восстанавливая в памяти планировку дома, расположение коридоров, направление, откуда раздается тиканье часов. Ясно представив себе все это, она тихо встала и пошла в ванную.
Когда она вернулась, приняв душ, Долархайд все еще спал. Ее порванное нижнее белье валялось где‑то на полу. Она нашарила его босой ногой и бросила в сумочку. Натянула через голову платье, взяла белую трость и вышла из дома.
Он говорил ей, что двор большой, ровный и окружен густо разросшимся кустарником. Сначала она все же двигалась осторожно.
Утренний ветерок холодил, но солнце уже грело. Риба стояла во дворе, и ветер швырял на нее семена самбука. Ветер проникал во все уголки ее тела, еще влажные после душа. Она подняла руки, вся устремившись ему навстречу. Жужжали пчелы. Риба не боялась их, и пчелы пролетали мимо, не тронув ее.
Долархайд проснулся. Странно… Почему он не в своей комнате наверху?
Его желтые глаза расширились, когда память восстановила события минувшей ночи. Резко повернул голову к подушке рядом. Пусто.
Где женщина?
Что она могла обнаружить? Может, что‑нибудь случилось ночью? Неужели он себя выдал? Неужели в ней зародились подозрения? Может быть, нужно бежать?
Он заглянул в ванную, на кухню, потом вниз, в подвал, где стояла вторая каталка. Идти наверх не хотелось, но надо проверить. Его татуировка блестела, когда он поднимался по лестнице. Дракон пристально посмотрел на него с картины, висящей в спальне.
Из окошка второго этажа он увидел Рибу во дворе.
— ФРЭНСИС.
Долархайд знал, что голос исходит из его комнаты. Это был голос Дракона. Возникшее отчуждение от Дракона сбивало его с толку. Он впервые ощутил его, когда приложил руку к сердцу Рибы.
Никогда раньше Дракон не обращался к нему. Долархайд испугался.»
— ФРЭНСИС. ПОДОЙДИ.
Торопливо сбегая по ступенькам, он старался отгородиться от голоса, зовущего наверх.
Что она могла обнаружить? Ночью упали бабушкины зубы, но он забрал их, когда пошел за водой. Риба не могла ничего слышать.
Магнитная пленка Фредди! Она осталась в кассетнике в гостиной. Долархайд проверил — пленка на месте. Но кассета перемотана на начало, и он не мог вспомнить, сам ли 370 сделал после того, как проиграл ее по телефону в редакцию «Сплетника» или нет.
Она, должно быть, не хочет возвращаться в дом. Долархайд терялся в догадках, что же все‑таки могло произойти, пока он спал? Может быть, она чему‑то удивилась? А вдруг Дракон спускался вниз? Он знал, как легко можно разодрать ее в клочья.
Женщины видели, как она садилась в его фургон. Варфилд вспомнит, что видел их вместе… Он поспешно оделся.
Риба Макклейн, гуляя по двору, пересекла прохладную полосу тени от ствола дерева и снова вышла на освещенное пространство. Она ориентировалась по солнечному теплу и по шуму оконного кондиционера. Здесь это было не так уж трудно, и она шла, касаясь руками кустарников и высоких цветов.
Облако закрыло солнце, и Риба остановилась. Она прислушалась к звуку кондиционера. Выключен.
Тогда она хлопнула в ладоши, и эхо указало ей направление. Риба нажала репетир часов. Пожалуй, пора будить Д, и отправляться восвояси.
Хлопнула дверь.
— Доброе утро, — сказала она.
Шорох шагов по траве, звяканье ключей.
Долархайд шел так осторожно, словно ее мог сдуть ветер, вызванный его движением. Он видел — Риба совсем не боится.
Она не казалась смущенной, ни пристыженной тем, что они делали ночью. Она и сердитой не казалась. Не бежала от него и не угрожала ему. Может быть, это потому, подумал он, что она не видела мои половые органы.
Риба обняла его, прижавшись головой к широкой, сильной груди.
Он еле выдавил из себя «Доброе утро».
— Мне было так чудесно, Д.
Что обычно говорят в ответ?
— Мне тоже. — Наверное так. Ее надо поскорее увезти отсюда.
— Но теперь мне пора домой, — продолжала она. — Сестра зайдет за мной перед ланчем. Если хочешь, пойдем с нами.
— Мне нужно на фабрику, — ответил он, живо придумав другую ложь вместо заготовленной заранее.
— Я только возьму сумочку.
Только не в дом!
— Я сам принесу ее.
Долархайд плохо соображал от страха и растерянности и не мог решить, как поступить с Рибой. Проклятая раздвоенность.
Риба представляет для него угрозу, но непосредственной опасности пока нет. Два взаимоисключающих друг друга желания лишали его возможности выбора.
И еще он помнил ее ошеломляющее поведение в бабушкиной кровати. Значит, Риба все‑таки довольна им.
Долархайд часто не осознавал своих чувств, пока не начинал действовать. Он еще не знал, что испытывает к Рибе Макклейн.
Действие всегда помогало Долархайду обрести ясность мыслей. И неприятный инцидент, возникший на пути к ее дому, немного приоткрыл ему глаза на собственное отношение к Рибе Макклейн.
Там, где бульвар Линдберга вливается в 70‑е федеральное шоссе, Долархайд остановился у бензоколонки. Дежурный, мрачный грузный человек, от которого разило перегаром, недовольно хмыкнул, услышав просьбу Долархайда проверить уровень масла.
Масла оказалось меньше нормы. Дежурный сунул один конец шланга в канистру, второй — куда‑то под капот.
Долархайд вышел из фургона, чтобы расплатиться.
Дежурный неожиданно начал с энтузиазмом протирать ветровое стекло. Он занимался этим страшно долго.
Риба Макклейн сидела, скрестив ноги, в высоком ковшеобразном кресле, ее платье немного задралось, обнажив колено.
Наконец, дежурный приступил к наружной стороне ветрового стекла с большим интересом разглядывая пассажирку.
Подняв глаза от бумажника, Долархайд взглянул в сторону машины, протянул руку в открытое боковое окно и включил дворники на большую скорость — так, чтобы они били заправщика по пальцам.
— Эй, потише. — Поняв, что его застукали, дежурный подхватил канистру и ретировался. С его лица не сходила насмешливая улыбка.
— Ты, сукин сын. — Так много «с».
— Какого черта вам от меня надо? — Дежурный был примерно такого же роста и веса, как Долархайд, но явно уступал ему в физической силе. Он был слишком молод, чтобы иметь вставные зубы.
Их белизна вызвала у Долархайда приступ раздражения.
— Что случилось с твоими зубками? — тихо спросил он.
— А тебе какое дело?
— Ты что, вырвал их, чтоб угодить своему дружку, педрило вонючий?
Долархайд подошел совсем близко к парню.
— Отвяжись от меня.
— Свинья. Идиот. Болван. Ублюдок.
Долархайд взмахнул рукой, и парень отлетел, ударившись спиной о фургон. Канистра и шланг с наконечником загремели об асфальт.
Долархайд поднял шланг.
— Не убежишь. Поймаю. — Он вынул шланг из канистры и повертел в руках его острый конец. Дежурный побледнел. Лицо Долархайда выражало нечеловеческую жестокость.
На какое‑то мгновение Долархайд представил себе, как острый металлический наконечник шланга пронзает грудь мужчины, проникая в самое сердце и высасывая из него кровь. Сквозь ветровое стекло он увидел испуганное лицо Рибы. Она что‑то говорила и пыталась нащупать дверную ручку.
— Хочешь, чтоб я сломал тебе что‑нибудь, наглая рожа?
Заправщик лихорадочно затряс головой:
— Я не хотел никого оскорбить! Бог свидетель!
Долархайд поднес наконечник к его лицу, взял двумя руками и медленно согнул вдвое. Потом вытянул у парня из штанов ремень и бросил ему под ноги, к упавшим брюкам.
— Не пялься больше своими свинячьими зенками. — Он сунул деньги в карман рубашки заправщика. — А теперь мотай. Но помни, я сумею достать тебя в любое время, стоит мне лишь захотеть.

Глава 36

Пакет с магнитофонной лентой был отправлен из Чикаго в Вашингтон в день смерти Лаундса. Адресат — главное управление ФБР, для передачи Уиллу Грэхему. К субботе пакет доставили по назначению.
В дактилоскопическом отделе на кассете и упаковке не обнаружили ничего полезного.
Копия ленты прибыла в Чикаго послеполуденной почтой. Особый агент Честер принес ее Грэхему в конце дня. К пленке была приложена записка от Ллойда Баумана:
«Анализ голоса показывает, что это действительно Лаундс. Несомненно, он говорит под диктовку. Пленка новая, изготовлена в последние три месяца. Раньше не использовалась. Следовало бы дать прослушать ее доктору Блуму, когда он поправится. Впрочем, это на Ваше усмотрение.
Ясно, что убийца старается запугать Вас.
Полагаю, он еще сделает это неоднократно».
Спасибо за заботу, подумал Грэхем.
Ему не хотелось слушать пленку здесь, в комнате присяжных. Лучше пойти в зал судебных заседаний — там хоть высокие окна и солнце. Только что закончилась уборка, и пылинки еще плясали в косых лучах.
Грэхем поставил магнитофон на стол и нажал на кнопку.
Сначала монотонный голос техника: «Дело номер четыреста двадцать шесть тысяч двести тридцать восемь, параграф восемьсот четырнадцать, зарегистрировано. Перезапись с оригинала».
Затем фон немного изменился.
Грэхем вцепился обеими руками в поручни скамьи для присяжных.
Голос Фредди Лаундса звучал устало и испуганно.
«Я удостоился великой чести.., я увидел.., я увидел с восхищением.., с восхищением и трепетом.., трепетом.., всю мощь Большого Красного Дракона».
Запись часто прерывалась, были слышны щелчки при остановке ленты. Грэхем почти видел палец на кнопке. Палец Дракона.
«Я лгал о нем. Все, что я писал, было ложью, к которой принудил меня Уилли Грэхем. Он заставлял меня лгать. Я виновен в богохульстве, в поношении Дракона. Несмотря на это… Дракон милостив. Теперь я хочу служить ему. Он… помог мне понять его величие, и я буду славить его. Газеты, когда вы будете печатать это, пишите слово „Его“ с заглавной буквы.
Уилли Грэхем, он знает, что это ты заставлял меня лгать. Я делал это под принуждением, и он будет более.., более милостив ко мне, чем к тебе, Уилли Грэхем.
Нащупай у себя сзади, Уилли Грэхем, маленькие бугорки в верхней части таза. Дотронься до позвоночника между ними… В это самое место Дракон укусит тебя».
Грэхем продолжал сжимать руками скамейку.
Дождешься, стану я щупать. Интересно, он действительно не знает, как точно называется это место или специально предпочитает не упоминать анатомическое название?
«Ты испытаешь ужас, уверяю тебя в этом».
Пауза, потом страшный вопль. Хуже — раздирающий визг:
«Ты… Оклятый… Яол, ты… Оещал!» — Слова выкрикивались без участия губ.
Грэхем опустил голову и поднял ее, только когда перед глазами перестали танцевать яркие точки. Ему не хватало воздуха, сердце бешено колотилось. Прошел целый час, прежде чем он решился прослушать пленку во второй раз.
Он взял кассетник, зашел в комнату присяжных и включил его там. Слишком близко… Он вернулся в зал заседаний и слышал теперь все через открытую дверь.
«Я удостоился великой чести…» Кто‑то остановился у входа. Грэхем узнал молодого клерка из чикагского отделения ФБР и знаком пригласил его войти.
— Для вас письмо, — сообщил клерк. — Меня прислал мистер Честер. Оно уже просвечено.
Клерк вынул из нагрудного кармана темно‑лиловый конверт. Грэхем надеялся, что письмо от Молли.
— Вот штамп.
— Благодарю.
— Кроме того, сегодня день зарплаты.
Парнишка вручил ему чек.
Раздался вопль Фредди.
Юношу передернуло.
— Извини, — сказал Грэхем.
— Как вы это выдерживаете?
— Ступай домой, — ответил Грэхем.
Он сел на скамью, чтобы прочесть письмо и немного прийти в себя. Письмо было от доктора Ганнибала Лектора.

«Дорогой Уилл.
Поздравляю тебя с работой, которую ты провернул с мистером Лаундсом. Я в восхищении. Какой ты, однако, хитрый малый!
Мистер Лаундс часто раздражал меня своей глупой болтовней, но в одном он меня просветил — от него я узнал, что ты содержался в психиатрической лечебнице. Мой болван‑адвокат почему‑то не заявил об этом на суде. Ну да ладно.
Знаешь, Уилл, зря ты так терзаешься: Тебе было бы полезно немного расслабиться.
Не мы изобрели нашу природу и не мы наделяем себя характером: он дается нам вместе с легкими, поджелудочной железой и всем прочим. Зачем же бороться с самим собой?
Я хочу помочь тебе, Уилл, и желал бы начать с вопроса: был ли ты подавлен так же, как сейчас, отправив на тот‑свет Гаррета Джекоба Хоббса? Ведь это не выбило тебя из колеи, не правда ли? А все потому, что это казалось тебе добрым делом.
Подумай об этом и не огорчайся. Почему бы и впрямь не считать это хорошим поступком? Наверное, так было угодно Богу — ведь Он делает это постоянно, а разве мы не сотворены по Его образу и подобию?
Ты, возможно, обратил внимание на вчерашнее сообщение в газетах: в четверг вечером Бог обрушил крышу церкви на головы тридцати четырех прихожан в то время, когда они воздавали ему хвалу. Божий промысел, а? Тридцать четыре. Это Он дал тебе право убить Хоббса.
На прошлой неделе он забрал к себе сто шестьдесят филиппинцев, погибших при падении самолета. Это Он дал тебе право убить ничтожного Хоббса. Бог не пожалел для тебя одного маленького убийства. А теперь их два на твоем счету, всего два. Так что все в порядке, дружище.
Следи за газетами. Бог всегда побеждает.
Всего наилучшего.
Ганнибал Лектер, др. мед.»

Грэхем знал, что Лектер здорово ошибается относительно Хоббса, но вдруг он отчасти прав насчет Фредди Лаундса? Враг, сидящий внутри Грэхема, соглашался с любым обвинением в его адрес.
На фотографии в «Сплетнике» он стоял, положив руку на плечо Фредди — как бы подтверждая, что на самом деле рассказал ему все эти ужасы о Драконе. Хотел ли он подвергнуть Фредди риску? Грэхем и сам этого не знал.
Мысль о том, что он бы ни за что не упустил любой возможности поймать Дракона, принесло временное облегчение.
— Я просто до смерти измотан, вы, сукины дети, вымотали меня до предела, — произнес он вслух и, решив сделать перерыв, позвонил Молли. Никто не ответил. — Небось опять на своем чертовом мотодроме, — проворчал он.
Оставалось только пойти выпить кофе.
В окне ювелирного магазина он обратил внимание на старинный золотой браслет. Безделушка обошлась ему в большую часть полученного жалованья. Он упаковал браслет и, оглядевшись по сторонам — поблизости не оказалось ни души, — написал адрес Молли в Орегоне. В — отличие от Молли, Грэхем сам не сознавал, что делает подарки, чтоб спастись от раздражения.
Возвращаться в комнату присяжных не хотелось, но работа не ждет. Память о Валери Лидс побуждала его к действию.
— Извините, но я сейчас не могу говорить по телефону, — сказала ему тогда Валери Лидс.
Как бы он хотел ее знать. Как хотел бы… Наивная, бесполезная мысль.
Усталость, обида, нервотрепка привели к тому, что мозг Грэхема не воспринимал ничего, кроме самых банальных истин. Однако он заставил себя приняться за составление подробного портрета жертвы, пользуясь материалами дела и собственными наблюдениями.
Богатство. Это одна из возможных параллелей. Обе семьи были богаты. Странно, что Валери Лидс экономила на колготках. Может, она выросла в бедности? Скорее всего, ее дети одевались куда лучше, чем мать в их возрасте.
Самому Грэхему когда‑то приходилось сопровождать отца от лодочных станций в Билокси и Гринвилле до лодочных станций на озере Эри. Всегда новичок в школе, всем чужой. В глубине души он до сих пор испытывал неприязнь к богатым.
Итак, допустим, у Валери Лидс было невеселое детство. Ему захотелось еще раз посмотреть фильм о ней, но не Лидсы были той самой проблемой, которую надо было срочно решать. Он знал Лидсов. Но он не знал Джекоби.
Пожар в их детройтском доме унес все — и фамильные альбомы, и, вероятно, дневники.
Грэхем старался понять покойных по вещам, которые они покупали и которыми пользовались. Другой возможности нет.
Папка с завещаниями Джекоби оказалась толщиной в три дюйма и содержала подробную опись имущества и домашней обстановки, приобретенных уже после переезда в Бирмингем. Надо просмотреть все это дерьмо. Каждая вещь шла под своим номером, как того требовали страховые компании. Человек, чье имущество сгорело дотла, получал отдельную компенсацию за каждую мелочь. Напрягая усталые глаза, Грэхем вчитывался в неразборчивые копии страховых деклараций, присланные адвокатом Меткалфом.
У Джекоби был глиссер, у Лидсов тоже был глиссер. Джекоби имели трехколесную тачку, Лидсы — велосипед с прицепом. Грэхем послюнил палец и перевернул страницу.
Здесь, под номером четыре значился кинопроектор фирмы «Чайнэн Пасифик».
Стоп. Стоп. Как это он пропустил? Стремясь проникнуться бытом семьи Джекоби, Грэхем пересмотрел все коробки с их вещами на полицейском складе в Бирмингеме. Кинооборудования там не оказалось.
Куда девался проектор? Следовательно, надо сопоставить страховую декларацию с описью имущества, составленную душеприказчиком адвокатом Меткалфом. Заведующий складом проверяет каждый предмет, прежде чем поставить свою подпись на расписке о приеме на хранение.
Просмотр списка отданных на склад вещей занял пятнадцать минут. Не было проектора, не было камеры» не было пленки.
Грэхем откинулся в кресле и уставился на Джекоби, улыбающихся ему с фотографии.
Что же вы, черт возьми, сделали с аппаратурой?
Или ее кто‑то украл?
Может быть, проектор стащил убийца?
Если убийца сделал это, то продал его потом или нет?
Час от часу не легче — придется искать скупщика краденого.
Усталость Грэхема как рукой сняло. Он решил выяснить, не упущено ли что‑нибудь еще, и почти целый час сопоставлял список имущества, переданного на склад, со страховыми декларациями. Было учтено все, кроме мелких драгоценностей. Они вошли в особый реестр, поскольку передавались на хранение в банк. Но Грэхем быстро обнаружил еще две пропажи.
«Хрустальная, с трещиной, коробочка, 4 на 3 дюйма, с серебряной крышкой», — так записано в страховой декларации, но в списке Меткалфа ее не было. «Серебряная рамка для фотографии, 9 на 11 дюймов, с орнаментом из виноградных лоз и цветов» тоже отсутствовала.
Украдены? Заложены?
Вещи небольшие, их легко спрятать. Серебро, как правило, скупщики краденого сразу же переплавляют, и его уже не найти. А вот на киноаппаратуре должны остаться серийные номера.
Неужели этот убийца к тому же еще и вор?
Глядя на выгоревшую фотографию семьи Джекоби, Грэхем почувствовал внезапный прилив надежды.
Хотя, если вдуматься, вероятность успеха ничтожна.
В комнате присяжных был телефон, и Грэхем позвонил в бирмингемский отдел расследования убийств. В трубке послышался голос дежурного офицера.
— Я по поводу дела Джекоби.« Вы регистрировали посещения их опечатанного дома?
— Подождите, сейчас поглядим, — ответил дежурный.
Обычно сведения обо всех, кто побывал на месте преступления, заносились в специальный журнал, и это часто оказывалось полезным. Через пять минут дежурный снова взял трубку.
— Да, в журнале есть. Что вы хотите узнать?
— Ниле Джекоби, сын убитого, приходил в дом?
— Э‑э, да. Второго июля, в семь часов вечера. У него имелось разрешение взять личные вещи.
— Там не записано, был ли у него с собой небольшой чемодан?
— К сожалению, об этом ничего нет.
Следующий — Байрон Меткалф. Его голос был хриплым, а дыхание шумным.
Интересно, чем он там занимается, тоскливо подумал Грэхем.
— Надеюсь, я вам не помешал.
— Чем могу помочь, Уилл?
— Дело касается Нилса Джекоби.
— Что он опять натворил?
— Я просто хотел выяснить, не забрал ли он кое‑какие вещи из отцовского дома.
— Хм.
— В вашем списке не достает серебряной рамки для фотографии. А в Бирмингеме в спальне Нилса я подобрал снимок семьи. Похоже, он прежде был в рамке — остались следы по краям.
— Вот шельмец.
Я разрешил ему взять только свои вещи и несколько книг.
— У Нилса много знакомств, требующих расходов. Еще отсутствуют кинопроектор и кинокамера. Я хотел бы знать, не взял ли он и их. Если нет, то, возможно, их украл убийца. В таком случае надо сообщить серийные номера во все комиссионки и внести эти вещи в «горячий розыскной список». Ну, а рамка, по‑видимому, уже расплавлена.
— Я ему покажу рамку, когда увижу!
— Еще одно: если Ниле взял проектор, то у него, наверное, сохранилась и пленка. За нее все равно ничего не дадут, а мне она очень нужна. Но если вы спросите напрямик, то он, конечно, будет все отрицать.
— Ясно, — сказал Меткалф. — Он еще не вступил в право собственности на машину, поэтому я как его душеприказчик, могу произвести в ней осмотр без ордера. Кроме того, мы в приятельских отношениях с судьей, и, надеюсь, он не станет возражать против обыска комнаты.
Грэхем вернулся к своей работе.
Богатство. Внесем «богатство» в усредненный социальный портрет жертвы.
Грэхем гадал, ходили ли миссис Лидс и миссис Джекобс по магазинам в теннисных костюмах. Кое‑где это считается особым шиком. Ужасная глупость: с одной стороны провоцирует классовую неприязнь, с другой — вожделение.
Грэхем словно увидел двух молодых женщин, толкающих тележки с продуктами.
Их короткие плиссированные юбочки едва прикрывают загорелые бедра; кажется, что помпоны на белых гольфах подмигивают окружающим. Рядом проходит какой‑нибудь здоровенный детина с глазами морской щуки. Его ланч — кусок холодного мяса, торопливо проглоченный в духоте грузовика.
Сколько кругом семей с тремя детьми и собачкой или кошкой, и только стандартный замок охраняет их ночью от Дракона.
Мысленно набрасывая портреты возможных жертв, Грэхем видел обеспеченных, удачливых людей в красивых домах.
Но тот, кому предстояло в самое ближайшее время встретиться с Драконом, не имел ни детей, ни любимой собачки, и дом его не радовал взгляд. Этим человеком был Фрэнсис Долархайд.

