Джон Кейз
Код Бытия

OCR Денис http://mysuli.aldebaran.ru
«Джон Кейз. Код Бытия»: АСТ; Москва; 2003
ISBN 5‑17‑015465‑8
Оригинал: John Case, “Genesis Code”
Перевод: Г. Косов

Аннотация 

Известный генетик исповедовался священнику — и вскоре погиб при загадочных обстоятельствах...
Таково первое звено в цепи таинственных смертей по всему миру.
Полиция теряется в догадках. И лишь частный детектив, у которого во время объявленного несчастным случаем пожара погибли близкие, догадывается, какова она — странная связь между убийствами.
Только он один способен установить и найти виновных. И только он может спасти от смерти невинных...

Джон Кейз
Код Бытия

Часть первая
Июль

Глава 1

Отец Азетти боролся с искушением.
Стоя на ступенях приходской церкви и перебирая четки, он смотрел на пустынную площадь и время от времени поглядывал на наручные часы. Всего час тридцать девять пополудни, а он уже умирает от голода.
Строго говоря, церковь должна быть открыта с восьми утра до двух часов дня, а затем с пяти до восьми вечера. Так, во всяком случае, утверждала надпись на бронзовой пластинке, прикрепленной к двери. И отец Азетти не мог не признать, что слова, начертанные на пластинке, имеют определенный вес хотя бы потому, что находятся на этом месте уже сотню лет. Тем не менее...
Его излюбленная траттория располагалась на виа делла Феличе — слишком роскошное наименование для средневековой, мощенной булыжником теснины, которая, удаляясь зигзагами от центральной площади, заканчивалась тупиком у городской стены.
Один из самых труднодоступных и живописных итальянских городков, Монтекастелло‑ди‑Пелья, располагался на каменном утесе, вознесшись на тысячу футов над равниной Умбрии. Его жемчужиной и славой по праву считалась пьяцца ди Сан‑Фортунато, в центре которой в прохладной тени единственной церкви города журчал небольшой фонтанчик. Тихая, напоенная запахом пиний площадь была излюбленным местом влюбленных и ценителей искусства, частенько подходивших к краю окружающих площадь укреплений, чтобы с высоты птичьего полета окинуть взглядом умиротворяющий ландшафт зеленого сердца Италии и замереть от восторга при виде моря трепещущих под горячим солнцем подсолнечников.
Но сейчас туристы не любовались пейзажами. Сейчас все они были заняты едой. А отец Азетти такой возможности не имел. Из‑за угла подул легкий ветерок, и священник оказался в плену замечательных запахов. Свежеиспеченный хлеб... Жареное мясо... Лимон... Горячее оливковое масло...
В желудке предательски заурчало, но муки голода пришлось проигнорировать. Монтекастелло был деревней, не имевшей даже приличного отеля, если не считать крошечного пансионата, принадлежащего двум давно переехавшим в Италию бриттам. Отец Азетти жил здесь всего десять лет и потому считался чужаком. Таковым ему предстояло оставаться еще по крайней мере тысячелетие. Как любой чужак, он находился под подозрением и неусыпным надзором со стороны наиболее бдительных пожилых обитателей городка, продолжающих вспоминать его предшественника и величать его «добрым святым отцом». Азетти же оставался для них «нашим новым священником». Если во время, отведенное для исповедей, он закроет церковь, кто‑нибудь это обязательно заметит, и в Монтекастелло разразится скандал.
Священник со вздохом отвернулся от площади и скользнул назад, во мрак церковного зала. Сооруженное еще в те времена, когда стекло было драгоценностью, здание с момента постройки обрекалось на вечную темноту. Если не считать тусклого огонька электрического канделябра и нескольких свечей, мерцающих в нефе, единственным источником света служил ряд узких окон, прорубленных в западной стене. Они были совсем крошечными, но создавали весьма необычный эффект, когда во второй половине дня через них, достигая пола, лились яркие солнечные лучи. Проходя мимо барельефа, изображающего воздвижение креста, отец Азетти с улыбкой заметил, что на исповедальню обрушивается водопад света. Вступив в солнечное пятно, отец Азетти получил огромное удовольствие, хотя лучи ослепили его. Священник подумал, что со стороны являет собой впечатляющую картину, но тут же, осудив себя за тщеславие, смущенно вошел в исповедальню, задернув за собой занавеску. Усевшись в темноте, он принялся терпеливо ждать.
Исповедальня представляла небольшую кабинку, разгороженную посередине, чтобы отделить исповедника от исповедующегося. В центре разделительной стенки находилось решетчатое оконце, которое открывалось со стороны священника. Ниже решетки по всей длине стенки проходила неширокая полка. У отца Азетти выработалась привычка касаться кончиками пальцев этой полки, когда он, склонившись к оконцу, вслушивался в шепот грешника. Похоже, эту привычку разделяли многие поколения служивших здесь раньше священников. Узенькая полоска дерева за сотни лет совершенно истерлась.
Отец Азетти вздохнул, поднес запястье к глазам и вгляделся в светящийся циферблат часов. Один час пятьдесят одна минута.
В те дни, когда отец Азетти не пропускал завтрака, он наслаждался часами, проведенными в исповедальне. Подобно музыканту, играющему Баха, он вслушивался в тишину и в каждом беззвучном аккорде различал голоса исповедующихся и своих предшественников. В древней кабинке звучали стоны разбитых сердец, шепот тайн и слова отпущения. Эти стены были свидетелями признания в миллионах грехов, или, как думал отец Азетти, дюжины грехов, но совершенных миллионы раз.