Глава 37

Грохот роняемых на пол мансарды штанг сотрясал весь старый дом.
Сегодня Долархайд выжимал больший вес, чем обычно, Одет он был тоже необычно: спортивные брюки закрывало татуировку. Хлопчатобумажный спортивный блейзер прикрывал «Большого Красного Дракона и женщину, одетую в солнечный свет». Кимоно висело на зеркале, подобно сброшенной змеиной коже.
Долархайд тренировался без маски.
Вверх. Двести восемьдесят фунтов от пола до груди — одним рывком. Теперь на вытянутые руки.
— О КОМ ТЫ ДУМАЕШЬ?
От испуга он чуть не уронил штангу, закачавшись под страшной тяжестью. Долархайд отскочил, и штанга с лязгом рухнула на пол.
Он повернулся и уставился туда, откуда раздавался голос. Его большие руки повисли, как плети.
— О КОМ ТЫ ДУМАЕШЬ?
Казалось, слова доносятся из‑под блейзера на стене, но резкость и сила голоса раздирали его собственную гортань.
— О КОМ ТЫ ДУМАЕШЬ?
Долархайд знал, кто это говорит. И был очень напуган. С самого начала он и Дракон были единым существом. Он Преображался, а Дракон был его высшим «я». Их тела, голоса и желания были неразделимы.
Теперь, с тех пор как появилась Риба, все изменилось.
— КТО ТЕБЕ НУЖЕН? — спросил Дракон.
— Миссис …ерман — Шерман, — с трудом выдавил Долархайд.
— ГОВОРИ ЯСНЕЕ. Я НЕ МОГУ ТЕБЯ ПОНЯТЬ. О КОМ ТЫ ДУМАЕШЬ?
Долархайд с застывшим лицом повернулся к штанге. Р‑раз! На вытянутые руки. Стало намного труднее.
— Миссис …ерман в воде.
— ТЫ ДУМАЕШЬ О СВОЕЙ МАЛЫШКЕ. НЕ ТАК ЛИ? ТЫ ХОЧЕШЬ. ЧТОБЫ ОНА СТАЛА ТВОЕЙ МАЛЫШКОЙ?
Штанга с грохотом упала на пол.
— Мне не …ужна …шка. — Вместе со страхом вернулось косноязычие. Ему приходилось закрывать ноздри верхней губой.
— БЕССМЫСЛЕННАЯ ЛОЖЬ. — Голос Дракона звучал громко и отчетливо. Он без труда произносил «с». — ТЫ ЗАБЫЛ ПРО ПРЕОБРАЖЕНИЕ. ТЫ ГОТОВИШЬСЯ НАНЕСТИ ВИЗИТ К ШЕРМАНАМ? ПОДНИМИ ШТАНГУ!
Долархайд взялся за штангу и натужился. Тело и мозг были напряжены до предела. Он пытался думать о Шерманах, заставлял себя воображать, что держит на руках миссис Шерман.
Миссис Шерман — следующая. Он держал на руках миссис Шерман.
Борясь в темноте с мистером Шерманом, он одолел его, вонзил в него зубы и сдавливал челюсти до тех пор, пока обескровленное сердце Шермана не затрепетало, как у пойманной птицы. Он прислушивался только к замирающему стуку сердца Шермана. Он не вспоминал о Рибе. Он не делал этого — нет, нет!
Страх лишил его силы. Он поднял штангу только до бедер и не сможет взять ее на грудь. Он думал о Шермане — тот оказывался рядом с ним то с одной, то с другой стороны. Глаза Шермана расширены от ужаса. Было пусто, одиноко. Штанга упала на пол.
— КТО ТЕБЕ НУЖЕН?
— Миссис…
— ТЫ НЕ СПОСОБЕН ДАЖЕ ВЫГОВОРИТЬ «МИССИС ШЕРМАН». ТЫ ВООБЩЕ НЕ ХОЧЕШЬ ШЕРМАНОВ. ТЕБЕ НУЖНА РИБА МАККЛЕЙН. ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ОНА БЫЛА ТВОЕЙ МАЛЫШКОЙ. ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ВЫ СТАЛИ ДРУЗЬЯМИ.
— Нет.
— ЛОЖЬ!
— …олко нена….
— ТОЛЬКО НЕНАДОЛГО? ТЫ, СОПЛИВАЯ ЗАЯЧЬЯ ГУБА — КТО БУДЕТ ДРУЖИТЬ С ТОБОЙ? ПОДОЙДИ КО МНЕ — Я ПОКАЖУ ТЕБЕ, КТО ТЫ НА САМОМ ДЕЛЕ!
Долархайд не сдвинулся с места.
— Я НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ ТАКОГО УРОДЛИВОГО И ГРЯЗНОГО РЕБЕНКА, КАК ТЫ. ПОДОЙДИ СЮДА!
Он подошел.
— СНИМИ КУРТКУ.
Он снял блейзер со стены.
— ПОСМОТРИ НА МЕНЯ.
Дракон пристально буравил его глазами с картины.
— СНИМИ КИМОНО. ПОСМОТРИСЬ В ЗЕРКАЛО.
Он посмотрел. Ему не хватало сил, чтобы отвернуться от обжигающего зрелища. У него потекли слюни.
— ПОСМОТРИ НА СЕБЯ. Я ХОЧУ СДЕЛАТЬ ПОДАРОК ТВОЕЙ МАЛЫШКЕ. СНИМИ ЭТУ ТРЯПКУ.
Руки Долархайд а боролись одна с другой, когда он пытался расстегнуть пояс на брюках. Пуговицы оторвались. Он стаскивал штаны правой рукой и в то же время натягивал левой.
Наконец правая рука вырвала брюки у трясущейся, ослабевшей левой. Он отбросил их в угол и упал на мат, корчась, как омар, разорванный живьем. Он сжимал себя руками и стонал, тяжело дыша. Залитая потом татуировка блестела в резком свете ламп гимнастической комнаты.
— Я НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ ТАКОГО УРОДЛИВОГО И ГРЯЗНОГО РЕБЕНКА, КАК ТЫ. ВОЗЬМИ ЗУБЫ!
— Я …е …гу.
— ВОЗЬМИ ИХ.
Он выбежал из комнаты и вернулся с зубами Дракона.
— ВОЗЬМИ ИХ В РУКИ. ЗАСУНЬ ТУДА ПАЛЬЦЫ И СОЖМИ ИХ МОИМИ ЗУБАМИ.
Грудные мышцы Долархайда напряглись.
— ТЫ ВЕДЬ ЗНАЕШЬ. КАК ОНИ МОГУТ КУСАТЬ. ОПУСТИ ИХ К НИЗУ ЖИВОТА. ЗАЖМИ СЕБЯ ТАМ.
— …не…
— СДЕЛАЙ ЭТО. ТЕПЕРЬ ВЗГЛЯНИ.
Зубы причиняли ужасную боль. Слюни и слезы стекали на грудь.
— …е …адо
— ТЫ, ДЕРЬМО, ЗАБЫВШЕЕ О ПРЕОБРАЖЕНИИ. ТЫ ДЕРЬМО.
Я СКАЖУ, КАК ТЕБЯ ЗОВУТ. ТЫ ВЫБЛЯДОК. ПОВТОРИ.
— …Выблядок. — Чтобы выговорить эти слова, ему опять пришлось заткнуть ноздри верхней губой.
— СКОРО Я ОСВОБОЖУСЬ ОТ ТЕБЯ, — сказал Дракон без усилия. — ЭТО БУДЕТ ХОРОШО?
— ..орошо.
— КОГДА НАСТУПИТ СРОК, КТО БУДЕТ СЛЕДУЮЩИМ?
— …исис …ерман…
Резкая боль пронзила Долархайда — боль и ужас.
— ОНА МНЕ СЕЙЧАС НЕ НУЖНА.
— ..Рибу, Рибу. Я дам тебе Рибу. — Постепенно его речь восстанавливалась.
— ТЫ НИЧЕГО МНЕ НЕ ДАШЬ. ОНА МОЯ. ОНИ ВСЕ МОИ. РИБА МАККЛЕЙН И ШЕРМАНЫ.
— Риба и потом Шерманы. Как ты скажешь.
— Я ПРИГОТОВИЛСЯ К ЭТОМУ ДНЮ. ТЫ В ЭТОМ СОМНЕВАЕШЬСЯ?
— Нет.
— КТО ТЫ?
— Выблядок.
— МОЖЕШЬ ПОЛОЖИТЬ ЗУБЫ НА МЕСТО. ЖАЛКИЙ УРОДЕЦ. ТЫ ОТДАШЬ МНЕ СВОЮ МАЛЫШКУ, ВЕРНО? Я РАЗОРВУ ЕЕ НА ЧАСТИ И ШВЫРНУ ИХ ТЕБЕ В МОРДУ. ЕСЛИ ТЫ ПОПРОБУЕШЬ ПОМЕШАТЬ МНЕ, Я ПОВЕШУ ТЕБЯ НА ЕЕ ТОЛСТОЙ КИШКЕ. ТЫ ЗНАЕШЬ, Я ВСЕ МОГУ. НАВЕСЬ НА ШТАНГУ ТРИСТА ФУНТОВ.
Долархайд добавил вес на штанге. До сегодняшнего дня он ни разу не поднимал больше двухсот восьмидесяти.
— ПОДНИМИ.
Если он не будет таким же сильным, как Дракон, Риба умрет. Он знал это. Он напрягся так, что комната поплыла перед глазами.
— Не могу.
— ТЫ НЕ МОЖЕШЬ. ЗАТО Я МОГУ.
Долархайд сжал штангу. Он смог поднять ее на плечи. Толчок! Штанга легко взмыла над головой.
— ПРОЩАЙ, ВЫБЛЯДОК, — сказал он, гордый собой Дракон, поблескивая на стене.

Глава 38

В понедельник Долархайд против обыкновения выехал на работу рано утром. Он выглядел безукоризненно, машину вел уверенно, но осторожно. Поворачивая к мосту через Миссури, надел темные очки, чтобы восходящее солнце не слепило глаза.
На сиденье рядом с ним поскрипывал пенопластовый холодильник. Долархайд нагнулся и переставил его на пол, еще раз напомнив себе, что нужно добыть сухой лед и взять пленки у… Нельзя, нельзя произносить это имя!
Пересекая мост, Долархайд засмотрелся на сверкающую в непрерывном движении поверхность реки, по которой гуляли барашки. Внезапно ему стало ясно, что движется он, а река неподвижна. Нахлынуло жуткое чувство раздвоенности. Он снял ногу с акселератора.
Фургон замедлил ход и остановился. Позади раздался визг тормозов и пронзительные гудки. Долархайд ничего не слышал.
Он сидел в машине над затихшей рекой, обратив невидящий взгляд на северо‑восток, навстречу утреннему солнцу. Слезы, капая из‑под защитных очков, обжигали ему руки.
Один из разъяренных водителей уже стучал в боковое стекло и разевал рот, но в кабине его слова не были слышны. Бледное, невыспавшееся лицо водителя и набрякшие мешки под глазами действовали на нервы.
Долархайд оглянулся. На другом конце моста вспыхивали голубые сигнальные огни. Нужно ехать. Он заставил себя нажать на газ. Человек отшатнулся от окна.
Долархайд припарковался у мотеля, не доезжая развязки с 270‑м федеральным шоссе. Рядом стоял школьный автобус; к его заднему стеклу была прислонена медная туба.
Долархайд подумал, может, разыскать автобус для стариков и сесть в него.
Такого автобуса не оказалось. Он осмотрелся, нет ли поблизости мамочкиного «паккарда».
— Садись. Не лезь на сиденье с ногами, — так она всегда говорила ему.
Но и «паккарда» тоже не было.
Он приехал сюда, в Сент‑Луис, надеясь сделать выбор. И не мог.
Через шесть дней, если хватит сил так долго ждать, он убьет Рибу. Внезапно Долархайд всхлипнул.
Может быть, Дракон все‑таки захочет сначала взять Шерманов и подождет Рибу до следующего полнолуния?
Нет. Не захочет.
Риба Макклейн ничего не знала о Драконе и ощущала только Фрэнсиса Долархайда. Она хотела лежать на Фрэнсисе Долархайде. Она с радостью отдавала свое тело Фрэнсису Долархайду, когда лежала в бабушкиной кровати.
— Это было так чудесно, Д., — сказала она тогда во дворе.
Может быть, ей нравился Фрэнсис Долархайд. На такое способна только извращенная женщина.
Он понимал, что должен презирать ее за это, но, Боже, как ему было хорошо.
Риба Макклейн виновна, ибо любила Долархайда. Виновна без всяких сомнений.
Не будь Преображения, не будь Дракона, она никогда не оказалась бы в его доме. А может, оказалась бы?
— Мой, мой мужчина. Как сладко.
Вот что она сказала. Она сказала «мужчина».
В мотеле закончился завтрак. Постояльцы проходили мимо фургона, окидывая его рассеянными праздными взглядами.
Нужно подумать. Домой возвращаться нельзя. Он зарегистрировался в мотеле, позвонил на работу и сказал, что заболел. Комната показалась уютной и спокойной. Ее украшали только плохие эстампы с изображением пароходов. Никто не глядел на него со стены.
Не раздеваясь, Долархайд лег на кровать и уставился в потолок с потрескавшейся побелкой. Но покоя не было. Каждые несколько минут приходилось вставать и идти в туалет. Он дрожал от холода и тут же потел. Прошел час.
Он не хочет отдавать Рибу Макклейн Дракону. Но что сделает с ним Дракон, если он не приготовит Рибу к его столу?
Страх накатывал волнами. Долархайд сознавал, что его тело долго не выдержит такую нагрузку. Лишь в промежутках между волнами дрожи удавалось думать.
Как уберечь ее от Дракона?
Он ощутил легкий толчок и встал.
Зайдя в ванную, Долархайд осмотрел душевой занавес.
Пластиковые кольца скользили по дюймовой никелированной трубе, заделанной в стену. Обхватив трубу одной рукой, он подтянулся до подбородка, и ноги повисли в воздухе над краем ванны. Труба оказалась достаточно прочной. Прочен был и его ремень. Он заставит себя сделать это, он не боится.
Для верности лучше закрепить ремень морским узлом. Второй конец, у пряжки, превратился в жесткую петлю.
Долархайд сидел на крышке унитаза и смотрел на петлю. Он сумеет это сделать. Нет, он не испугается в последний момент. Ему по силам удержать руки и не дать им подняться к петле. Но можно ли быть уверенным в том, что его смерть повлияет на Дракона — ведь теперь он и Дракон уже не единое целое, а два разных существа. Их теперь двое. Оставит ли ее в покое Дракон?
Возможно, пройдет несколько дней, пока его найдут. Риба будет удивляться, гадать, куда он исчез. Может быть, отправится к нему домой, надеясь что‑нибудь выяснить. И поднимется наверх, где ее будет ждать Он.
Большой Красный Дракон одним движением пронзит Рибу насквозь и сбросит вниз.
Наверно, надо позвонить и предупредить. Но даже предупрежденная, как она сможет противостоять Дракону? Никак. Единственная ее надежда — на легкую смерть, надежда на то, что разъяренный Дракон не станет медлить, а нанесет мгновенный и глубокий укус.
Наверху в его доме Дракон ждет на картине, которую он сам повесил на стену. Тот же Дракон притаился на страницах бесчисленных книг и альбомов. С каждым изображением он возрождается заново.
В мозгу Долархайда звучал громкий голос Дракона, сыплющий грязной бранью. Прежде чем укусить, он обольет ее грязью своих слов. Он будет поносить и Долархайда — он скажет ей, какое тот ничтожество. Эхо от кафельных стен многократно повторяло слова Дракона.
— Не делай этого. Не делай… — обратился Долархайд к стенам. Прислушался к собственному голосу, голосу Фрэнсиса Долархайда, который так легко понимала Риба. Всю жизнь он стыдился его, им он говорил другим людям злые и жестокие слова, но голос Фрэнсиса Долархайда ни разу не проклинал его самого.
— Не делай этого.
Голос, который он теперь слышал, никогда не клял его самого. Он повторял лишь брань Дракона. При воспоминании об этом его охватил стыд.
Как мужчина, он, вероятно, слабак. Он подумал, что за всю свою жизнь так и не выяснил, каков он в постели.
Лишь слова Рибы Макклейн подарили ему чуточку самоуважения. И теперь, вспоминая их, он понял, что не должен умереть такой постыдной смертью.
Но есть ли другой путь?
Да, есть. Сама мысль о нем равнозначна кощунству, но такой путь есть.
Он безостановочно ходил взад‑вперед по комнате, пытаясь отчетливо выговаривать слова. Если глубоко дышать и не торопиться, получалось неплохо.
В промежутке между приступами страха речь его текла довольно гладко. Но теперь у него был сильный приступ, и его даже вырвало. Потом наступит затишье.
Когда оно наступило, Долархайд заторопился, чтобы успеть позвонить в Бруклин. Ученики начальной школы садились в свой автобус. Дети видели приближающегося Долархайда. Он должен был пройти к своему фургону мимо них.
Толстый круглолицый мальчишка бросил на него сердитый взгляд, и когда Долархайд прошел мимо, выпятил грудь и напряг бицепсы. Две девчонки захихикали. Блеющий звук тубы раздавался из окна автобуса и заглушил смех позади Долархайда.
Через двадцать минут фургон остановился в переулке в трехстах ярдах от дома бабушки.
Долархайд вытер лицо, сделал три‑четыре глубоких вдоха. В левой руке он сжимал ключи от дома, в правой — РУЛЬ.
Он издал высокий носовой звук, потом еще, на сей раз погромче. Еще раз, еще громче. Поехали.
Мелкие камушки постукивали по днищу машины; дом, казалось, рос на глазах, заполняя собой лобовое стекло. Фургон въехал во двор, и Долархайд, выскочив из машины, помчался к порогу.
Стараясь не смотреть по сторонам, он сбежал по ступеням в подвал и начал лихорадочно искать ключи от запертого сундука.
Ключи наверху! Времени на раздумье не оставалось. Не отвлекаться, ничего не слышать! Он взбежал по лестнице.
Не глядя на изображение Дракона, висящее над кроватью, он перебирал трясущимися руками вещи в комоде в поисках ключей.
— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?
Где же ключи, где они?
— ЧТО ТЫ ТАМ ДЕЛАЕШЬ? ПРЕКРАТИ. Я НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ БОЛЕЕ МЕРЗКОГО И ГРЯЗНОГО РЕБЕНКА, ЧЕМ ТЫ. ПРЕКРАТИ!
Движения рук замедлились.
— ПОСМОТРИ… ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!
Он схватился за стенки комода — лишь бы не повернуться к стене. Но голова поворачивалась независимо от его воли — он делал неимоверные усилия, чтобы отвести глаза.
— ЧТО ТЫ ТАМ ИЩЕШЬ?
— …ичего…
Звонит телефон, звонит телефон, телефон. Долархайд схватил трубку, повернувшись спиной к картине.
— Привет, Д. Как ты себя чувствуешь? — Голос Рибы Макклейн.
Он прочистил горло, ответил почти шепотом.
— Нормально.
— Я все время пыталась тебе дозвониться. На работе сказали, что ты заболел. Ты, похоже, совсем охрип.
— Поговори со мной.
— Конечно, я буду говорить с тобой. Зачем же, по‑твоему, я звоню? Что у тебя?
— Грипп.
— Был у врача?.. Алло? Я спрашиваю, ты был у врача?
— Говори громче. — Долархайд продолжал рыться в комоде.
— Ты плохо слышишь? Д., тебе нельзя оставаться одному в таком состоянии.
— СКАЖИ ЕЙ, ЧТОБЫ ПРИШЛА ВЕЧЕРОМ УХАЖИВАТЬ ЗА ТОБОЙ.
Долархайд едва успел закрыть рукой трубку.
— О, Господи, кто там у тебя? Ты не один?
— Это радио. Я случайно задел ручку.
— Может быть, послать к тебе кого‑нибудь? Судя по голосу, ты совсем расклеился. Или давай лучше я сама приеду. Попрошу Марсию подбросить меня во время перерыва.
— Не стоит. — Ключи нашлись под свернутым ремнем. Наконец‑то! Не выпуская из рук телефонного аппарата, Долархайд попятился в коридор. — Я в порядке. Скоро увидимся. — «с» прозвучали не так уж плохо. Он бегом спустился по лестнице. Телефонный провод выдернулся из розетки, а сам аппарат закувыркался позади него по ступеням.
Яростный вопль сверху:
— ВЕРНИСЬ, ВЫБЛЯДОК!
Быстрее вниз, в подвал. В сундуке, рядом с упаковкой динамита стоит маленький чемодан, в котором лежат деньги, кредитные карточки, водительские права на разные фамилии, пистолет, нож и дубинка.
Он схватил чемоданчик и бегом взлетел на первый этаж, готовый к схватке, если Дракон уже там. Машина резко рванула с места, пробуксовывая колесами в песке.
Очутившись на автостраде, он замедлил ход и свернул на обочину. Его вырвало. Вместе с рвотой улетучилась и часть страха.
Не превышая скорости, включая сигнальные огни задолго до поворотов, Долархайд осторожно вел машину по направлению к аэропорту.

Глава 39

Расплатившись с таксистом возле многоквартирного дома в двух кварталах от Бруклинского музея, Долархайд пошел дальше пешком. Мимо него пробегали любители бега трусцой.
Остановившись у станции метро, он внимательно рассматривал здание, выстроенное в классическом греческом стиле. Прежде он никогда не посещал Бруклинский музей, хотя читал путеводитель — Долархайд заказал его, когда впервые увидел написанные мелом слова «Бруклинский музей» под репродукцией «Большого Красного Дракона и женщины, одетой в солнечный свет».
Над входом — высеченные в камне имена великих мудрецов от Конфуция до Демосфена. Музей представлял собой импозантное здание, расположенное рядом с ботаническим садом. Подходящее место для Дракона.
Поезда метро громыхали под землей, отдаваясь дрожью в ногах. Порыв ветра пахнул собачьей мочой. Эта вонь перебила привычный запах краски для усов.
До закрытия музея оставался всего час. Долархайд пересек улицу и вошел внутрь. Гардеробщица приняла на хранение его чемоданчик.
— Вы завтра работаете? — осведомился Долархайд.
— Завтра музей закрыт. — Худая и морщинистая гардеробщица в голубом халате равнодушно отвернулась.
— А я завтра смогу забрать свои вещи?
— Нет. Завтра и музей, и гардероб будут закрыты.
Так, хорошо.
— Благодарю вас.
— Не за что.
Долархайд бродил по залам первого этажа; за большими стекляниьши витринами располагались эксиоеаты из Америки и Океании — гончарные изделия с Анд, примитивное оружие, остатки древней материальной культуры, яркие краски индейцев Северо‑западного побережья.
До закрытия всего сорок минут. Времени на осмотр первого этажа больше нет. Но Долархайд уже выяснил все, что было нужно — планировку комнат и расположение лифтов для посетителей.
Он отправился на пятый этаж. Да, теперь Дракон ближе, но его можно не опасаться — Дракон не выбежит из‑за угла и не бросится на него.
Он знал, что Дракона нет в постоянной экспозиции. После возвращения из лондонской галереи Тэйт картину снова заперли в темном запаснике. Долархайд заранее выяснил по телефону, что «Большого Дракона и женщину, одетую в солнечный свет» редко показывают публике. Ей почти двести лет, а написана она акварелью, поэтому выгорает на свету.
Долархайд остановился перед картиной Альберта Вирштадта «Ураган в Скалистых горах. Гора Розали, 1866». Отсюда он мог видеть запертые двери хранилища. Там был Дракон. Не копия, не фотография — настоящий Дракон. Это сюда он придет завтра на свидание с Ним.
Долархайд прошелся по периметру пятого этажа мимо портретов, не видя их. Его интересовали только выходы. Он нашел запасной выход и пожарную лестницу, запомнил расположение лифтов.
Охрана состояла из вежливых мужчин среднего возраста, одетых в туфли с толстой подошвой — им приходилось годами выстаивать на ногах. Долархайд заметил, что кроме одного, стоявшего на посту в вестибюле, больше никто не вооружен. Возможно, тот, внизу, остается дежурить на ночь.
По внутреннему радио предупредили о закрытии музея.
Долархайд вышел на тротуар, оказавшись под аллегорической фигурой Бруклина, и наблюдал за толпой, высыпавшей из музея на вечернюю летнюю улицу. Любители бега трусцой топтались на месте, пока хлынувший к метро поток людей не пересечет пешеходную дорожку.
Погуляв несколько минут в ботаническом саду, Долархайд остановил такси и назвал водителю адрес магазина, найденный им в телефонной книге.

Глава 40

В девять вечера в понедельник Грэхем, поставив кейс на пол перед дверью своей чикагской квартиры, рылся по карманам в поисках ключа.
День, проведенный в Детройте, был долгим и трудным. Он опрашивал персонал больницы, где до переезда в Бирмингем работала на благотворительной основе миссис Джекоби. В отделе кадров проверял записи о приеме на работу и увольнении. Он знал, кто ему нужен: человек, который по роду своих занятий мог разъезжать между Детройтом и Атлантой, либо Атлантой и Бирмингемом. Человек, у которого есть фургон и кресло на колесах. Тот, кто видел миссис Джекоби и миссис Лидс перед тем, как проникнуть в их дома.
Крофорд сразу же сказал ему, что поездка в Детройт напрасная трата времени, но отговаривать не стал. Крофорд оказался прав. В последнее время он слишком часто оказывался прав.
В квартире зазвонил телефон. Ключи запутались в чуть подпоровшейся подкладке. Грэхем рывком потянул их, подкладка порвалась. Мелочь выпала сквозь прореху в кармане, заскользила по голой ноге и посыпалась из брючины. Он чертыхнулся.
Добежать до телефона он не успел. Может, это Молли разыскивает его?
Он позвонил ей в Орегон.
К телефону подошел дедушка Маленького Уилли. Он что‑то жевал. В Орегоне было время ужина. Грэхем попросил передать Молли, чтобы она позвонила ему, когда освободится.
Звонок застал его в душе. Грэхем едва успел намылиться. Он сполоснул лицо и прошлепал к телефону, оставляя за собой мокрые следы.
— Привет, Чаровница.
— Ты, дьявол сладкоголосый. Это Байрон Меткаф из Бирмингема.
— Извини.
— Есть новости. Плохие и хорошие. Насчет Найлса Джекоби ты оказался совершенно прав. Это он вынес из дома наркотики. Он избавился от них, но я нашел остатки у него в комнате. Прижал его к стенке, и он раскололся. Эта новость из разряда плохих — я же понимаю, ты надеялся, что наркотики взял, а затем сбыл Зубастому парии. Что касается приятных известий, то обнаружилась какая‑то пленка. Я еще не видел ее. По словам Найлса, две кассеты с пленкой засунуты под сиденье его автомобиля. Тебя все еще интересует кино?
— Еще как!
— Сейчас на машине Найлса разъезжает его закадычный дружок Рэнди. Мы его пока не перехватили, но особых трудностей это не составляет. Хочешь перешлю пленку первым же рейсом в Чикаго? Как отправлю, сразу же позвоню тебе.
— И он еще спрашивает! Сделай это, пожалуйста, Байрон. Спасибо тебе заранее.
— Было бы за что.
Молли позвонила, когда Грэхем начал засыпать. Они обменялись вопросами о самочувствии друг друга, и после этого говорить как будто стало не о чем. Молли сказала, что сыну здесь нравится, позвала Уилли к телефону пожелать Грэхему спокойной ночи.
Уилли поведал Грэхему о событии, которое Молли даже не упомянула: дедушка подарил ему пони.

Глава 41

По вторникам Бруклинский музей открыт только для специалистов и студентов художественных колледжей.
Музей располагает великолепными возможностями для серьезной исследовательской работы. Высококвалифицированные, всегда готовые поделиться своими знаниями сотрудники по вторникам разрешают искусствоведам по предварительной договоренности работать в служебных помещениях музея, знакомиться с экспонатами, хранящимися в запасниках.
Фрэнсис Долархайд вышел из метро около двух часов пополудни, имея при себе все необходимые справочные материалы: записную книжку, каталог галереи Тейт и биографию Уильяма Блейка.
Под рубашкой у него был плоский пистолет девятимиллиметрового калибра, клюшка с кожаной головкой и острый, как бритва, нож для разделки мяса. Оружие крепилось к его поджарому телу эластичной бандажной лентой. Сверху без труда застегивалась спортивная куртка, в кармане которой лежала завернутая в целлофан тряпка, обильно смоченная хлороформом.
В руке он сжимал новенький футляр для гитары.
У выхода со станции Истерн‑парквей есть три телефона‑автомата. В одном, оказалось, сорвана трубка, зато остальные работали.
Он бросал одну за другой двадцатипятицентовые монеты, пока не услышал голос Рибы. Издалека чуть слышно доносился приглушенный шум работающих приборов.
— Привет, Риба.
— Привет, Ди. Как ты себя чувствуешь?
Из‑за гула транспорта по обеим сторонам бульвара он с трудом разбирал, что она говорит.
— Нормально.
— Ты из автомата? А мне показалось, ты собирался домой.
— Я хочу поговорить с тобой чуть позже.
— Позвони вечером, ладно?
— Мне нужно… увидеться с тобой.
— Я тоже хочу тебя видеть, но сегодня не получится. У меня работа. Ты мне позвонишь?
— Да, если ничего…
— Прости не поняла?
— Позвоню.
— Я правда хочу видеть тебя.
— Пока, Риба.
Страх сдавил его грудь, спазмом свел живот. Он пересилил его и направился на другую сторону улицы.
По вторникам в музее открыт только один вход, в правом крыле.
Долархайд пристроился к четверым студентам. Ребята побросали рюкзаки и сумки у стены, получили пропуска, которые предъявили дежурному за конторкой.
Настала очередь Долархайда.
— Вам назначено? — спросил его дежурный.
Долархайд кивнул.
— Меня ждет мисс Харпер, отдел живописи.
— Распишитесь, пожалуйста, в журнале.
Дежурный протянул ему ручку, но у Долархайда наготове была своя. Он поставил подпись «Пол Крейн».
Дежурный позвонил по внутреннему телефону наверх.
Повернувшись к нему спиной, Долархайд разглядывал полотно Роберта Блюма «Празднество по случаю урожая», висевшее над входом. Краем глаза отметил, что в коридоре есть еще один охранник. Причем тот был вооружен.
Дежурный за конторкой сказал:
— В конце коридора возле киоска есть скамейка. Это у центрального лифта. Подождите там. Мисс Харпер к вам спустится.
Он протянул посетителю розовато‑белую карточку в прозрачной пластмассовой обложке.
— Ничего, если я оставлю у вас гитару?
— Хорошо, я присмотрю.
С погашенными огнями опустевший музей выглядел совсем иначе. Сумеречные провалы темнели между витринами.
Долархайд прождал мисс Харпер три минуты. Он вышла из центрального лифта.
— Мистер Крейн? Я — Пола Харпер.
Когда он говорил с ней по телефону из Сент‑Луиса, он представлял ее себе несколько старше. Перед ним стояла миловидная, подчеркнуто серьезная девушка. Даже обычная летняя блузка и юбка казались на ней строгой униформой.
— Насчет акварели Блейка вы звонили? Пойдемте наверх, я покажу вам ее. Сюда, пожалуйста. Мы воспользуемся служебным лифтом.
Они прошли мимо погруженного в темноту киоска, миновали небольшой зал, стены которого были увешаны древнейшим оружием. Он воровато осмотрелся по сторонам, запоминая дорогу. Экспозиция вооружения американских индейцев завершалась переходом, который вывел их к маленькому лифту.
Мисс Харпер нажала на кнопку и, скрестив руки, принялась ждать. Ясный взгляд ее голубых глаз остановился на пропуске, прикрепленном к лацкану куртки Долархайда.
— Вам дали пропуск только на шестой этаж, — сказала она. — Ничего страшного, на пятом сегодня нет дежурных.
Над чем вы работаете?
— Я пишу о Батсе.
— Уильям Бате?
Он кивнул.
— О нем очень мало сведений. Его имя упоминается только в сносках и комментариях, поскольку он покровительствовал Блейку. Интересная фигура?
— Я только начал. Предстоит поездка в Англию.
— Мне кажется, в Национальной Галерее есть две акварели, которые Блейк сделал для Батса. Вы их еще не видели?
— Нет.
— Тогда советую вам списаться с ними заранее.
Он снова кивнул. Подошел лифт.
Пятый этаж. Долархайд почувствовал легкое покалывание в висках, но заставил себя не сбавлять шага, чтобы не отстать от провожатой. Еще немного — и конец. Тот или иной. Если произойдет осечка, он живым не дастся.
Пола Харпер вела его по галерее американского портрета. Здесь он раньше не был, но пока еще не потерял ориентировки. Пока все шло неплохо.
Но дальше его ожидало такое, о чем он и предположить не мог. Когда он увидел это, кровь застыла у него в жилах.
Пола Харпер заметила, что он отстал, и обернулась.
Он замер перед одной из ниш с портретами.
— Портрет Джорджа Вашингтона кисти Гилберта Стюарта, — пояснила она.
Никакой это не Джордж Вашингтон.
— ..Так называемый лэнсдоуновский портрет, который вы видите на долларовых купюрах, — продолжала Пола, — обязан своим названием маркизу Лэнсдоуну. Стюарт написал для него этот портрет в благодарность за поддержку, которую тот оказал американской революции. Вам плохо, мистер Крейн?
Кровь отхлынула от лица Долархайда. При чем тут долларовые купюры?! Разве это Джордж Вашингтон со своими набрякшими веками и устрашающими вставными зубами вперился в него с портрета в старинной раме? О, Господи, это она, бабушка! Долархайд внезапно ощутил себя испуганным мальчишкой.
— Что с вами, мистер Крейн?
Отвечай ей или все кончено! Ты должен перебороть себя.
Господи, как же здорово. ТЫ МЕРЗКИЙ ГРЯЗНУЛЯ…
Нет.
Скажи же что‑нибудь.
— Я принимаю кобальт, — ответил он.
— Может, вам лучше присесть?
Он него действительно исходил едва уловимый запах лекарства.
— Нет, не задерживайтесь из‑за меня. Я сейчас вас догоню.
Но ты уже не достанешь меня, бабушка. Я бы убил тебя, не будь ты давным‑давно на том свете. Она умерла. Давным‑давно. Умерла. Господи, как же здорово!
Но другая женщина еще жива.
Он шел за мисс Харпер. За ним по пятам шел страх.
Она открыла двойную дверь, ведущую в отдел изучения и хранения произведений живописи. Долархайд огляделся по сторонам. Длинную, хорошо освещенную комнату заполняли ряды кронштейнов, с которых свисали холсты. Тихо. Перегородка вдоль одной из стен образовывала отдельные крохотные кабинеты. Дверь в один из них была приоткрыта, и оттуда доносился приглушенный стрекот пишущей машинки.
Никого кроме Полы Харпер в комнате он не заметил.
Она приблизилась к рабочему столику, подвинула табуретку.
— Посидите, а я сейчас принесу картину.
И исчезла за рядами полотен.
Долархайд расстегнул пуговицу на животе.
Мисс Харпер возвратилась с плоским черным портфелем в руках. Акварель находилась в нем! Как же она донесла эту картину? Он никогда не думал, что она может поместиться в таком маленьком, плоском портфеле. В каталогах указывались размеры картины: 17 1/8 на 13 1/2 дюйма, но он не обращал на них внимания. Картина в его воображении представлялась внушительным полотном. А на деле — такая небольшая. Здесь, в этой тихой комнате, он ее увидит. Он и не подозревал, какую силу набрал Дракон, так долго дремавший в тиши старинного дома в заброшенном саду.
Мисс Харпер что‑то говорила.
— ..И нам приходится постоянно держать картину в светонепроницаемой папке. Из‑за этого мы редко выставляем ее в зале.
Она положила папку на стол, раскрыла ее. Шум у дверей не позволил ей закончить. Мисс Харпер извинилась и направилась к двери, но сперва застегнула папку на все застежки и сунула ее подмышку.
В коридоре стоял уборщик с тележкой. Она подержала дверь, давая ему проехать.
— Тут, кажется, порядок?
— Да, Джулио, спасибо.
Служащий выкатил тележку и ушел. Мисс Харпер вернулась к столу вместе с папкой.
— Извините, мистер Крейн. Джулио сегодня протирает пыль и освежает полировку на рамах.
Она раскрыла папку и вынула оттуда белую картонную обложку.
— Надеюсь, вы понимаете, что прикасаться к картине запрещается. Я сама покажу ее вам. Таковы наши правила. Договорились?
Долархайд кивнул. Язык не повиновался ему.
Она сняла картонную обложку, затем прозрачное, пластиковое покрытие. Вот оно! «Большой Красный Дракон и женщина, одетая в солнечный свет». Дракон‑исполин, поднявшись на задние лапы, угрожающе навис над распростертой на земле женщиной, сдавленной кольцами мощного хвоста и молящей о пощаде.
По размеру картина действительно небольшая, но какая сила исходит от нее. Он был сражен. Ни одной репродукции не передать эту выверенную точность деталей, это благородное пиршество красок. Долархайд охватил взглядом ее всю в одно мгновение: и собственноручную надпись Блейка, и два рыжеватых пятнышка на полях. Картина потрясла его. Впечатление было слишком сильным… Какое буйство цвета!
А женщина, сжатая в смертельных тисках… Только теперь он заметил, что волосы у нее того же самого оттенка, что и у Рибы Макклейн. Долархайд стоял в двадцати футах от двери и с трудом подавлял громко звучавшие в нем голоса.
«Надеюсь, тебя это не очень шокирует». Так сказала ему Риба Макклейн.
Пола Харпер объяснила:
— По‑видимому, наряду с акварелью он использовал еще и мел.
Она встала таким образом, что от нее не укрылось бы даже самое мимолетное его движение. Взгляд ее был прикован к полотну.
Долархайд скользнул рукой под рубашку.
За перегородкой зазвонил телефон. Стук пишущей машинки умолк. Из‑за дверки показалась молодая женщина.
— Пола, тебя к телефону. Твоя мама.
Мисс Харпер даже не повернула головы. Взгляд ее глаз по‑прежнему следил за посетителем, склонившимся над картиной.
— Спроси, в чем дело, и скажи, что я перезвоню, — бросила она.
Девушка скрылась за дверцей кабинета, и пишущая машинка застрекотала снова.
Долархайд больше не мог противиться той силе, что рвалась наружу. Пора идти ва‑банк!
Первым сделал свой ход Дракон.
— НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ…
Глаза мисс Харпер расширились.
— Что?
— …Такой громадной крысы, — закончил Долархайд. — Смотрите, вот она карабкается по раме.
Мисс Харпер обернулась.
— Где?
В ту секунду он выхватил из‑под рубашки клюшку.
И неловко ударил девушку по затылку. Она стала тяжело оседать на пол, а Долархайд вцепился в блузку мисс Харпер и потянул девушку на себя, прижимая к се лицу тряпку, смоченную хлороформом.
Она негромко всхлипнула и обмякла у него в руках.
Он оставил ее лежать в проходе между столом и рядами холстов, сам же смахнул папку с картиной на пол и присел на корточки.
Тишину, прерываемую лишь шуршанием сминаемой бумаги и тяжелыми вздохами, вновь нарушил телефонный звонок.
— Пола, — окликнула мисс Харпер молодая сотрудница, заглядывая в комнату, — опять твоя мама. Говорит, что это срочно.
Она приближалась к столу.
— Я могу побыть с посетителями, если ты…
Слова замерли у нее на губах. Она увидела их обоих: вначале мисс Харпер, скорчившуюся на полу с разметавшимися по лицу волосами, а затем нагнувшегося над ней мужчину с пистолетом в руке. Долархайд засовывал в рот остатки холста. Он поднялся и, давясь последними кусками, метнулся к девушке.
Она бросилась к своему кабинету, хлопнула за собой тонкую фанерную дверь‑перегородку и схватилась за телефон, но в спешке потянула на себя шнур и аппарат упал. Поднимать его было некогда. Она опустилась на колени рядом с телефоном и принялась лихорадочно набирать номер полиции, слыша частый пронзительный писк. Занято! И тут с оглушительным треском вылетела дверь. От следующего удара раскололся телефонный диск и разлетелся во все стороны фонтаном цветных осколков. Трубка выпала у нее из рук.
Долархайд спускался в служебном лифте, не сводя взгляда с медленно ползущего вниз освещенного указателя этажей. Пистолет он засунул под рубашку, сверху прикрыл его книгами.
Первый этаж!
Скорое выйти из лифта и затеряться в безлюдной галерее. Он шагал торопливо, мягкие кроссовки бесшумно ступали по мозаичной плитке. Один раз ошибся поворотом и оказался в зале гигантских масок. Он метался среди первобытных тотемов, теряя драгоценные секунды. Заблудился! Но тут же углубился в зал древнейших культур, посмотрел налево и узнал орудия каменного века, виденные им каких‑нибудь полчаса назад. Все встало на свои места.
Он выглянул из‑за угла, окинув быстрым взглядом коридор.
Дежурный стоял к нему спиной у доски объявлений футах в тридцати от конторки. Вооруженный охранник находился ближе к выходу. Он нагнулся стереть пятнышко с ботинка, и кобура его пистолета скрипнула. Если стычки все‑таки не избежать, первым убрать этого, подумал Долархайд. Он засунул свой пистолет за пояс, сверху застегнул куртку и вышел в коридор, держа наготове пистолет.
Дежурный обернулся на его шаги.
— Благодарю вас, — сказал ему Долархайд и, держа карточку за ребра, положил ее на стол.
Дежурный кивнул.
— Вы не могли бы сами опустить ее в машину?
На столе зазвонил телефон.
Долархайд замешкался, безуспешно пытаясь подцепить ногтем гладкую карточку, скользившую по стеклянной поверхности стола.
Еще один звонок. Нужно торопиться.
Долархайд схватил пропуск и бросил его в щель автомата. Вытащил футляр гитары из груды рюкзаков.
Дежурный направился к телефону.
Долархайд миновал выход. Он двигался к ботаническому саду, готовый при малейшем шуме за спиной пустить в ход оружие.
Войдя в сад, он свернул налево и остановился в тенистом уголке между навесом и зеленой изгородью. Открыл футляр гитары, вытащил теннисную ракетку, мячик, полотенце, сложенную сумку‑пакет и громадный пучок сельдерея.
Он рванул на себе куртку и рубашку так, что полетели пуговицы. Сбросил брюки.
Под одеждой оказалось тренировочное трико и майка с эмблемой бруклинского колледжа. Книги, брюки и куртку он затолкал в пакет, пистолет положил сверху и прикрыл все это зеленью. Чехол от гитары и ручки протер носовым платком и бросил возле ограды.
Он шел к Проспект‑парк через ботанический сад, срезая тем самым угол. Бодрым, спортивным шагом с полотенцем через плечо пересек Эмпайр‑бульвар, держась в хвосте цепочки бегунов. Когда парк был уже совсем рядом, мимо промчались полицейские машины с выключенными сиренами. Спортсмены не обратили на них внимания. Точно так же поступил и Долархайд.
Он переходил с бега на ходьбу. В одной руке у него покачивалась хозяйственная сумка, другой рукой он держал ракетку и на ходу подкидывал ею теннисный мяч. Посмотришь на него — человек возвращается домой после интенсивной тренировки, постепенно остывает, сбавляя темп. Да еще в овощной магазин успел заскочить.
Он заставил себя замедлить шаг. Нельзя бежать на полный желудок. Теперь он может позволить себе идти не спеша.
Теперь у него появился выбор.

Глава 42

Крофорд жевал орешки в заднем ряду судейской ложи. Грэхем задергивал шторы на окнах зала суда.
— Ты обещал ко вторнику приготовить для меня справку, — сказал Крофорд. — Я хочу взять ее с собой. Ты же говорил, что все будет готово ко вторнику, то есть к сегодняшнему дню.
— Я заканчиваю. Но сначала мне нужно посмотреть эти фильмы.
Грэхем разорвал обертку бандероли, присланной Байроном Меткафом, и вытряхнул на стол содержимое: две запыленные бобины с пленкой, каждая в отдельном целлофановом пакете.
— Что, Меткаф настаивает на привлечении Найлса Джекоби к ответственности? — спросил Крофорд.
— Но только не за кражу, — он же все равно наследует имущество семьи. Больше некому — он и брат самого Джекоби. Что касается наркотиков, не знаю. Окружной прокурор Бирмингема жаждет крови.
— Это хорошо, — заметил Крофорд.
С потолка опустился экран, укрепленный так, что лучше всего его было видно из судейской ложи. Он был приспособлен таким образом, чтобы присяжным было удобно смотреть отснятые на пленку показания.
Грэхем заправлял ленту в проектор. Крофорд продолжал:
— В результате проверки тех киосков, в которых Зубастый пария мог приобрести номер «Отечественного сплетника» в день выхода газеты, я получил кучу докладов из Цинциннати, Детройта и Чикаго. Сообщают обо всех подозрительных покупателях. Отслеживай их теперь.
Фильм начался. Он посвящался рыбалке.
Все дети Джекоби толклись со своими удочками на берегу пруда.
Грэхем заставлял себя не думать о том, что те, кто сейчас перед ним на экране, уже лежат в земле. Думать только о том, как они ловят рыбу, мысленно приказывал он себе.
Поплавок, за которым следила девочка, дрогнул и ушел под воду. Наживка взята.
Крофорд дожевал орехи и захрустел пакетом.
— Индианаполис задерживает нас, — до сих пор не закончили опрос киоскеров и проверку станций техобслуживания Сервко, — продолжал он.
— Может, посмотрим фильм? — предложил Грэхем.
Крофорд пребывал в молчании до самого конца двухминутной ленты и только после этого снова начал:
— Какого окуня она вытащила, а? А насчет справки…
— Джек, ты, приехал в Бирмингем сразу же после убийства, я оказался там уже спустя целый месяц. Ты видел дом, в котором еще оставались следы присутствия хозяев. Я их уже не застал. К моему приезду вещи вывезли и все переделали. Так что не дергай меня, дай посмотреть на этих людей. Твою справку я успею закончить.
Он заправил следующий фильм.
На экране появился празднично накрытый стол, за которым рассаживалось семейство Джекоби.
День рождения. Все поют.
По движениям губ Грэхем прочитал: «Happy birthday to you».
В камеру смотрел одиннадцатилетний Доналд Джекоби. Он сидел в конце стола, перед ним стояло внушительное блюдо с тортом. Пламя свечи подрагивало в стеклах его маленьких очков. Братишка и сестренка Доналда, сидевшие по углам стола, не отрываясь, смотрели, как виновник торжества одну за другой задувает свечи.
Грэхем заерзал на стуле.
Миссис Джекоби перегнулась через стол, сгоняя кошку. Ее темные волосы рассыпались по плечам.
Вот миссис Джекоби вручает сыну объемистый конверт, перевязанный лентой, конец которой куда‑то тянется. Доналд вынимает большую поздравительную открытку. Поднимает глаза на объектив и переворачивает открытку, так что видна надпись: «С днем рождения! Иди за лентой».
Изображение сместилось. Толчки свидетельствовали о том, что камеру несут вслед за шумной процессией и снимают на ходу.
Сначала все отправились на кухню. Дверь туда запиралась на крючок. Затем начали спускаться в подвальный этаж. Доналд шел первым, держась за ленту, уводившую его вниз. За ним следовали остальные. Конец ленты был привязан к раме велосипеда, стоявшего в подвале.
Грэхем удивился, почему они не оставили велосипед на улице. Зачем нужно было тащить всех в подвал?
Резкий, скачкообразный переход к следующему кадру — и он получил ответ на свой вопрос. На улице лил дождь, лил явно уже давно, о чем свидетельствовали большие лужи в саду. Дом выглядел тогда совсем иначе. Владелец бюро недвижимости Джиэн при ремонте дома решил выкрасить его в другой цвет. Открылась дверь, ведущая из подвала во двор, и на пороге показался мистер Джекоби с велосипедом в руках. Это был первый кадр, в котором появился глава семейства. Ветер трепал волосы, зачесанные на лысеющем затылке. Он торжественно опустил велосипед на землю.
Завершался фильм кругом почета, который Доналд еще не совсем уверенно сделал на новом велосипеде.
— Чертовски грустно смотреть на это, — подытожил Крофорд, — но ничего нового для нас тут нет.
Грэхем еще раз зарядил проектор.
Крофорд с сомнением покачал головой, вынул из папки бумаги и углубился в чтение, подсвечивая себе крохотной лампочкой на конце ручки.
На экране мистер Джекоби опять выносил из подвала велосипед. Дверь за ним закрылась. На ней был висячий замок.
Грэхем поставил кадр на «стоп».
— О! Вот для чего ему понадобились кусачки. Он рассчитывал снять висячий замок и проникнуть в дом через подвальный этаж. Почему же он этого не сделал?
— Не смог, значит.
Крофорд выжидательно смотрел на Грэхема, скривив губы в сардонической усмешке. Он любил наблюдать, как люди попадают в ловушки собственных умозаключений.
— А пытался ли он? Оставил или нет хоть какой‑нибудь след на двери? Я и саму дверь‑то не видел. К тому времени, когда я приехал, Джиэн заменил ее на бронированную.
— Это ты считаешь, что дверь сменил Джиэн, — отозвался Крофорд, — но дело было вовсе не так. К моменту совершения убийства металлическая дверь уже стояла. Не забывай, что Джекоби из Детройта, и он должен был понимать толк в безопасности. Новая дверь — его работа.
— Когда же он сделал бронированную дверь?
— Не знаю. Совершенно очевидно, что после дня рождения сына. Когда у него день рождения? Дата должна быть в протоколе вскрытия, если он у тебя с собой.
— День рождения Доналда — четырнадцатого апреля. Это был понедельник, — буркнул Грэхем. Он сидел, обхватив подбородок ладонями и не отрывался от экрана. — А я хочу знать точно, когда Джекоби поменял дверь.
Крофорд наморщил лоб, но тут же понял, куда клонит друг. Морщины на его лице разгладились.
— Ты хочешь сказать, что когда убийца производил предварительную разведку близ дома, там еще находилась старая дверь с висячим замком?
— Он взял с собой кусачки, так ведь? Для чего нужны кусачки? — рассуждал Грэхем. — Чтобы срезать навесной замок, ликвидировать решетку или цепь. В доме Джекоби не было ни металлических прутьев, ни цепей на воротах. Значит, остается…
— Правильно.
— Он приехал туда, ожидая увидеть висячий замок. Кусачки — вещь довольно тяжелая и внушительная по размерам, а он был там среди бела дня, к тому же ему предстояло пройти немалый путь пешком от места, где он оставил машину.
Он понимал, что в случае неудачи, возможно, придется спасаться бегством. Стал бы он таскать с собой лишнюю тяжесть, не будь на то особого резона? Все говорит за то, что он рассчитывал столкнуться именно с висячим замком.
— Думаешь, он высмотрел дом еще до того, как Джекоби поставил новую дверь? Но, явившись в намеченный день, он несколько часов наблюдал за домом из леса и мог увидеть…
— Эту сторону дома оттуда не видно.
Крофорд кивнул. Грэхем увлеченно продолжал, выбросив вперед руку:
— Итак, он ждет, укрывшись за деревьями, В доме ложатся спать. Он подходит к двери со своими кусачками, и натыкается… на новые замки. А он‑то все продумал, все предусмотрел заранее — так во всяком случае ему казалось, — и вот на тебе! Полный завал, он в отчаянии мечется в поисках выхода. Он должен любой ценой проникнуть в дом. В спешке, забыв об „осторожности, он взламывает дверь внутреннего дворика. От шума просыпается Джекоби, и убийца вынужден стрелять в него на лестнице, а это уже не в стиле Дракона. Дракон действует осмотрительно и никогда не оставляет после себя следов. В случае с Лидсами он поступил совсем не так. Там все было аккуратно, честь по чести.
— Ладно, ладно. Согласен. Если мы выясним, когда Джекоби поставил новую дверь, возможно, удастся установить интервал времени между тем моментом, когда он приезжал в Бирмингем на разведку, и датой убийства. Минимальный интервал, что весьма немаловажно. Может быть, здесь обнаружатся небезынтересные совпадения с данными, полученными в бирмингемской службе проката автомобилей. Надо еще раз проверить всю документацию по прокату автомобилей иногородними, причем на этот раз в поле нашего зрения должны попасть фургоны. Я сейчас переговорю с местным отделением в Бирмингеме.
Крофорд, должно быть, весьма энергично поговорил с Бирмингемом. Ровно сорок минут спустя сотрудник бирмингемского отделения ФБР, которого сопровождал лично владелец бюро недвижимости, уже задавал вопрос, интересовавший Крофорда, плотнику, работавшему на стропилах нового дома. Полученная информация была немедленно передана в Чикаго по радиосвязи.
— Бронированную дверь с новыми замками поставили в конце апреля, — сказал Крофорд, положив трубку. — Бог ты мой, это же за два месяца до убийства! Но к чему было производить разведку будущего места преступления за целых два месяца?
— Не могу сейчас ответить наверняка, но, думаю, не ошибусь, если скажу, что перед тем, как замыслить убийство, преступник где‑то видел или миссис Джекоби или все их семейство. Если он не приметил их еще в Детройте, то должен был выйти на миссис Джекоби где‑нибудь между десятым апреля — датой переезда семьи в Бирмингем — и концом апреля, когда была заменена дверь. В это время он находился в Бирмингеме. Наши люди в Бирмингеме занимаются прибывшими в город в эти числа?
— Да, и полиция тоже, — ответил Крофорд. — Ты мне вот что скажи: откуда он знал, что в дом можно проникнуть через подвальный этаж? Ведь на юге подобная планировка дома скорее исключение, чем правило.
— Ясное дело, он бывал в этом доме.
— Твой дружок Меткаф располагает всеми платежными поручениями Джекоби?
— Разумеется.
— Надо посмотреть, кого они вызывали на дом между десятым апреля и концом месяца. Я знаю, что вызовы, сделанные за одну‑две недели до убийства, уже проверены. Но этого недостаточно. Думаю, имеет смысл копнуть еще раньше. И в деле Лидсов тоже.
— Мы исходили из того, что в дом Лидсов он заглядывал снаружи, — сказал Грэхем. — Но если смотреть с улицы, то стеклянный верх кухонной двери не виден — заслоняет крытая веранда. А он пришел туда со стеклорезом. И это при том, что Лидсы вообще не делали никаких вызовов на дом за три месяца до убийства.
— Если у него привычка готовиться загодя, то, может быть, мы должны копнуть подальше в прошлое? Придется исправить эту ошибку. Что касается Лидсов, то нельзя исключать, что, болтаясь возле дома под видом контролера счетчиков, он сумел разглядеть квартиру, когда кто‑нибудь из домочадцев открывал дверь.
— Не выдерживает критики. Ты вспомни, как расположены двери по отношению друг к другу: насквозь дом не просматривается.
Грэхем зарядил пленку Лидсов.
Серый Скотти, навострив уши, мчался к двери кухни. Появилась миссис Лидс, нагруженная пакетами, за ней — дети. Сквозь открытую дверь видна только решетка веранды. Больше ничего.
— Значит, Байрону Меткафу ты нашел занятие. Пусть покопается в банковских счетах за апрель и поднимет все вызовы, включая доставку покупок на дом. Давай я сам с ним свяжусь, а ты лучше думай, как закончить справку. Есть у тебя номер телефона Меткафа?
Сценки домашнего быта Лидсов полностью поглотили внимание Грэхема. Он с трудом вспомнил телефон.
Крофорд ушел звонить в совещательную комнату, а Грэхем еще раз прокрутил все пленки.
Первой — пленку Лидсов.
Вот, например, их собака. Ошейника на ней нет, а там у всех соседей собаки. Но Дракон точно знает, какая именно их собака.
Валери Лидс. Ее вид разбередил душу Грэхема. Позади нее дверь со стеклянной верхней панелью. Что от нее толку? Декорация, а не дверь.
На экране в зале суда играли дети Валери Лидс.
По отношению к Джекоби Грэхем никогда не ощущал той близости, которую испытывал к Лидсам. На этот раз фильм о них задел его за живое. С чувством раскаяния он подумал о том, что воспринимал их не как людей, живших своими семейными заботами и радостями, а лишь как меловые контуры трупов на окровавленном полу.
За праздничным столом расселись дети Джекоби. Пламя свечи освещает возбужденные лица.
На секунду перед мысленным взором Грэхема мелькнула затвердевшая капля свечного воска, которая осталась на тумбочке в супружеской спальне Джекоби. Стена в спальне Лидсов, забрызганная пятнами крови. Что‑то…
Из совещательной комнаты показался Крофорд.
— Меткаф спрашивает…
— Молчи!
Крофорд не обиделся. Лишь замер на пороге как вкопанный. Его маленькие глазки еще сильнее сощурились и заблестели. Он ждал.
На экране сменялись кадры. Свет и тени играли на лице Грэхема.
Кошка, принадлежавшая Джекоби. Дракон хорошо знал, что это их кошка.
Внутренняя дверь, ведущая из подвала в дом.
Наружняя дверь с навесным замком. Дракон знал об этом замке и позаботился о кусачках.
Пленка закончилась. Проектор продолжал работать вхолостую.
Все до последней мелочи, что нужно было знать Дракону об этих людях, есть на пленки.
В то же время эти фильмы не выходили за пределы домашнего круга, ни на каких просмотрах ни в киноклубах они не демонстрировались…
Взгляд Грэхема упал на виденную много раз зеленую коробку, в которой хранилась пленка Лидсов. На ней написан их адрес, фамилия и еще кое‑что: «Кинофотолаборатория Гейтвей, Сент‑Луис, Миссури 63102».
Его мозг работал в режиме поиска, отбирая в памяти все, так или иначе связанное с Сент‑Луисом. Точно так же, встретив какой‑нибудь телефонный номер, он мог точно сказать, где и когда видел его раньше. Сент‑Луис… Это один их тех городов, где «Отечественный сплетник» появился в продаже в понедельник вечером, то есть в день выхода и за день до похищения Лаундса.
— О, Господи! — вырвалось у Грэхема.
Он сжал виски ладонями, будто силясь удержать внезапно возникшую мысль.
— Меткаф еще на проводе?
Вместо ответа Крофорд уже протягивал ему телефонную трубку.
— Байрон, это Грэхем. Послушай, те пленки, что ты мне прислал, были в коробках? Да, я понимаю, что коробки ты бы не оставил себе на память… Мне срочно нужна твоя помощь. Платежные поручения и счета Джекоби у тебя в конторе? Посмотри, где им проявляли пленку. Может быть, они сдавали ее в магазин фототоваров, а магазин уже сам отправлял проявлять. Если найдется счет из магазина, несложно проверить, куда потом попала их пленка. Байрон, это очень важно… Потом все объясню. Сейчас наше отделение в Бирмингеме начнет тщательную проверку всех специализированных магазинов. Как только выяснишь то, что я просил, в первую очередь сообщи им, потом позвони мне. Сделаешь? Отлично… Что? Нет, на знакомство с моей чаровницей можешь не рассчитывать, так и знай.
Сотрудники бирмингемского отделения ФБР обошли четыре магазина, прежде чем обнаружили тот, постоянными клиентами которого были Джекоби. Директор сообщил им, что все пленки они отсылают в одну и ту же лабораторию.
Крофорд просмотрел фильмы двенадцать раз. Наконец раздался долгожданный звонок из Бирмингема.
Поговорив по телефону, он с подчеркнутой официальностью протянул руку Грэхему и произнес:
— Это Гейтвей.

Глава 43

Крофорд задумчиво вертел в руке пластмассовый стаканчик с минеральной водой, когда по громкоговорителю Боинга 727 раздался голос стюардессы:
— Пассажир Крофорд!
Он махнул рукой со своего сиденья возле прохода. Стюардесса подошла к нему сзади.
— Мистер Крофорд, пройдите, пожалуйста, в кабину экипажа.
Ровно через четыре минуты Крофорд снова опустился в свое кресло рядом с Грэхемом.
— Зубастый пария сегодня объявился в Нью‑Йорке.
Грэхем сжался, словно от удара.
— Нет, не то, что ты думаешь. Ударил по голове двух женщин в Бруклинском музее и, представляешь! Сожрал живописное полотно.
— Сожрал картину?
— Именно. Когда выяснилось, что за картина загублена, там в службе охраны музея такое началось… Я тебе передать не могу. Имеются два фрагмента отпечатков пальцев на пропуске в музей. Их уже передали Прайсу. Он их просветил на экране. Удача невероятная! Конечно, об окончательной идентификации пока еще нет и речи, но это отпечаток большого пальца, тот же самый, что снят с глаза одного из детей Лидсов.
— Нью‑Йорк… — протянул Грэхем.
— То, что сегодня он был в Нью‑Йорке, ровным счетом ничего не значит. Вполне возможно, что он продолжает работать в Гейтвее. Тогда сегодня у него, похоже, выходной, что здорово облегчает нашу задачу.
— Что он сожрал?
— Картину под названием «Большой Красный Дракон и женщина, одетая в солнечный свет». Авторство приписывают Блейку.
— В каком состоянии потерпевшие?
— На этот раз он бил мягко, интеллигентно, можно сказать. Клюшкой с кожаной головкой. Женщина помоложе находится в больнице на обследовании. Той, что постарше, наложили четыре шва. У нее легкое сотрясение мозга.
— Приметы сообщают?
— Одна сообщила следующее: немногословен, серьезен, довольно крепкого сложения, темные волосы и усы, скорее всего, парик. Охранник у входа это подтверждает.
— Хорошо хоть никого не убил.
— Это и странно, — ответил Крофорд. — Ему было бы выгоднее устранить обеих свидетельниц. Это дает не только преимущество во времени, а еще и лишает полицию описания его внешнего вида. Наш отдел психологии связался с Блумом. Знаешь, как он это объясняет? Говорит, что, вероятно, убийца пытается остановиться.

Глава 44

Самолет шел на снижение. Под крыльями стремительно неслись навстречу огни Сент‑Луиса. Пол под ногами Долархайда дрогнул от мягкого толчка — выбросили шасси.
Долархайд покрутил головой, расслабляя мышцы шеи.
Он возвращался домой.
Отправляясь в Нью‑Йорк, он шел на огромный риск, но и выигрыш достался немалый. Он обрел силу поступать по собственному желанию.
Теперь он может позволить себе сохранить жизнь Рибе Макклейн.
Пусть она будет с ним рядом, пусть они будут вести долгие беседы, пусть она отдает ему в постели свое гибкое трогательно беззащитное тело.
Он больше не боится старого дома. Отныне Дракон у Долархайда внутри. Он без трепета переступит порог своего жилища, приблизится к репродукции, изображающей Дракона. Если захочет — сорвет ее со стены и уничтожит.
Ему не надо опасаться, что он привяжется к Рибе. Почувствовав, что в нем зарождается любовь к ней, он бросает Шерманов на съедение Дракону и, обретя душевное равновесие, вернется к Рибе успокоенный и обновленный, ничем не осложняя ровные, дружеские отношения с ней.
Долархайд позвонил девушке из аэровокзала. Ее еще не было дома. Наудачу набрал ее рабочий номер в Бэдер кемикэл. Он представил себе, как Риба в наброшенном на плечи плаще, идет к автобусной остановке и палочкой нащупывает впереди дорогу.
До фотолаборатории он доехал меньше, чем за пять минут — к вечеру поток транспорта на улицах заметно поредел.
На автобусной остановке ее не было. Он оставил машину в переулке позади здания Бэдер кемикэл ближе к тому подъезду, где находилась ее лаборатория. Только скажет ей, что приехал и подождет, пока она закончит работу. Потом отвезет ее домой. Он гордился своей новой силой, которая давала ему возможность выбора. Он спешил испробовать эту возможность.
Пока он будет ждать ее, можно закончить кое‑какие мелкие дела на работе.
В здании Бэдер кемикэл светилось лишь несколько окон.
Лаборатория Рибы закрыта. Над дверью не горит, как обычно, красная или зеленая лампочка. Вокруг темно. Он нажал на кнопку звонка. Никакого ответа.
Может быть, она сама звонила ему в кабинет и просила что‑нибудь передать?
В коридоре послышались шаги. Мимо опустевших лабораторий быстро шел управляющий Бэдер кемикэл мистер Дендридж с толстой кипой личных дел в руках.
Тонкая морщинка прорезалась на лбу Долархайда.
Дендридж вошел из крыла, занимаемого его компанией, и пересек автостоянку, направляясь в лабораторный корпус Гейтвей. Долархайд последовал за ним.
На стоянке были припаркованы два фургона и пять или шесть легковушек. Долархайд узнал «бьюик», принадлежавший менеджеру по кадрам Фиску. Что они все забыли здесь в такой поздний час?
Ночной смены в Гейтвей не было. Свет повсюду выключен. Пробираясь к себе, Долархайд ориентировался лишь по миганию красной лампочки в дальнем конце коридора у выхода. Его внимание привлекла матовая стеклянная дверь, за которой ярко горело электричество и слышались голоса. Долархайд разобрал голоса Дендриджа и Фиска.
Раздался дробный перестук каблуков. Сюда спешила секретарша Фиска, нагруженная бухгалтерскими книгами. Бигуди на голове прикрыты косынкой, обе руки заняты тяжелой ношей. Приблизившись к двери, она толкнула ее ногой.
Открыл ей Уилл Грэхем. Собственной персоной.
Долархайд замер, притаившись в темноте. Его оружие осталось в машине.
Стеклянная дверь захлопнулась.
Долархайд мотнулся прочь, бесшумно ступая по гладкому покрытию пола.
Оставшись у выхода, прижался лицом к прозрачному витражу и осмотрел двор. Он уловил движение на, стоянке. Возле одного из фургонов стоял человек и, подсвечивая себе фонариком, словно стряхивал что‑то с бокового зеркала. Он посыпал зеркало дактилоскопическим порошком!
Долархайд услышал шаги сзади. Скорее отсюда. Он нырнул за угол и скатился вниз по ступенькам. Ноги сами понесли его в котельную, расположенную в отдаленной части здания.
Там, в подвальном этаже, он встал на стол и дотянулся до высокого окна котельной, сделанного на уровне земли и выходившего в заросли кустарника. Перемахнул через подоконник и одним прыжком очутился возле зеленой изгороди, готовый сопротивляться до последнего или спасаться бегством.
Здесь все спокойно. Он поднялся на ноги, сунул руки в карманы и нарочито небрежным шагом перешел улицу, в то время как ему так хотелось дунуть отсюда без оглядки. Так, летя сломя голову по неосвещенным участкам тротуара, и ступая вразвалку, когда мимо проезжали машины, он обошел вокруг корпуса Бэдер кемикэл и Гейтвей.
Его фургон стоял на том же месте, где он его припарковал. Вокруг открытое пространство, следовательно, вероятность засады исключена. Он припустил по улице, влетел в кабину и схватил свою сумку.
Проверил пистолет. Обойма полная. Дослал патрон в патронник и положил пистолет на приборную доску. Сверху бросил маску.
Машина медленно отъехала от здания, и так же медленно свернула за угол — только бы не застрять на красный свет! — и смешалась с потоком немногочисленного в этот час транспорта.
Он хотел все взвесить. Случившееся было не просто осознать.
Значит, они все‑таки вышли на пленки. Грэхем догадался о них. Знает, где искать, но не знает, кого. Потому что, если бы он уже знал, кто ему нужен, зачем было поднимать личные дела сотрудников? А бухгалтерские книги причем? Ага, проверить табель. Выявить, кто отсутствовал и когда, а затем сопоставить с теми днями, когда наносил свои удары Дракон. Бесполезно, оба раза приходятся на выходные. За исключением Лаундса. Отсутствие кого‑то из персонала в канун этих выходных — вот что должно заинтересовать Грэхема.
Долархайд вывел машину на Линдберг‑бульвар, сопровождая цепь своих умозаключений энергичными взмахами руки. Пусть ищут отпечатки пальцев. Он не оставил им следов. Разве что пластиковая обложка пропуска в Бруклинском музее. В спешке он схватился за саму карточку, хоть и старался касаться только ее ребер.
И все же, судя по тому, что он сейчас увидел, они, вероятно, располагают его отпечатками. Иначе зачем тратить время на поиск следов, если их не с чем сопоставить? Они осматривали фургон. Жаль, он не успел заметить, интересуют ли их легковые машины.
Фургон! В нем он вывозил на кресле‑каталке Лаундса. Может быть, в Чикаго засекли фургон. С другой стороны, один он что ли приезжает в фургоне? Вон их тут сколько: и личные и служебные.
Э, нет. Грэхему доподлинно известно, что у него именно фургон. Известно, и все тут. Просто Грэхем знает. Знает. Этот сукин сын не человек, а настоящий монстр.
Что дальше? Снимут отпечатки пальцев у каждого, кто работает в компании, и выйдут на него. Если не сегодня, то завтра. Отныне его удел скрываться. Его фотографии расклеят повсюду: в полицейских участках, в почтовых отделениях с каждого щитка будет смотреть его лицо. Все рассыпалось в прах. Они уничтожили, они раздавили его.
— Риба! — позвал он вслух.
Она его уже не спасет. Страшное кольцо сжималось вокруг него, жалкого урода с заячьей губой…
— ЖАЛЕЕШЬ ТЕПЕРЬ, ЧТО ПРЕДАЛ МЕНЯ?
Голос Дракона утробно гремел у него внутри, где покоились остатки того, что когда‑то было картиной.
— Я не предавал! Я только хотел получить право выбора. Ты назвал меня…
— ОТДАЙ МНЕ ТО, ЧЕГО Я ХОЧУ, И Я СПАСУ ТЕБЯ.
— Нет! Я убегу.
— ОТДАЙ МНЕ ТО, ЧЕГО Я ХОЧУ, И ТЫ УСЛЫШИШЬ, КАК ТРЕЩИТ ХРЕБЕТ ГРЭХЕМА.
— Нет!
— РАДУЙСЯ ТЕПЕРЬ ТОМУ, ЧТО НАТВОРИЛ. МЫ СЕЙЧАС ОЧЕНЬ БЛИЗКО, И СНОВА МОЖЕМ СТАТЬ ОДНИМ ЦЕЛЫМ. ЧУВСТВУЕШЬ ЛИ ТЫ МЕНЯ? ГОВОРИ. ДА?
— Да.
— ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО В МОЕЙ ВЛАСТИ СПАСТИ ТЕБЯ. ЕСЛИ ПОПАДЕШЬСЯ, ТЕБЯ СГНОЯТ В ТАКОМ МЕСТЕ, ЧТО СМЕРТИ БУДЕШЬ РАД. ДАЙ МНЕ ТО, ЧЕГО Я ХОЧУ, И ТОГДА — СВОБОДА.
— Нет.
— ОНИ УБЬЮТ ТЕБЯ. ПРИСТРЕЛЯТ. ТЫ УМРЕШЬ В МУЧЕНИЯХ.
— Нет.
— ТЫ УМРЕШЬ, А ОНА БУДЕТ ТРАХАТЬСЯ С ДРУГИМИ. ПОЛУЧШЕ ТЕБЯ, МЕЖДУ ПРОЧИМ. СКАЗАТЬ, КАК ОНА БУДЕТ С НИМИ? ОНА БУДЕТ БРАТЬ В РОТ…
— Замолчи!
— ПРИТОРМОЗИ, ТОГДА НЕ БУДУ ГОВОРИТЬ.
Долархайд сбавил скорость.
— ХОРОШО. ДАЙ МНЕ ТО, ЧЕГО Я ХОЧУ, И ВСЕ ОБОЙДЕТСЯ. ДАЙ МНЕ ЭТО, И ПОЛУЧИШЬ ПРАВО ВЫБОРА.
НАВСЕГДА. НОРМАЛЬНОЙ СТАНЕТ ТВОЯ РЕЧЬ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ХОРОШО ГОВОРИЛ. ПРИТОРМОЗИ ЕЩЕ. ЗДЕСЬ. СТАНЦИЮ ТЕХОБСЛУЖИВАНИЯ ВИДИШЬ?
ПОЕЗЖАЙ ТУДА, Я ОБЪЯСНЮ ЗАЧЕМ…

Глава 45

Грэхем вышел из кабинета дирекции. Перед ним чернел уходящий вдаль коридор. На душе кошки скребли. Он понимал, что время уходит.
Крофорд анализировал сведения по каждому из трехста восьмидесяти служащих предприятий Гейтвей и Бэдер. Так быстро и досконально просеять гигантский объем информации кроме него не смог бы никто. Здесь он профессионал высшего класса. Но что толку? Они теряют время. Их появление здесь надолго в тайне не сохранишь.
Состав рабочей группы Крофорд свел до минимума. «Наша задача взять преступника, а не спугнуть его, — сказал он им. — Если удастся сейчас его вычислить, откроется возможность арестовать его не здесь. Поедем к нему домой».
В контакте с ФБР работала и полиция Сент‑Луиса. В обычной машине подъехали переодетые в гражданское лейтенант Фогель из отдела расследования убийств и еще один сержант оттуда же. Они привезли с собой «дата‑факс».
Считанные минуты ушли на то, чтобы подсоединить факс к служебному телефону Гейтвей, и прибор тут же начал передавать список служащих компании в отдел идентификации в Вашингтоне и одновременно в управлении автотранспорта штата Миссури.
В Вашингтоне каждую фамилию проверяли по картотеке отпечатков, не только уголовной, но и общегражданской. Для ускорения процедуры имена сотрудников, имеющих доступ к секретной информации и прошедших спецпроверку, были сразу сняты с подозрения.
Управление автотранспорта предоставит данные о наличии фургонов у персонала.
Лишь четырех человек из администрации решено было привлечь к этой работе: менеджера по кадрам Фиска, его секретаршу, Дендриджа от Бэдер кемикэл и главного бухгалтера гейтвейской фотолаборатории. Телефонами не пользовались. Полиция ходила по домам, собирая доверенных лиц на ночное совещание и с глазу на глаз объясняя, в чем дело. (Крофорд предупредил: «Прежде, чем все выкладывать, смотрите в оба. Вы должны четко понимать, с кем имеете дело. После того, как введете человека в курс, изолируйте его от телефона. Такими новостями любят делиться».)
Возлагались большие надежды на слепок челюсти, однако никому из четырех служащих конфигурация зубов знакомой не показалась.
Грэхем пристально вглядывался в длинный коридор, освещенный лишь красной лампочкой у выхода. Черт подери, он же чувствует, что они на правильном пути! Что еще не доработали?
Крофорд распорядился переправить сюда самолетом пострадавшую сотрудницу Бруклинского музея, как только врачи разрешат ей передвигаться. Возможно, мисс Харпер доставят уже к утру. Она будет сидеть поблизости от входа в здание в специальной полицейской машине, оборудованной для наблюдения. Рассмотрит всех, кто приходит на работу.
Если за ночь ничего не произойдет, ранним утром, задолго до начала рабочего дня, все следы операции должны быть ликвидированы. Грэхем не обманывал меня: у них в распоряжении самое большое сегодняшний день. Завтра слух о том, что на предприятии работают следователи, разнесется по всем коридорам Гейтвей кемикэл. Дракон явно настороже, а значит, малейший промах с их стороны заставит его скрыться.

Глава 46

Затянувшийся ужин с Ралфом Мэнди не преподнес неприятных сюрпризов. Все складывалось хорошо. Риба Макклейн знала, что сказать ему все равно когда‑нибудь придется, а откладывать на потом было не в ее стиле.
Ей показалось, Мэнди должен был догадаться, что предстоит объяснение, когда она настояла на том, что каждый сам платит за себя.
Разговор произошел в машине, когда он отвозил ее домой. Она сказала, что ей с ним было хорошо, но теперь у нее появился другой. И добавила, что никакой трагедии в этом не видит, а друзьями они могут остаться.
Конечно, его самолюбие было задето, но она понимала, что он испытал некоторое облегчение. Хорошо держится, подумалось ей.
У дома он не стал напрашиваться войти. Хотел только, чтобы она поцеловала его на прощанье, и она, с радостью согласилась. Он отпер ее дверь, отдал ключи от квартиры и подождал, пока она переступит порог и щелкнет замком.
Когда он повернулся, Долархайд выстрелил ему в горло. Потом еще дважды в сердце. Три выстрела, сделанные из пистолета с глушителем, прозвучали не громче отдаленного фырканья мотоцикла.
Долархайд без труда перетащил тело в кусты и бросил там.
Он видел прощальный поцелуй Рибы и Мэнди. Ревность кольнула его, но тут же бесследно исчезла. Человек, стоявший в эту минуту возле дома Рибы, как две капли походил на Долархайда, даже говорил его голосом. Еще бы, Дракон — непревзойденный актер. Он великолепно изображал Долархайда.
Риба умывалась на ночь, когда в дверь позвонили. Она подошла не сразу, а только после четырех долгих звонков. Взялась за цепочку, но снимать ее не стала.
— Кто там?
— Фрэнсис Долархайд.
Дверь с наброшенной цепочкой открылась шире.
— Повторите.
— Это я, Долархайд.
Она уже поняла, что это он. Сбросила цепочку.
Неожиданность она не любила.
— Мне показалось, ты говорил, что позвонишь. Разве не так?
— Я собирался позвонить, но это очень важно, — проговорил он и молниеносным движением прижал к ее лицу тряпку, смоченную хлороформом.
На улице было безлюдно. Темными провалами чернели окна домов. Он взял ее на руки и перенес к себе в машину. Из кустов торчали ноги Ралфа Мэнди, но Долархайду сейчас было не до этого.
Риба медленно приходила в себя. Она лежала на боку, щека терлась о пропыленную ковровую обшивку. В ушах стоял визг колес при переключении скоростей.
Она не может дотронуться до лица. От резкого движения больно заломило плечи. Ее руки от локтей до запястьев спеленаты чем‑то мягким. Таким же образом связаны ноги. Мокрая ткань закрывает рот.
Что.., что с ней? Она помнила, как впустила Долархайда, потом.., старалась увернуться от чего‑то неприятного, тошнотворного, а он мешал ей это сделать. О, Господи, в чем же дело? Мысли путались. К ней зашел Долархайд, потом в лицо ей ткнули омерзительную влажную тряпку, и она почувствовала, что задыхается. Она отчаянно сопротивлялась, но его сильные руки сжимали ее, словно тисками.
Они в машине Долархайда. Она узнавала его мотор по звуку. Ужас охватил ее. Инстинкт самосохранения твердил: «Замри!» Она едва справлялась с подступившей к горлу тошнотой, усиливавшейся от запаха бензина и паров хлороформа.
Голос Долархайда:
— Потерпи, осталось немного.
Она поняла, что они свернули. Машина катила по гравиевой дорожке, мелкие камешки, разлетаясь из‑под колес, ударялись в борта фургона.
Он сошел с ума. Какие страшные слова: сошел с ума!
Но что послужило толчком? Ралф Мэнди! Должно быть, он видел их обоих возле ее дома. Это разъярило его.
О, Боже! Нужно быстро взять себя в руки и продумать линию поведения. Однажды в институте Рейкера за ней охотился мужчина. Она притаилась как мышь, и он тогда не нашел ее. Правда он был слепой, как и она. Этот видит прекрасно, черт бы его побрал. Все равно у нее должны быть наготове самые нужные слова, тщательно продуманы ответы. Сейчас она полностью в его власти. Он уже давно мог бы с ней покончить. Какой ужас! Из‑за повязки, которая закрывает рот, нельзя ничего ему объяснить, нельзя его упросить, разжалобить. Он убьет, не дав сказать ни слова.
Нет, соберись! Думай. Ведь если он развяжет тебе рот, а ты начнешь мямлить, то прозеваешь единственный шанс. Убеди его, что если он откажется от своего намерения, ему не грозит разоблачение. Ты будешь молчать. Играй в беззащитность, непонимание. Если же ситуация вынудит к активным действиям, постарайся выбрать момент и ударить его по глазам.
Машина остановилась. Долархайд соскочил на землю. Открылась боковая дверца. Пахло травой, нагретыми шинами. Совсем рядом стрекотали кузнечики. Он снова был в машине.
Когда он дотронулся до нее, Риба не совладала с собой и в страхе отпрянула назад, непроизвольно вскрикнув. Мягкое похлопывание по плечу не только не успокоило ее, но вызвало истерические конвульсии. Он дал ей пощечину, и она затихла.
Она мычала в повязку, когда он нес ее, тяжело шагая по скату, ведущему от стоянки к дому. Она узнала эту дорогу. Он привез ее к себе домой. В какой комнате они находятся? Справа громко тикают часы. Ковровая дорожка, затем гладкий пол. Спальня, где они когда‑то занимались любовью. Она ощутила, как под ней пружинит постель, на которую он опустил ее. Хотела заговорить, но повязка мешала. Он оставил ее одну. Она прислушивалась к его удаляющимся шагам, шуму во дворе. Захлопнулась дверца машины.
Он возвратился в комнату. Поставил на пол какой‑то металлический предмет. Канистра!
По комнате распространился крепкий запах бензина.
— Риба!
Голос Долархайда звучал спокойно, как всегда. Чересчур спокойно.
— Риба, я не знаю, что сказать тебе… Мне было хорошо с тобой. Ты даже не догадываешься, на что я пошел ради тебя. Но я ошибался, этого не нужно было делать. Из‑за тебя я проявил слабость, и ты же сделала мне больно.
Она издала стон, повязка мешала ей говорить.
— Если я развяжу тебя и позволю сесть, ты обещаешь делать все, что я скажу? И без глупостей. О побеге и не думай. От меня не убежишь.
Обещаешь подчиняться мне?
Она кивнула, повернув голову в том направлении, откуда доносился голос.
Кожи ее коснулась холодная сталь. Он разрезал ножом веревки, стягивающие ей руки, затем освободил от пут ноги. Развязал рот. Она опасливо приподнялась, медленно села на постели. Каждое слово, которое она сейчас произнесет, должно быть тщательно взвешено.
— Ди, — сказала она, — я не знала, что ты так сильно любишь меня. Это очень приятно, но ты меня так напугал.
Молчание. Но она знала, что он здесь.
— Ди, зачем ты обращаешь внимание на этого старого болвана Ралфа Мэнди? Признайся, ты видел его возле моего дома? Да? Ты не поверишь, но я как раз говорила ему, что не хочу его больше видеть. Потому что я хочу встречаться только с тобой. Он больше не придет ко мне.
— Разумеется. Он мертв. Думаю, последние минуты его жизни были не самыми приятными.
Сочиняет. Дай Бог, чтобы это было плодом больного воображения.
— Я никогда не хотела сделать тебе больно, Ди. Никогда. Давай снова будем вместе, будем заниматься любовью. Выбрось глупости из головы, забудем об этом…
Он не дал ей договорить.
— Помолчи, Риба. Я должен сообщить тебе очень важную вещь. Это серьезно. Мои десять заповедей. Моя Нагорная проповедь. Поняла?
— Да, конечно, я…
— Я сказал, помолчи, Риба. Слышала ли ты, что не так давно в Бирмингеме и Атланте случились необыкновенные события? Знаешь, о чем идет речь?
Она покачала головой.
— О них сообщили в газетах и по телевидению. Две группы людей, две семьи — Лидсы и Джекоби — перешли на другой уровень существования. Полиция считает, что это ординарное убийство. Уразумела?
С ее губ чуть было не слетело «нет», как вдруг жуткая истина открылась ей, и она кивнула, точно во сне.
— Ты должна помнить, как называли в газетах Существо, посетившее Лидсов и Джекоби. Говори!
— Зубастый…
Мускулистая рука закрыла ей рот.
— Хорошо подумай, прежде чем сказать.
— Какой‑то Дракон… Красный?
Она чувствовала на коже его дыхание.
— ДРАКОН — ЭТО Я.
Она отпрянула, испуганная рокочущим, утробным басом, и ударилась затылком о спинку кровати.
— Дракон хочет тебя, Риба. Он давно требует твоей крови. Я не собирался отдавать тебя ему. Ради твоего спасения я сегодня совершил одну вещь. И был не прав.
Слава Богу, она слышит голос Долархайда. С ним она может говорить.
— Умоляю тебя, ради всего святого, не отдавай ему меня. Не отдавай! Спаси меня от него. Ты ведь знаешь, что я только твоя. Я хочу быть твоей. Ведь я же нравлюсь тебе, я знаю.
— Окончательно я еще не решил. Может статься, я не смогу воспротивиться ему. Не знаю. Сначала я посмотрю, оправдаешь ли ты мое доверие.
— Я сделаю все, что ты скажешь, Ди. Только не пугай меня больше, а то у меня ничего не выйдет.
— Поднимайся, Риба. Встань возле кровати. Так. Ты представляешь, где ты?
Она поспешила кивнуть.
— И расположение комнат в доме тебе известно, не так ли? Ты расхаживала по дому, пока я спал.
— Когда это?
— Не прикидывайся дурочкой. Когда ты провела у меня ночь. Ты бродила по комнатам и обнаружила странный предмет. Ты взяла этот предмет, чтобы кому‑то показать? Не отпирайся, Риба.
— Я просто выходила на улицу, когда ты спал. Подышать воздухом — только и всего. Клянусь тебе.
— Помнишь, как идти к входной двери?
Она кивнула.
— Риба, протяни мне руки, положи их вот сюда, ко мне на грудь.
Дотянуться бы до его глаз!
Большим и указательным пальцами он прихватил ее за горло.
— Без глупостей. Ты только подумаешь выкинуть какой‑нибудь фокус, а я тебя уже придушу. Пикнуть не успеешь. Давай сюда руку. Чувствуешь ключ на цепочке? Сними его. Потяни через голову. Осторожнее! А теперь посмотрим, можно ли положиться на тебя. Пойди запри входную дверь, а ключ принеси мне сюда. Давай, иди. Я жду здесь. Не пытайся бежать, я тебя все равно догоню.
Она шла, сжимая в руке ключ.
Цепочка ударяла ее по ногам. Идти на ощупь по едва знакомому месту, да еще в туфлях на высоких каблуках, было трудно. Но она не сбросила туфли. Помогало тиканье часов.
Ковровая дорожка, гладкий пол, снова ковер. Изгиб дивана. Здесь поворот.
Как поступить? Что вернее? Потянуть время, заигрывая с ним, одурачить его или бежать? А те, другие, которых он убивал, они тоже хитрили, оттягивали время? Она набрала полную грудь воздуха, от этого пошла кругом голова. Ну‑ка прекрати! Ты должна быть сильной. Слабость означает верную смерть.
Все будет зависеть от того, открыта ли дверь на улицу. Это первое. Второе — установить, где он находится в эту минуту.
— Я правильно иду? — спросила она, и без этого зная, что не ошибается. Ей требовалось, чтобы он подал голос.
— Еще пять шагов.
Понятно, он в спальне.
Свежий ветер обдал ее разгоряченное лицо. Дверь оказалась полуоткрытой. Она приладила ключ в замочную скважину под ручкой. С наружной стороны двери.
Теперь быстро шагнуть через порог, бесшумно закрыть за собой дверь и повернуть ключ. Она понеслась по скату дорожки, лихорадочно припоминая, что должно находиться вокруг, и где стоит его машина. Как не хватало Рибе сейчас ее палочки‑выручалочки. Наткнулась на какую‑то преграду. Кусты! Бегом, бегом! «Помогите, помогите!», — закричала она, услышав гудок автомобиля. Значит, там и проходит трасса. Скорее туда. Задохнувшись от стремительного бега, она перешла на шаг, вынужденная делать резкие зигзаги в сторону, когда ощущала под ногами траву вместо гравия.
Сзади раздался топот. Она нагнулась, подобрала горсть камней и, подпустив своего мучителя на близкое расстояние, с силой швырнула камни ему в лицо, целясь в глаза. Она слышала, как они обо что‑то стукнулись.
Резкий толчок в плечо сбил ее с ног. Безжалостная рука вцепилась в подбородок, сдавила горло так, что вздулись вены. Она пыталась садануть его каблуком, но только ушибла голень и провалилась в забытье.

Глава 47

Спустя два часа перед Крофордом лежал список служащих компании — мужчин в возрасте от двадцати до пятидесяти, белых, владельцев автофургонов. Список насчитывал двадцать шесть человек.
В управлении автотранспорта штата Миссури но водительским удостоверениям установили цвет волос, но Крофорд не возлагал больших надежд на этот показатель. Преступник мог использовать парик.
Секретарша Фиска, мисс Трилман, сделала копии списка для каждого из присутствующих.
Лейтенант Фогель дочитывал свой экземпляр, когда зазвонил телефон. Фогель коротко переговорил с дежурным полицейского отделения и повесил трубку.
— Мистер Крофорд… Джек! Только что обнаружен труп некоего Ралфа Мэнди. Белый, тридцати восьми лет, огнестрельная рана. Тело найдено в университетском городке, это в центре города, недалеко он университета имени Вашингтона, возле дома женщины по имени Риба Макклейн.
Соседи сказали, что она работает в Бэдер кемикэл. Дверь не заперта, хозяйки нет дома.
— Дендридж!
Кто такая? — осведомился Крофорд.
— Работает в лаборатории фотореактивов. Она, между прочим, слепая. Родом откуда‑то из Колорадо.
— Имя Ралф Мэнди вам что‑нибудь говорит?
— Мэнди? — переспросил Дендридж. — Рэнди Мэнди есть.
— Ралф Мэнди. Такой у вас работает?
Беглая проверка показала, что Ралф Мэнди в списках сотрудников не значится.
— Случайное совпадение? — предположил лейтенант Фогель.
— Не исключено, — отозвался Крофорд.
— Надеюсь, с Рибой ничего не случилось, — добавила мисс Трилман.
— Вы знаете ее? — вскинулся Грэхем.
— Разговаривала несколько раз.
— А Мэнди?
— Нет, его я не знаю. Единственный мужчина, с которым я вообще ее видела, — мистер Долархайд. Он подвозил ее в своем фургоне.
— Вы сказали, что у мистера Долархайда есть фургон?
Какого цвета?
— Насколько я помню, темно‑коричневый. Или черный.
— Где работает мистер Долархайд? — спросил Крофорд.
Ему ответил Фиск:
— Он у нас возглавляет отдел проявления.
— Где его кабинет?
— Прямо по коридору.
Крофорд хотел что‑то сказать Грэхему, но тот уже бежал по коридору.
Кабинет Долархайда был заперт. Помог запасной ключ, полученный в службе эксплуатации здания.
Первым вошел Грэхем и включил свет. Его цепкий взгляд в одно мгновение обшарил комнату. В помещении царил идеальный порядок. Ничего, свидетельствующего о личных пристрастиях хозяина. На книжной полке только специальная литература.
Настольная лампа укреплена слева от кресла. Значит, он правша. Эх, найти бы отпечаток большого пальца левой руки этого правши!
— Посмотрим настольный блокнот, — обратился он к Крофорду, еще стоявшему в коридоре. — По идее он должен прижимать его именно большим пальцем левой руки.
Они начали один за другим выдвигать ящики стола, и тут внимание Грэхема приковал перекидной календарь. Он полистал исписанные странички назад, до субботы, двадцать восьмого июня, даты убийства Джекоби.
Четверг и пятница накануне этой субботы оказались незаполненными.
Тогда он принялся переворачивать листки, пока не дошел до последней субботы июля. Четверг и пятница накануне этого дня также предстали девственно чистыми страницами.
Зато в среду была сделана следующая надпись: «AM 552 3.45 — 6.15.» Грэхем списал цифры.
— Хочу выяснить, что это за рейс.
— Я сам займусь проверкой, а ты тут действуй, — сказал Крофорд, направляясь к телефону в коридоре.
На дне одного из ящиков Грэхем обнаружил тюбик специального клеющего вещества для закрепления зубных протезов. Он внимательно осматривал находку, когда Крофорд крикнул ему из коридора:
— Уилл, это рейс в Атланту. Поехали брать его.

Глава 48

Риба пришла в себя от того, что по ее лицу, волосам текла холодная вода. В голове шумело.
Она лежала на чем‑то твердом, слегка покатом. Попробовала повернуть голову. Под ней деревянная скамейка. На лице мокрое полотенце.
— С тобой все в порядке, Риба? — по‑прежнему невозмутимо поинтересовался Долархайд. Звук его голоса заставил девушку содрогнуться: «Бр‑р‑р!» — Дыши глубже.
Молчание длилось с минуту.
— Можешь встать на ноги? Попробуй.
Девушка держалась на ногах только с его помощью. Желудок бунтовал. Она с трудом подавила спазм рвоты. Он терпеливо ждал.
— Сейчас поднимемся по дорожке к дому. Ты представляешь, где мы находимся?
Она молча кивнула.
— Вынь ключ из двери, Риба. Зайди в дом. Поверни ключ в замке изнутри. Теперь повесь его мне на шею. Так. Сейчас проверим, как заперта дверь.
Она слышала, что он подергал за ручку.
— Хорошо заперта. Пойдем в спальню. Ты знаешь дорогу.
Она споткнулась. Колени подкосились. Он подхватил ее, приподнял за руки и довел до спальни.
— Садись в это кресло.
Она повиновалась.
— ОТДАЙ ЕЕ МНЕ НЕМЕДЛЕННО!
Она попыталась было вскочить. Большие руки, опустившиеся ей на плечи, придавили ее к сиденью.
— Сиди смирно, иначе я не удержу Его.
Способность думать медленно возвращалась к ней.
— Постарайся, прошу тебя, — молила она.
— Риба, со мной все кончено.
Он встал, загремел чем‑то. Запах бензина усилился.
— Дай руку, Риба. Потрогай это. Нет, не бери. Только дотронься.
Она коснулась гладкой поверхности металла. Сдвоенное дуло, точно стальные ноздри, отполированные внутри.
— Винтовка, Риба. Крупнокалиберная, двенадцать миллиметров. Знаешь, что останется от человека, если выстрелить из нее?
Она опустила голову.
— Опусти руку, Риба.
Леденящее дуло уперлось во впадинку на ее шее.
— Я хотел верить тебе, Риба. Я так хотел тебе верить. — В голосе его звучали слезы. — Мне было хорошо с тобой.
Он плакал.
— Но и мне тоже было с тобой хорошо, Ди. Прошу тебя, не причиняй мне зла.
— Говорю тебе, со мной все кончено. Но я не могу оставить ему тебя. Ты не можешь себе представить, что Он сделает с тобой.
Теперь он громко рыдал.
— Он искусает тебя до смерти. Ты уйдешь вместе со мной.
Она услышала, как он чиркнул спичкой. До нее донесся резкий запах серы, и тут же раздалось слабое потрескивание пламени. Комната наполнялась дымом. Волна жара надвигалась на нее из противоположного конца комнаты. Больше всего на свете она боялась пожара. И пожар настиг ее. Пусть будет все, что угодно, только не гибель в огне. Пусть он убьет ее сразу, первым же выстрелом. Ноги ее напряглись, она была готова вскочить, бежать, но куда?
Рыдания душили его.
— Нет, Риба, я не могу видеть, как тебя пожирает огонь.
Она почувствовала, что он отвел дуло от ее горла.
Выстрел прогремел из обоих стволов одновременно в ту секунду, когда она рванулась с кресла.
Ее оглушило выстрелом, и первой ее мыслью было, что он стрелял в нее и что она умерла. Где‑то рядом с глухим ударом обрушилось на пол тело. Она не столько услышала этот удар, сколько ощутила его.
В комнате было уже не продохнуть от дыма. Хищное потрескивание пламени окружало ее со всех сторон. Огонь! Огонь привел ее в чувство, заставил действовать. Жаркая волна обожгла лицо и руки. Выбраться из дому во что бы то ни стало!
Она выпрямилась и тут же, задохнувшись, ударилась о спинку кровати.
Их учили, что в случае пожара нужно пригибаться как можно ниже и ни в коем случае не метаться в панике, не бежать, иначе споткнешься, упадешь, и — конец.
Она заперта. Заперта! Согнувшись в три погибели, стараясь не делать глубоких вдохов, она двигалась по комнате, то и дело ощупывая пальцами пол. И вдруг ее словно током ударило. Она переступила через его ноги! Протянула руку и зажала в кулаке прядь его волос, а ниже, там, где должно быть лицо, ее ладонь погрузилась в страшное месиво, раздробленные обломки костей оцарапали ей кожу. Между пальцами перетекала омерзительная студенистая масса — остатки выбитого глаза.
Цепочка с ключом у него на шее. Теперь нужно спешить. Чуть расставив ноги, чтобы не потерять равновесие, она обеими руками изо всей силы рванула цепочку на себя. Цепочка не выдержала. Риба повалилась назад. Тяжело поднявшись, она повертела головой, чувствуя себя совершенно потерявшей. Оме перестала ориентироваться в комнате. В какую сторону теперь пробираться к выходу? Прислушалась… В ушах еще стоял звон от выстрела. Треск пламени заглушал остальные звуки. Она протянула руки и уперлась в спинку кровати. Это что изголовье? Наступила на труп. Напрягла слух…
Спасительный бой часов положил конец ее сомнениям. Бон‑н — бон‑н! Часы били в гостиной. Значит, нужно взять вправо.
Горло першило от дыма, кашель сотрясал все тело. А часы все продолжали отбивать удары. Бон‑н — бон‑н! Она уперлась в дверь, принялась лихорадочно шарить перед собой руками в поисках ручки. Вот она! Прямо под ней — замочная скважина. Только бы не выронить ключ! Замок щелкнул. Она одним рывком распахнула дверь. Воздух! Чистый воздух! Она побежала по дорожке, но не устояв на ногах, рухнула в траву. Сразу подняться не смогла и поползла. Только бы не останавливаться.
Не вставая с колен, хлопнула в ладоши, чтобы уловить эхо, идущее от дома. Поняв, наконец, в какой стороне находится дом, она поползла в противоположную сторону, обдирая кожу на локтях, но не переставая двигаться вперед. Собралась с силами, встала и пустилась бегом.

Глава 49

Найти дом Фрэнсиса Долархайда оказалось нелегко. На работе вместо адреса значился номер его почтового ящика в Сент‑Чарлз.
Даже шерифу Сент‑Чарлза пришлось поднять карты техобслуживания компании электросетей, чтобы уточнить местонахождение дома.
Группа захвата из полиции Сент‑Луиса в сопровождении сотрудников аппарата шерифа перебралась на противоположный берег реки, и теперь колонна автомобилей неслась по девяносто четвертой магистрали. В головной машине рядом с Грэхемом сидел помощник шерифа и показывал дорогу. Между ними, то и дело приподнимаясь с заднего сиденья, просовывал голову Крофорд. Транспорта здесь, в северной оконечности Сент‑Чарлза, было немного. За все время им попались «пикап», набитый школьниками, автобус «грейхаунд» и автоприцеп.
Выехав за северную черту города, они увидели далекое зарево.
— Вот он! — указал в направлении зарева помощник шерифа. — Там его дом.
Грэхем выжал сцепление и погнал машину навстречу ярко полыхавшему пламени.
Крофорд щелкнул пальцами, требуя микрофон.
— Всем постам! Дом объекта горит. Усилить наблюдение за выходами из дома и подъездами к нему. Он, возможно, попытается скрыться. Алло, шериф, если вы не возражаете, мы блокируем дорогу на этом участке.
Колонна полицейских машин выехала в плотную завесу дыма, стелившегося над полями на юго‑востоке.
— Сюда, — подсказал помощник шерифа, — здесь подъездная дорожка к дому.
На фоне пылающих стен выделялась фигура женщины, протягивавшей к ним руки.
Внезапно недра горящего дома сотряс мощный взрыв. Огонь вспыхнул с новой силой. Высокий столб пламени взметнулся в рассветное небо, разбрасывая во все стороны занявшиеся огнем стропила, обломки оконных рам. Взрывной волной перевернуло полыхавший фургон. Сумрак расцветили горящие контуры деревьев. Дрожь взрыва сотрясла землю, докатилась до полицейских машин, стоявших в отдалении.
Женщина упала на землю лицом вниз. Крофорд, Грэхем, помощники шерифа выскочили из машин и побежали к ней, пригибаясь под градом осыпавших дорогу искр. За ними короткими перебежками с оружием наперевес двигались к дому полицейские.
Крофорд бережно поддерживал Рибу, которую поднял с земли помощник шерифа. Он провел ладонью по дымящимся, обгоревшим волосам девушки, взял ее руки в свои.
— Где Фрэнсис Долархайд?
Он ободряюще гладил ее по плечам.
— Там, — проговорила она, показывая грязной рукой туда, откуда накатывала на них жаркая, удушливая волна. — Он погиб там.
Рука девушки бессильно упала.
— Откуда вы знаете?
Крофорд пристально всматривался в незрячие глаза.
— Я была с ним.
— Расскажите мне все, прошу вас.
— Он выстрелил себе в лицо. Я знаю, я трогала его рукой. Он поджег дом, и выстрелил себе в лицо. Я трогала его рукой. Он лежал на полу и я трогала его рукой. Можно мне сесть?
— Конечно, — ответил Крофорд.
Он устроился с ней на заднем сиденье полицейской машины. Обнял ее и дал выплакаться.
Грэхем стоял на дороге, не отрывая взгляда от пожарища, пока не начало саднить разгоряченное лицо.
Шлейф дыма, высоко поднятый ветром, растворялся в небе.

Глава 50

Утром подул теплый и влажный ветер. Он разогнал туман над обугленными развалинами, на месте которых еще недавно стоял старинный дом. Тонкий слой копоти покрыл окрестные поля.
Первые капли дождя с шипением падали на дымящиеся уголья.
Перед домом стояли лицом к ветру Грэхем и начальник отдела взрывчатых веществ ФБР С.Ф. Эйнсворт. Эйнсворт разливал кофе из термоса.
Эйнсворта передернуло, когда местный командир пожарников принялся шарить палкой среди обгорелых развалин дома.
— Славу Богу, что для него там жарковато, — процедил он сквозь зубы.
Со здешними представителями власти Эйнсворт держался подчеркнуто корректно. С Грэхемом он был откровенен.
— Я замучаюсь с ними. Ты же понимаешь, какая навозная куча останется от места преступления после того, как всем этим констеблям и помощникам шерифов надоест возиться там с умным видом.
Пока не прибыла из Вашингтона любимая Эйнсвортом специальная машина, оборудованная приборами для исследования места взрыва, ему пришлось довольствоваться тем, что удалось доставить самолетом. Из багажника полицейской машины были извлечены асбестовые бахилы, комбинезон и защитное белье.
— Уилл, расскажи мне, как произошел взрыв.
— Вспыхнул яркий сноп света, затем погас. В глубине дома стало темнее. В воздух полетели куски кровли, балки, оконные рамы. Все это попадало вокруг. Была сильная ударная волна, потом задул ветер. Он все время менял направление: то как будто рвался из очага пожара, а то, наоборот, тянул туда. Думаю, ветер в конце концов и загасил пламя.
— Когда подул ветер, огонь хорошо горел?
— Да, он вырывался на крышу сквозь окна верхнего и нижнего этажей. Даже деревья занялись.
Эйнсворт подрядил двух пожарных держать наготове шланги, третий же, в асбестовом костюме, стоял рядом с подъемником на случай, если остатки разрушенного здания обвалятся на Эйнсворта.
Он расчистил ступеньки, ведущие в подвал, черная ниша которого зияла под открытым небом, и спустился в скопище обугленных досок. Человек может выдержать на пышущем жаром пепелище лишь несколько минут кряду. Эйнсворт входил туда восемь раз.
Находкой, увенчавшей его усилия, оказался искореженный кусок металла, доставивший Эйнсворту огромное удовлетворение.
Побагровевшее лицо Эйнсворта лоснилось от пота. Он сбросил защитную одежду и, накинув на плечи плащ пожарника, прислонился к радиатору полицейской машины.
Кусок металла он положил на землю и сдул с него слой пепла.
— Динамит, — пояснил он Грэхему. — Видишь этот рисунок наподобие лапчатых листьев папортника на поверхности металла? Эта штука похожа на обломок портативного несгораемого сейфа. Скорее всего, так оно и есть. В нем хранили динамит.
Я думаю, сам взрыв произошел не в подвале. Взгляни, как обломалось дерево в том месте, где по нему ударило мраморной доской стола. Взрывом куски разметало в стороны. Вероятно, громыхнуло на первом этаже. Причем, динамит находился в каком‑то контейнере, на время предохранявшем его от возгорания.
— Думаешь, останки сохранились?
— Если и есть, то самый минимум, но всегда что‑то, да находится. Не беспокойся, я его достану оттуда и вручу тебе в пакетике.

Снотворное наконец подействовало, и с рассветом Риба Макклейн уснула в палате госпиталя Де Пол. Она никак не хотела отпускать от себя сотрудницу полиции. Несколько раз за утро девушка просыпалась и нащупывала руку своей сиделки.
Когда она попросила принести ей чего‑нибудь поесть, завтрак в палату больной доставил Грэхем.
Как вести себя с ней?
Он знал по опыту, что иным легче, если держишься с ними официально и отстраненно. Но с этой девушкой, ему кажется, вести себя нужно не так.
Он представился.
— Вы знаете его? — спросила Риба женщину‑полицейского. Грэхем передал свое служебное удостоверение коллеге, которой оно вовсе не требовалось.
— Я знаю, что он работает в ФБР, мисс Макклейн.
Кончилось тем, что Риба сама рассказала ему все. О том, что было между нею и Долархайдом. Горло у нее саднило, и она часто замолкала, посасывая кусочки колотого льда.
Он задал ей неизбежные в таких случаях неприятные вопросы. Она держалась молодцом. Всего один раз торопливо махнула рукой, чтобы он вышел за дверь, и сиделка едва успела поднести таз. Завтрак оказался ей не впрок.
Когда он вошел в палату через десять минут, ее побледневшее лицо было чисто вымыто и сияло свежестью.
Он закончил записывать ее показания и закрыл свой блокнот.
Больше не буду мучить вас. Мне бы хотелось навестить вас просто так, без всяких дел. Поприветствовать и узнать, как вы.
— Еще бы. Такая красотка…
Впервые за все время он увидел слезы у нее на глазах и все понял.
— Извините нас, коллега, — обратился он к сотруднице полиции. — Я бы хотел остаться наедине с мисс Макклейн.
Он погладил руку Рибы.
— Послушай, что я тебе скажу. Долархайд, конечно, был не в себе, но с тобой‑то все в порядке. Ты сама говорила, что с тобой он был добр и заботлив. Я верю, что так оно и было на самом деле. Ты разбудила человеческие чувства, которые еще оставались в нем. Понимаешь?
На тебя у него рука не поднялась. Он не мог видеть, как ты умрешь. Специалисты, которые занимаются подобными отклонениями, считают, что какое‑то время он пытался остановить себя. Почему? Да потому, что у него появилась ты. Ты спасла, вероятно, не одну человеческую жизнь. И запомни, пожалуйста: к тебе тянулся не какой‑то жалкий псих, а мужчина, исковерканный своим безумием. Так что с тобой, девочка, все в полном порядке. Если ты будешь думать, что в тебе есть изъян, то ты просто идиотка, вот что я тебе скажу. Я забегу навестить тебя денька через два. У меня полно работы с расследованием, да и самому нужна передышка.
Будь умницей.
Постарайся к моему приходят привести в порядок волосы.
Она покачала, головой и помахала ему на прощанье. Ему показалось, что си удалось выдавить улыбку.
Грэхем позвонил Молли из отделения ФБР в Сент‑Луисе. К телефону подошел дед маленького Уилла.
— Это Уилл Грэхем, мамочка, — сказал он в сторону. — Здравствуйте, мистер Грэхем.
Дед и бабка мальчика называли его только «мистер Грэхем».
— Мамочка первая услышала, что он убит! Она как раз смотрела по телевизору Донахью, а тут передачу прервали и передали экстренное сообщение. Вам чертовски повезло, что не пришлось ловить его. Да и нам, налогоплательщикам, не оплачивать больше эти бесконечные расследования. Скажите, ©н что, на самом деле белый?
— Да, сэр. Блондин скандинавского типа.
Дед и бабка Уилла были родом из Скандинавии.
— Позовите, пожалуйста, Молли.
— Вы что, уже собираетесь возвращаться во Флориду?
— Скоро. Медли дома?
— Мамочка, он хочет поговорить с Молли. Она в ванной, мистер Грэхем. Вы только посмотрите, этот мальчишка второй раз уплетает завтрак. Вот что значит кататься верхом на свежем воздухе. Вы не узнаете этого сорванца, мистер Грэхем. Держу пари, он набрал у нас десять фунтов, не меньше. А, вот и она.
— Привет, желанная.
— У тебя хорошие новости, да?
— Похоже на то.
— Я в это время была в саду. Выходит мамуля и говорит мне: «Иди скорее, передают по телевизору!» Когда это стало известно?
— Ночью.
— Почему ты не позвонил мае сразу?
— Было поздно. Все, наверно, спали.
— Нет, мамуля смотрела Джонни Карсона. Не могу передать тебе, Уилл, как я рада, что тебе не пришлось самому ловить его.
— Мне вроется еще немного задержаться тут.
— Дня четыре?
— Пока не знаю. Может, и меньше. Я хочу видеть тебя, детка.
— Я тоже же, когда ты освободился.
— Сегодня среда. К пятнице хорошо бы…
— Ой, Уилл, мамуля на следующей неделе собирает всех тетей и дядей Уилла из Сиэтла, и…
— К черту веек! И вообще, что еще за «мамуля»?
— Когда Уилли был совсем крошка и как следует не выговаривал…
— Поедем домой вместе.
— Уилл, я думала ты приедешь к нам. Пойми, они так давно не видели мальчика!
— Приезжай одна. Оставь парня у них. Через неделю твоя бывшая свекровь посадит его в самолет. И знаешь что.., давай махнем в Новый Орлеан? Там есть одно местечко, называется…
— Ничего не получится. Я тут решила подработать в магазине. Неполный день, конечно, но все равно должна предупредить их заранее.
— Молли, говори прямо, что случилось?
— Ничего. Ничего особенного. Мне так грустно, Уилл. Ты знаешь, я приезжала сюда после смерти отца Уилли. — Она всегда говорила о своем первом муже именно так, «отец Уилли», не называя его по имени. — Мы собрались тут, и это помогло преодолеть мне горе. Вот и сейчас: мы собрались, и это…
— Есть небольшая разница: я пока еще не умер.
— Не будь таким.
— Каким?
— Сумасшедшим.
Грэхем на мгновение прикрыл глаза.
— Алло! Алло!
— Нет, Молли, я не сумасшедший. Поступай, как считаешь нужным.
Я позвоню тебе, когда у меня что‑нибудь прояснится.
— Почему бы тебе не приехать к нам?
— Это невозможно.
— Но почему? Места здесь достаточно. И мамуля будет…
— Молли, ты прекрасно знаешь, они меня не любят, и знаешь, почему. Они смотрят на меня, а сами думают о…
— Это неправда. Ты к ним несправедлив.
Грэхем почувствовал, как его охватывает усталость.
— О'кей. Если тебя это не устраивает, тогда пускай они просто старые маразматики, от которых меня тошнит. Это тебе понятно?
— Прошу тебя, не говори так.
— Им нужен мальчик. Вполне возможно, к тебе тоже неплохо относятся. По‑видимому, так оно и есть. Но нужен им только мальчик. Тебя они тоже заберут у меня. А вот я им совсем ни к чему, но мне на это глубоко наплавать. Потому что мне нужна ты. Во Флориде. Уилли тоже, когда ему надоест возиться со своими пони.
Тебе нужно выспаться. У тебя нервы не в порядке. Не думаю. В общем, позвоню, как только у меня появятся новости.
— Непременно, — сказала она и повесила трубку.
— Бред, — пробормотал Грэхем, — полный бред.
В дверь просунулся Крофорд.
— Если я не ошибаюсь, ты тут что‑то сказал насчет бреда?
— Не ошибаешься.
— Не вешай нос. Звонил Эйнсворт с объекта. У него есть кое‑что для тебя. Просит, чтобы мы сами приехали. Надо утрясти проблемы с местной полицией.

Глава 51

Когда Грэхем с Крофордом подъехали к почерневшим развалинам дома, Эйнсворт был занят тем, что аккуратно ссыпал пепел в жестяные банки.
Весь в саже и копоти, Эйнсворт походил на трубочиста. Возле уха у него набухал волдырь от ожога. В разрушенном подвале в данный момент работал агент по особым поручениям Янович из отдела взрывчатых веществ.
Высокий, долговязый тип суетился возле покрытого грязью «олдсмобиля», перегородившего подъездную дорожку к дому. Он пошел навстречу прибывшим.
— Вы Крофорд?
— Да, это я.
— Роберт Л. Дьюлейни, коронер. Я должен приступить к исполнению своих обязанностей.
Он продемонстрировал им карточку с надписью «Голосуйте за Роберта Л. Дьюлейнти».
Крофорд выжидательно молчал.
— Ваш сотрудник располагает вещественными доказательствами, которые отказывается передать мне. Он заставил меня прождать целый час.
— Извините за причиненные вам неудобства, мистер Дьюлейни. Он действовал по моему приказу. Я все выясню. Посидите пока в машине.
Не обращая внимания на слова Крофорда, Дьюлейни потащился за ними.
— Мистер Дьюлейни, подождите, пожалуйста, в машине, — не терпящим возражений голосом бросил Крофорд через плечо.
Начальник отдела взрывчатых веществ Эйнсворт приветствовал их белозубой улыбкой, сиявшей на чумазом лице. Все утро он просеивал пепел.
— Как начальнику отдела, мне доставляет особое удовольствие… — в самых изысканных выражениях начал он, выбираясь из преисподней.
— Знаем, знаем, шеф, — заверил его Янович, — опустить копье, обагренное кровью противника.
— Молчать в строю, краснокожий Янович!
Доставить сюда интересующие нас предметы!
Он бросил подчиненному ключи от машины.
Из багажника фэбээровского седана появилась на свет длинная картонная коробка. В ней лежал привязанный к днищу проволокой обрез винтовки с обгоревшим прикладом и покореженными стволами. В другой коробке, поменьше, находился почерневший пистолет.
— Пистолет сохранился лучше, — заметил Эйнсворт. — Ребята из отдела баллистики еще поработают с ним. Давай, Янович, приступай к главному.
Эйнсворт принял у своего агента три пластиковых мешочка.
— Равнение на середину, Грэхем!
На мгновение лицо Эйнсворта приобрело непривычно серьезное выражение. Церемония передачи вещественных доказательств походила на древний ритуал, а Грэхем ощущал себя первобытным охотником, которому должны смазать лоб кровью жертвенных животных.
Эйнсворт протянул Грэхему свою добычу.
В одном пакете была часть обгоревшего тазобедренного сустава дюймов пяти длиной. Это оказалась головка бедра. В другом — наручные часы. В третьем пакете находилось главное — зубной протез. От зубного протеза осталась только половина, но именно в ней сохранился характерный боковой резец, крепившийся на штифте.
Грэхему лезли в голову какие‑то глупости, вроде «Большое вам спасибо».
Странное оцепенение охватило Грэхема, и на несколько секунд сознание его отключилось. Когда он пришел в себя, голос Эйнсворта доносился, словно из туманной дали:
— ..Настоящий музейный экспонат, — рассказывал Эйнсворт. — Так что, Джек, мы должны теперь отдать все это местным деятелям?
— Вообще‑то, да. Здесь есть неплохие специалисты. Попробуем пригласить их, пусть сделают слепки при нас, а оригинал мы оставим себе.
Фэбээровцы направились к машине старшего следователя Сент‑Луиса.
Грэхем остался наедине с домом. Он слушал, как завывает ветер в трубах. Хорошо бы Блум приехал в логово Дракона как только понравится. Он должен приехать…
Грэхему хотелось представить себе, каким был Долархайд. Доискаться до самых корней происшедшей здесь трагедии, узнать, что вызвало к жизни Красного Дракона. Но пока с него хватит. Пока.
Пересмешник опустился на кончик трубы и завел свою трель.
Грэхем посвистел в ответ.
Он возвращался домой.

Глава 52

Грэхем не смог сдержать счастливой улыбки, когда огромный лайнер взмыл в небо, унося его прочь из Сент‑Луиса. Самолет лег курсом на юг, навстречу солнцу, а затем круто взял на восток. Домой!
Дома его ждут Молли с Уилли.
— Прекратим эти дурацкие разбирательства, — сказала она ему по телефону. — Какая разница, кто кого обидел? Словом, я встречу тебя в Маратоне, малыш.
Пройдет время, и он будет вспоминать радостные моменты, связанные с этим делом, а главное — удовлетворение, которое получаешь от работы профессионалов высокого класса. Наверное, людей безоглядно преданных своему делу можно найти в любой другой профессиональной сфере. Все зависит от того, кто ищет, рассуждал он сам с собой.
Ему казалось бестактным выражать благодарность за сотрудничество Ллойду Бауману и Биверли Катц, поэтому он просто поверил им и сказал, что рад случаю, который снова свел их вместе.
Одно обстоятельство рождало в нем смутную, не совсем ясную тревогу: тот высочайший полет блаженства, тот момент истины, открывшийся ему, когда в чикагском зале суда Крофорд положил трубку и сказал ему: «Это Гейтвей.» Почему, ну почему самый счастливый миг в его жизни застал его именно там, в душном зале, именно тогда, в Чикаго? Ведь задолго до этого, еще не облекая свое звание в слова и логические доводы, он знал. Знал!
Кому‑кому, а Ллойду Бауману не надо объяснять, что чувствует профессионал, виртуозно исполнивший свое дело. Бауман сам сказал ему:
— Когда Пифагор вывел свою теорему, а затем подтвердил ее, он преподнес в дар Музе сотню быков. Может ли быть в жизни удовольствие сильнее того, какое испытываешь в тот момент, когда подтверждается твоя теорема? Не говори ничего, не растрачивай это чувство в словах. Сохрани его в себе надолго.
Чем ближе становился дом и Молли, тем большее нетерпение охватывало его. В Майами он сошел на бетонированную площадку перед ангаром. Предстояло пересесть на старенькую модель «ДС‑З, Ант‑Лулу», совершавшую регулярные рейсы в Маратон.
Отличный, надежный самолет! Потрясающий день!
Допотопная машина уже летала на местных авиалиниях, когда Грэхему было лет пять. Крылья «Ант‑Лулу» покрывал откладывавшийся годами слой масла, которое разбрасывали двигатели. Грэхем испытывал доверие к этому самолетику. Он понесся ему навстречу, словно заплутавший в джунглях путешественник, которого отыскала спасательная экспедиция.
Под крылом «Ант‑Лулу» горели огни острова Исламо‑рада, заснеженные шапки гор со стороны Атлантики. Еще несколько минут — и они пошли на посадку.
Все напоминало ему тот день, когда он впервые ступил на летное поле Маратона. Тогда он прилетел на этом же самолете. Бывало, и много времени спустя его тянуло сюда, на аэродром. Он приходил вечером и поджидал этот возникающий из сумерек самолет, который уверенно шел на посадку, нарушая предвечернее спокойствие ревом двигателя и стаями искр, вылетавших из сопел. А внутри, за освещенными окнами уютного и безопасного салона, седели пассажиры.
Любил он смотреть и как взлетает этот легкий самолетик. Но когда, описав огромную дугу, самолетик уходил на север, грусть и пустота заполняли душу Грэхема, усиливавшиеся от того, что в воздухе еще звенели прощальным звоном слова расставания. Если уж приходить сюда и наблюдать за чужой жизнью, то лишь за той ее стороной, где есть посадки, встречи и возгласы приветствий.
Так было до Молли.
Самолет дрогнул в последний раз и коснулся бетонированной полосы. Грэхем увидел Молли и мальчика, выглядывавших из‑за освещенной прожекторами ограды. Уилли точно вкопанный стоял рядом с матерью и казался таким спокойным и основательным. Он не канючил, никуда не тянул мать, как это обычно делают дети. Просто ждал. Он не сдвинется с места, пока Грэхем не подойдет к ним. Только после этого отправится побродить по аэропорту, поглазеть на самолеты. Грэхем уважал его за выдержку.
Молли была одного роста с Грэхемом — пять футов десять дюймов. Поцелуи, которыми им случалось обмениваться на людях, приносили Грэхему радостное возбуждение, ибо всегда напоминали ему о поцелуях в постели.
Уилли хотел было понести чемодан Грэхема, но тот доверил ему только сумку.
Они ехали домой, на отмель Сахарная Голова. Молли вела машину. Если на дорогу падал свет фонарей, Грэхем восстанавливал в памяти места, мимо которых они проезжали. Когда же ему это не удавалось, пытался дорисовать их в своем воображении.
Он открыл дверцу у себя во дворе и услышал тихий, мерный плеск прибоя.
Уилли понес сумку в дом. Почему‑то он решил водрузить ее на голову.
Грэхем продолжал стоять во дворе, рассеянно отгоняя москитов.
— Может, лучше пойдешь в дом, пока они тебя не сожрали?
Он опустил голову. В глазах его стояли слезы.
Молли еще немного подождала, прижалась щекой к его плечу и, изогнув брови, посмотрела на него снизу вверх.
— Мартини, праздничный ужин и объятия под луной, — пробормотала она. — Так было задумано, а в результате — счет за свет, счет за воду и воспитательные беседы с ребенком.

Глава 53

Больше всего Грэхему и Молли хотелось возвратиться в собственное прошлое, стать друг для друга тем, чем они были прежде.
Печальное сознание, что прошлое утрачено навсегда, поселилось в их доме, словно незванный гость. Как бы ни уверяли они друг друга и в тихие ночные часы, и при свете дня, что ничего не изменилось, слова теряли смысл, наталкиваясь не невидимую преграду, возникшую между ними.
Никогда еще Молли не казалась ему такой привлекательной. Он восхищался ее неосознанной, естественной грацией и одновременно страдал от того, что она так хороша.
Она старалась относиться к нему с той же теплотой, как и раньше. Но она побывала в Орегоне, и этого оказалось достаточно. Молли вызвала призраки прошлого.
Перемена в их отношениях не укрылась от Уилли, который взял манеру держаться с Грэхемом отчужденно, изводя его обидной вежливостью.
От Крофорда пришло письмо. Молли принесла его вместе с ворохом почты, но Грэхему о письме ничего не сказала.
В конверте находилась фотография семьи Шерманов, переснятая с любительского фильма. Крофорд писал, что пожар уничтожил не все доказательства. При тщательном осмотре участка, окружающего здание, был обнаружен этот снимок и еще кое‑какие мелочи, отброшенные взрывом на большое расстояние от горящего дома и потому уцелевшие.
Грэхем показал фотографию Молли.
«Эти люди, по‑видимому, были у него на очереди, — писал Крофорд. — Теперь им ничто не угрожает. Я подумал, что тебе будет приятно это узнать».
Грэхем показал фотографию Молли.
— Смотри! Теперь понимаешь, почему я не жалею, что ввязался в эту историю?
— Понимаю, — ответила она. — Я понимаю тебя. Да, я тебя понимаю.
Ясными, тихими вечерами серебристые рыбешки резвились под луной. Молли прихватывала с собой ужин. Они втроем рыбачили, разжигали на отмели костер, но и это не прибавляло радости.
Дед прислал Уилли снимок его пони. Мальчик прикрепил фотографию на видном месте в своей комнате.
Настал пятый день их пребывания дома — и последний перед выходом Молли и самого Грэхема на работу в Маратоне. Накануне они ловили рыбу в пенистых брызгах прибоя, в четверти мили от дома. В том месте, где им когда‑то очень везло.
Грэхем решил сразу поговорить с обоими.
Начало экспедиции не сулило ничего хорошего. Уилли демонстративно отложил в сторону удочку, приготовленную для него Грэхемом, и принес новую, которую подарил дедушка.
Часа три они удили в полном молчании. Грэхем несколько раз порывался заговорить и уже открывал было рот, но тут же осекался. Разговор был не к месту.
Он устал чувствовать себя лишним.
Грэхем поймал четыре пеламиды. Наживка из песчаных блох пошла как нельзя лучше. Уилли, напротив, не везло.
Дед подарил ему внушительных размеров удочку с тремя тройными крючками. Мальчишка слишком торопился. Он вытягивал и снова забрасывал поплавок, не давая рыбе заглотнуть наживку. От волнения и обиды Уилли раскраснелся, потная майка прилипла к спине.
Грэхем прошлепал по мелководью и, подождав, пока волна откатит от берега, принялся копаться в мокром песке. Вернулся он с двумя песчаными блохами — Хочешь, поделюсь с тобой? — спросил он, протягивая добычу Уилли.
— Не надо. У меня отличная удочка. Вы знаете, что ею ловил рыбу мой отец?
— Нет, — ответил Грэхем, — не знаю. — И покосился на Молли.
Она застыла, обхватив колени руками, не сводя неподвижного взгляда с парившей над волнами птицы‑фрегата.
Поднялась. Стряхнула с себя песок.
— Пойду, сделаю сэндвичи, — коротко сказала она.
После ухода Молли Грэхема так и подмывало поговорить с парнем по душам. Поразмыслив, он решил отказаться от этого. Ничего не выйдет. Уилли, словно губка, впитывает настроение матери. Он подождет Молли, и на этот раз выложит все, что думает, им обоим.
Она отсутствовала совсем не долго, но вернулась без сэндвичей. Молли бежала по кромке воды, прибой лизал ее босые ноги.
— Тебе звонит Джек Крофорд. Я сказала, что ты сам перезвонишь ему, но он говорит, у него сочное дело, — произнесла она, сосредоточенно разглядывая свои ногти. — Так что поторопись.
Кровь бросилась в лицо Грэхему. Он с силой воткнул удочку в мокрый песок и побежал к дюнам.
Этот путь гораздо короче, конечно, если идешь налегке и не цепляешь ношей за кустарник. Иначе пришлось бы делать петлю, огибая пляж.
Приближаясь к зарослям, Грэхем услышал странный шипящий звук. Цепким взглядом обшарил землю вокруг. Не змея ли?
За кустами мелькнули носки ботинок, остро сверкнул оптический прицел.
Прямо перед собой он увидел желтые зрачки Фрэнсисе Долархайда. Смертельный страх сжал его сердце.
Щелкнул взведенный курок. Грэхем бросился вперед и выбил пистолет из рук Долархайда.
Блеснула неярко вспышка, показавшаяся белесой в ослепительных солнечных лучах, и пистолет полетел в кусты. Грэхем упал, завалившись на спину, резкая боль обожгла левую сторону груди.
Долархайд высоко подпрыгнул и обеими ногами наступил Грэхему на живот. В руке он сжимал нож. Со стороны моря раздался пронзительный вопль, но для Долархайда больше не существовало ничего. Коленями пригвоздив к земле беспомощно распластанного Грэхема, он обеими руками занес над ним нож и издал безумный вопль, когда острое лезвие глубоко вошло в щеку Грэхема, не задев глаза.
В следующее мгновение Долархайд качнулся вперед, готовясь всем своим весом налечь на нож и рассечь жертве голову.
Что‑то просвистело совсем рядом, и удочка, с размаху заброшенная Молли, впилась в лицо Долархайда всеми своими тремя крючками.
Леска с отвратительным скрежетом наматывалась на катушку.
Это Молли тянула крючки на себя, чтобы повторить удар.
Крючки впились ему в руку, которой он непроизвольно схватился за щеку. Он взвыл от боли и, сжимая нож в другой руке, пошел на Молли.
Грэхем перевалился на бок, встал на колени. Шатаясь, выпрямился и побежал. Глаза его были готовы выскочить из орбит, он захлебывался собственной кровью и бежал, бежал прочь, пока силы не оставили его.
Молли летела к дюнам, не чувствуя под собой ног, подгоняя маленького Уилли, мчавшегося впереди. Долархайд нагнал бы их, если бы не удочка, которая тянулась за ним. Леска запуталась в кустах. Он не сразу догадался перерезать ее.
— Беги, малыш, беги! Не оглядывайся, — задыхаясь, кричала она сыну и подталкивала его.
Полоса дюн кончилась, они опережали его почти на сто ярдов. Расстояние между ними сократилось до семидесяти ярдов, когда они очутились возле дома. Перескакивая через несколько ступенек, они взобрались наверх. Молли втолкнула мальчика в комнату Уилла.
— Сиди здесь!
И снова — вниз, навстречу убийце. Она ждала его в кухне с пистолетом в руках. В безумной спешке она уже не помнила ни о чем: ни о прицеле, ни о правильном положении оружия. Она крепко сжимала пистолет обеими руками и ждала. Дверь дрогнула от страшного удара. Первым выстрелом Молли продырявила ему бедро.
— Ма‑а‑а! — замычал он, и она разрядила пистолет ему в лицо.
Она стреляла, когда он сползал вниз, цепляясь за дверную раму. Стреляла, когда он опустился на пол, привалившись к стене. Подошла к нему вплотную и дважды выстрелила в упор. Пока от его лица не осталось сплошное месиво, пока не загорелись волосы на голове.
Уилли разорвал простыню на бинты и отправился на поиски Грэхема. Ноги его не слушались. Идя по двору, он несколько раз спотыкался и падал.
Молли еще не успела никого вызвать, а к дому уже подъезжала «скорая помощь» и машина шерифа. Она стояла под душем, когда представители правосудия с оружием наготове ворвались в дом. Она оттирала брызги крови на лице и руках, промывала волосы и не смогла ничего толком ответить, когда помощник шерифа попытался обратиться к ней через занавеску душа.
Кто‑то догадался поднять болтавшуюся телефонную трубку. Помощник шерифа обменялся несколькими словами с Крофордом, который все еще был на проводе. Это он, услышав в трубку выстрелы, из Вашингтона позвонил в полицию.
— Еще не знаю, — ответил помощник шерифа. — Его уносят.
Он посмотрел в окно. Носилки с Грэхемом как раз ставили в машину.
— Честно говоря, дело плохо, — добавил он в трубку.

Глава 54

Цифры на часах, висевших перед его кроватью, были такие крупные и четкие, что Грэхем различал их сквозь дурман лекарств и оцепенение боли.
Открыв правый глаз, Уилл Грэхем сразу увидел эти часы и понял, что находится в отделении реанимации. Их немолчное тиканье, движение стрелок вселяло в него мысль о том, что все проходит, а значит, наступит конец и его страданиям.
Он понял, для чего в реанимационной палате висели часы.
Стрелки показывали четыре. Дня или ночи, какая разница? Лишь бы шли вперед. Он провалился в небытие.
Когда он снова открыл глаза, было уже восемь.
В комнате кто‑то был. Он осторожно скосил глаза. Молли! Она смотрела в окно. Как она похудела! Он хотел было позвать ее, но едва открыл рот, левую сторону лица свело нестерпимой болью.
Все части его тела разладились и хотели двигаться сами по себе, не подчиняясь его приказу. Когда Молли уходила, он шевельнулся.
Потом его поднимали, перевязывали. Прикосновения причиняли ему такую боль, что жилы на шее вздувались от напряжения. В окне стало светло.
В ярком свете солнца над ним появилось лицо Крофорда.
Грэхему все‑таки удалось поморгать. Крофорд улыбнулся, обнаружив зеленую ниточку шпината, застрявшую между зубов.
Странно: Крофорд почти не ел овощей.
Грэхем показал пальцем, что хочет писать, и Крофорд вложил ему в руку карандаш, приладил на одеяле блокнот.
«Уилли», — написал Грэхем.
— С ним все в порядке, — ответил Крофорд. — И с Молли тоже. Она приходила, когда ты спал. Долархайд мертв. Уилл, вот тебе мое слово. Говорю тебе, он мертв. Я сам снимал у него отпечатки, а Прайс установил стопроцентное сходство с отпечатком в деле Лидсов. Можешь мне поверить. Его больше нет.
Грэхем вывел на листочке вопросительный знак.
— Я тебе все расскажу. Сейчас мне отвели только пять минут, но как только тебе станет лучше, я расскажу. Я приду потом.
«Сейчас», — нацарапал Грэхем.
— Доктор уже говорил с тобой? Нет? Давай сначала обсудим твои дела. Послушай, тебя здесь поставят на ноги. В лучшем виде. Глаз у тебя, конечно, здорово распух. Что ты хочешь — на лице все‑таки рана, но хирурги постарались и заштопали тебе вывеску. Теперь главное — время. Селезенку тебе удалили. А на что она нужна? Прайс оставил свою в Бирме в сорок первом, и хоть бы что.
Медсестра в коридоре постучала пальцами по стеклу.
— Все, мне пора. Служебное удостоверение для них тут ничего не значит. Будь ты хоть кто, выставляют за дверь без всяких церемоний, если время истекло. Пока.
В комнате ожидания реанимационного отделения среди множества измученных тревогой людей он увидел Молли.
Он подошел к ней.
— Молли…
— Привет, Джек, — бросила она. — Ну, ты выглядишь лучше всех. Согласишься расстаться с какой‑нибудь частью своего лица, если ему придется делать трансплантацию? Перестань, Молли. Ты видел его?
— Да.
— А я думала, что не смогу заставить себя это сделать. Смогла.
— Его приведут в норму. Доктор мне сказал, что все будет хорошо. Может, тебе одной тяжело сейчас? Я привез Филлис, она…
— Нет, больше мне от тебя ничего не надо.
Она отвернулась, комкая платок. Из ее раскрытой сумочки торчал розовато‑лиловый конверт. Он уже видел такие изысканные, дорогостоящие конверты.
Ему претило то, что предстояло сейчас сказать.
— Молли!
— Ну что еще?
— Ему пришло письмо?
— Да.
— Тебе его передала сестра?
— Да, сестра. Еще его завалили цветами эти его друзья из Вашингтона.
— Можно мне взглянуть на письмо?
— Я отдам ему сама, когда он попросит.
— Дай мне на него взглянуть, пожалуйста.
— С чего вдруг такой интерес?
— Ему не стоит читать письма именно от… этого человека.
Выражение, появившееся на его лице, насторожило Молли. Она опустила глаза на письмо и выронила все, что было у нее в руках. Из сумочки выпал и покатился тюбик губной помады.
Собирая рассыпанные на полу вещи, Крофорд слушая быстро удаляющийся стук каблуков.
Сумочку Молли он вручил дежурной сестре.
Крофорд понимал, что Лектеру вряд ли удастся добиться того, что ему нужно. Но он знал одно: от Лектера можно ожидать все, что угодно.
По просьбе Крофорда молодой практикант‑рентгенолог просветил письмо. После этой процедуры Крофорд аккуратно подрезал конверт со всех сторон перочинным ножом и обследовал внутреннюю поверхность конверта, а затем вложенный в него листок. От него не укрылось бы никакое пятнышко или след пыли. Удовлетворенный осмотром, он прочитал следующее:

«Дорогой Уилл!
Теперь мы с вами оба томимся в больничных палатах. Вы страдаете от ран, я же — от отсутствия книг… Интеллектуал доктор Чилтон позаботился обо мне как нельзя лучше. Жизнь забросила нас в примитивное время — уже не первобытное, но еще и не просвещенное. Любое разумное общество либо убило бы меня, либо вернуло бы мне мои книги. Полумеры — бич нашего времени, не так ли, Уилл?
Желаю Вам скорейшего выздоровления и надеюсь, что случившееся не испортит Вашу внешность.
Я часто думаю о Вас.
Ганнибал Лектер.»

Практикант посмотрел на часы.
— Я вам больше не нужен?
— Нет, — ответил Крофорд. — Где это можно сжечь?
В следующий свой приход, ровно через четыре часа, Крофорд не увидел Молли ни в палате, ни в комнате ожидания.
Грэхем бодрствовал. Он сразу же начертил вопросительный знак и написал под ним: «Долархайд умер? Как?» Крофорд рассказал ему. С минуту Грэхем лежал неподвижно. Потом написал: «Сбежал как?» — Ладно уж. В Сент‑Луисе мы дали маху. Он, должно быть, искал Рибу Макклейн, приехал в лабораторию и наткнулся на нас. Его отпечатки остались на окне котельной. Их обнаружили только вчера.
Грэхем написал карандашом в блокноте: «Тело?».
— Мы полагаем, что был убит некто по имени Арнолд Ланг. Он числится среди пропавших без вести, а его машина отыскалась в Мемфисе. Так, за мной идут. Сейчас выгонят! Я быстро, по порядку. Долархайд понял, что мы уже вышли на фотолабораторию. Он сбежал оттуда у нас под носом и поехал прямиком на станцию техобслуживания Сервко в Линдберге. Там работал Арнолд Ланг. Риба Макклейн показала, что за неделю до этого у Долархайда была стычка с техником на станции. По‑видимому, речь шла о Ланге. Он прикончил Ланга, тело отвез к себе домой. После этого отправился за Рибой Макклейн, которую застукал с Ралфом Мэнди. Застрелил Мэнди, оттащил его в кустарник.
В палату вошла сестра.
— Прошу вас, разрешите мне закончить, у нас служебный секрет, — безуспешно взывал к ней Крофорд.
— Усыпил хлороформом Рибу Макклейн, привез к себе, — скороговоркой тараторил Крофорд, пока сестра за рукав тянула его к выходу.
— Труп он уже приготовил, — крикнул Крофорд из коридора.
Чтобы услышать продолжение, Грэхем вынужден был дожидаться еще четыре часа.
Войдя в очередной раз, Крофорд с порога начал:
— Он повел с ней дешевую игру. Ну, знаешь: «Убить мне тебя или оставить в живых…» Ты помнишь, что в ее показаниях все время фигурировала цепочка с ключом у него на шее. Момент очень важный.
Этот трюк он придумал, чтобы она потом могла под присягой заявить, что она ощупала его мертвое тело. Словом, выступил перед ней по полной программе. Прочитал свой трагический монолог: и так я не могу, и эдак не получается. В общем, говорит: «Не могу видеть, как ты гибнешь в огне и стреляет в голову Лангу. С Лангом ему прямо‑таки подфартило. Зубов у него не было. Возможно, Долархайд знал, что челюстная дуга сохраняется в огне. Черт его разберет теперь, что он знал.
Короче, после того, как Долархайд отделал Ланга, от челюсти у того ничего не осталось. Он размозжил ему голову, опрокинул кресло или что‑то тяжелое, имитируя падение тела, предварительно позаботившись о том, чтобы цепочка с ключом перекочевала на шею Лангу. Обезумевшая от ужаса Риба мечется по комнате, лихорадочно ищет ключ от двери. Долархайд в уголке потирает руки. Ее оглушило выстрелом, да и в том состоянии крайнего возбуждения, в котором она в тот момент находилась, она не обратила бы внимания на случайный шорох или скрип, выдававший его присутствие рядом. Он поджег дом, но взрыв, разумеется, замыслил не сразу. Бензин стоял у него в той же комнате, Риба справилась с отведенной ей ролью и благополучно выбралась из горящего дома. Но стоило ей сбиться с дороги или запаниковать, думаю, он бы оглушил ее и вытащил во двор. Она и сама потом не смогла бы сказать, какая сила вынесла ее на улицу. Для того чтобы его план сработал, она непременно должна была спастись. О, черт! Сестра идет.
Грэхем торопливо набросал: «Транспорт?» — Его изобретательность делает ему честь, — продолжало Крофорд. — Он понимал, что фургон придется бросить возле дома. А уходить на чем‑то нужно.
Вот что он придумал: сделал так, что Ланг собственноручно подцепил его к фургону буксир‑грузовичок со станции. Потом разделался с Лангом, запер служебное помещение и отбуксировал собственный фургон к своему дому. Буксир оставил на проселочной дороге позади дома, а за Рибой поехал на своем фургоне, как обычно. Убедившись в том, что она спаслась случайно, разумеется, он достал взрывчатку, облил горящее здание бензином и сбежал по дороге, ведущей через поле.
Буксир в целости и сохранности поставил обратно на станцию обслуживания, а сам взял машину Ланга. И концы в воду. Я голову себе сломал, пока мы не вычислили, как он ускользнул. Достоверность такого варианта не подлежит сомнению: на буксире он оставил отпечатки пальцев. И ведь мы наверняка столкнулись с ним, когда ехали на место происшествия. А он оттуда… Да, да, мисс. Ухожу, мисс.
Грэхем хотел спросить еще о чем‑то, но не успел.
Оставшиеся пять минут времени, отведенного для посетителей, он провел с Молли.
«Я люблю тебя», — написал он в блокноте Крофорда.
Она кивнула и сжала его руку.
Он написал: «Уилли окей?» Она снова кивнула.
«Здесь?» Она слишком быстро подняла на него глаза. Жестом послала ему поцелуй и показала на приближавшуюся медсестру.
Он не выпускал ее палец.
«Где?» — дважды подчеркнул он.
— В Орегоне, — призналась она.
В последний раз за этот день пришел Крофорд.
Грэхем ждал его с готовым вопросом.
«Зубы?» — Его бабки. Тот протез, который мы нашли в доме, принадлежал, оказывается, бабке Долархайда.
Полиция Сент‑Луиса нашла некоего Неда Вогта. Родная мать Долархайда приходилась ему мачехой. Мальчишкой Вогт видел старуху Долархайд, и после этого воспоминание о ее зубах преследует его всю жизнь. Собственно говоря, это я и хотел тебе рассказать, когда позвонил в Маратон, а тебя караулил Долархайд. Звонил я по горячим следам, как только получил информацию из Смитсоновского института. Тамошние эксперты заинтересовались протезом и запросили его у полиции штата Миссури, так сказать, для очистки профессиональной совести. И неожиданно заметили, что верхняя часть изготовлена из вулканита, тогда как в современном зубопротезировании используется акрил. С вулканитом уже лет тридцать пять никто не работает. Себе Долархайд сделал точно такой же новый протез с акрилом, учитывающий особенности строения его челюсти. Этот протез и был обнаружен на убитом.
Некоторые особенности — характерные выемки, рифление — позволяли специалистам заключить, что это китайская работа. Старый протез — швейцарский. Убитый имел при себе ключ от сейфа в Майами. Там у него хранился гроссбух. Дневник. Жуткая вещь. Дам посмотреть, если захочешь. Теперь слушай внимательно, старше. Мне надо возвращаться в Вашингтон. Постараюсь на выходные сорваться сюда. Ты будешь в полном порядке?
Грэхем скачала написал вопросительный знак, потом зачеркнул его и нацарапал: «Абсолютно».
После ухода Крофорда Грэхемом занялась сестра. Она сделала ему внутривенный укол снотворного. Контуры часов утратили четкость. Он пытался уследить за обеими стрелками, но одна все время куда‑то пропадала. Интересно, думалось ему, снотворное потупляет чувства? С таким лицом, какое у него теперь, ему не удержать Молли. Первое время, пока он не поправится, она будет с ним из жалости, а петом? Потом его ожидает новый удар… Да и стоит ли удерживать ее? Погружаясь в смутное забытье, он хотел одного: не видеть снов.
Он парил на грани подлинных воспоминаний и видений, но это оказалось не так уж плохо. В его видениях не было навязчивых картин о том, как уходят от него Молли, или как на него бросается Долархайд. Все един и тот же бесконечно длинный сон прерывался от яркого света, бившего в лицо Грэхему, от шуршания тонометра и продолжался, продолжался… Сон перенес его в Шайлоу.
Он приехал туда весной, вскоре после того, как пристрелил Гэррета Джекоба Хоббса.
Теплым апрельским днем он спускался но асфальтированной дорожке к Кровавому Пруду. Скат берега покрывала ранняя бледно‑зеленая трава, сбегавшая под воду до самого дна прозрачного пруда.
Грэхем помнил, что произошло на этом месте в апреле 1862 года.
Он присел на сырую траву. От земля тянуло холодом.
Промчалась машина с туристами. Грэхем заметил ив асфальте какое‑то шевеление. Попавшая под колеса змея в судорожной агонии извивалась на асфальте. В отчаянных восьмерках, выписываемых раздавленным телом, наверху оказывалась то черная спина, то изжелта‑бледное брюхо.
На солнце становилось жарко, но Грэхема сковывали ледяные тиски. Он всей кожей ощутил гнетущее притяжение этого моста.
Грэхем поднялся. Потер влажное пятно на брюках. У него слегка кружилась голова.
Змея задохнулась в собственной смертельной петле. Грэхем наклонился, ухватил ее за конец скользкого суховатого хвоста и, сильно размахнувшись, ударил ею, точно хлыстом о землю, так что густые темные брызги полетели в пруд. Со дна всплыл привлеченный добычей лещ.
Раньше ему казалось, что Шайлоу населен призраками, и красота его — зловещий дурман.
Сейчас, замирая в полете между сном и реальностью, он понял, что красота Шайлоу не была ни злой, ни доброй. Она была безразличной ко всему. Это место могло стать ареной любых событий, и его совершенная красота лишь подчеркивала равнодушие природы к людским страстям.
Он стряхнул с себя остатки сна и, не отрывая взгляда от часов, додумывал пришедшую к нему мысль.
Природе, этой Зеленой Машине, чуждо милосердие. Милосердие привносят в мир люди. Оно рождается в тех клетках мозга, благодаря которым за миллионы лет эволюции мозг рептилии превратили в мозг человека.
Убийство само по себе тоже иллюзия. Его не существует. Наши понятия о морали создали убийство, и только для нас это слово имеет смысл.
Грэхем слишком хорошо понимал, что в его душе нераздельно сплелось все, что делает человека убийцей. И милосердие, наверное, тоже.
Он отдавал себе отчет в том, что слишком хорошо понимает природу и тайные пружины убийства, и это тревожило его.
В едином, необъятном сознании человечества, подумал он, в сознании, направленном к свету и разуму, темные, первобытные желания, которые мы подавляем, и подсознательные ощущения этих желаний создают порочный вирус, против которого восстают все защитные силы организма.
А что, если страшные, подавляемые цивилизацией желания и есть тот вирус, из которого создается противоядие?
Все правильно. Он ошибался, населяя Шайлоу зловещими призраками. Призраки гнездились в его собственной душе.

«…И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это — томление духа»  .
Екклесиаст