Размышления священника прервал хорошо знакомый шум по другую сторону перегородки — звук отодвигаемой занавески и хриплый вздох пожилого человека, опускающегося на колени. Отец Азетти сосредоточился и привычным движением отодвинул закрывающую решетку планку.
— Благословите меня, отец, ибо я согрешил...
Лицо исповедующегося оставалось в тени, но голос был очень знакомым. Он принадлежал самому знаменитому обитателю Монтекастелло — доктору Игнацио Барези. Доктор в некотором роде напоминал самого Азетти — чужака из большого мира, заброшенного в удушающую красоту провинции. О них постоянно шептались, и объекты внимания здешних обывателей постепенно стали друзьями. Впрочем, если не друзьями, то союзниками — насколько позволяли разница в возрасте и различие интересов. Положа руку на сердце, между ними не было ничего общего, если не считать избыточного образования. Доктору давно перевалило за семьдесят, и стены его дома пестрели дипломами и свидетельствами, подтверждающими успехи владельца в науке и медицине. Священник не был столь знаменит — он десять лет оставался служащим на задворках политической жизни Ватикана.
Однако вечерами по пятницам они частенько сиживали за шахматной доской на площади у «Кафе нейтрале», потягивая вино «Санто». Беседы их текли вяло, никогда не касаясь личной жизни. Замечания о погоде, тост за здоровье партнера и затем: «...пешка О на f5...». Тем не менее после года обменов ничего не значащими фразами они знали кое‑что друг о друге, и это их вполне устраивало.
Правда, в последнее время доктор появлялся в «Кафе» нерегулярно. Священник слышал, что старик прихворнул, и сейчас, узнав его голос, понял: здоровье Барези основательно пошатнулось. Слова исповеди доносились до отца Азетти едва‑едва, и ему пришлось прижаться виском к решетке, чтобы их расслышать.
Нельзя сказать, что священника разбирало любопытство. У Азетти не было необходимости вслушиваться в признания исповедующихся. За десять лет он хорошо изучил слабости паствы. В свои семьдесят четыре года доктор наверняка поминал имя Господа всуе и не проявлял достаточного милосердия. Прежде чем заболеть, он мог испытывать плотское вожделение или даже совершить прелюбодеяние, но теперь для бедняги все кончено, он слабел с каждым днем.
Тем не менее в атмосфере городка витало нездоровое любопытство в отношении близкого конца доктора, нетерпеливое ожидание, от которого даже отец Азетти не мог избавиться. Вообще‑то доктор был состоятельным, благочестивым холостяком, иногда жертвовал городку и церкви некоторые суммы денег. Конечно, отец Азетти считал доктора несколько...
Тут священник сосредоточил внимание на прерывистой речи доктора. Тот лепетал что‑то в свое оправдание, как часто случается с исповедующимися, которые, не упомянув о грехе, начинают перечислять свои всегда благие намерения. Доктор упомянул гордыню — о том, что был ослеплен ею, — а затем о своей болезни, заставившей его задуматься о бренности жизни. Он осознал ошибочность своих поступков.
«Ничего особенного», — подумал Азетти. В преддверии кончины люди часто вспоминают о своей ответственности, прежде всего моральной. Он еще размышлял об этом, когда доктор наконец добрался до сути и стал рассказывать о самом грехе. О том, что он действительно совершил.
— Что?!
Доктор Барези приглушенно, но весьма настойчиво повторил. А затем описал подробности, чтобы не допустить превратного толкования своих слов. Вслушиваясь в потрясающий и весьма убедительный рассказ, отец Азетти чувствовал, как колотится в груди сердце. То, что совершил этот человек, являлось самым чудовищным из всех грехов, которые можно представить. Смертный грех этот был настолько ужасен и глубок, что даже Небеса рисковали не оправиться от него во веки веков. Неужели такое вообще возможно?
Доктор замолчал. Хрипло дыша, он стоял на коленях во тьме, ожидая от своего друга и союзника отпущения.
Но отец Азетти утратил дар речи. Он не мог произнести ни слова. Он потерял способность думать и дышать. Ему казалось, что он по грудь погружен в бешеную горную стремнину. Священник с трудом глотнул воздух широко открытым ртом, но и после этого его гортань осталась сухой и одеревеневшей.
Доктор тоже внезапно лишился голоса. Он хотел что‑то сказать, но вместо слов из его горла вырвался судорожный хрип. Барези попытался откашляться. Это был странный, придушенный звук, зародившийся в глубине груди и неожиданно взорвавшийся настолько яростно, что стены исповедальни дрогнули. Священник испугался, что старик умрет от удушья, но этого не произошло. Дверь исповедальни резко распахнулась, и доктор ушел.
Отец Азетти не мог подняться — так бывает с теми, кто стал свидетелем происшествия со смертельным исходом. Наконец правая рука священника поднялась, и он осенил себя крестным знамением. Через мгновение Азетти уже был на ногах и, откинув в сторону занавес, выступил из темноты исповедальни в колонну небесного света.
Вначале ему показалось, что мир исчез. Отец Азетти не увидел ничего, кроме пылинок, возносящихся ввысь в световом потоке. Медленно, очень медленно его глаза начали приспосабливаться. Взгляд неуверенно блуждал еще некоторое время, прежде чем нащупал хрупкую фигурку доктора, ковыляющую по боковому приделу к выходу. Когда Барези, стуча тростью по плитам пола, подходил к дверям, он попал в полосу света, и его белые волосы вспыхнули сияющим нимбом.
Священник сделал в его сторону шаг, затем другой.
— Доктор! Умоляю...
Голос отца Азетти зазвучал под церковным сводом, и, услышав его, старик заколебался. Он медленно повернулся к священнику, но его лицо вовсе не свидетельствовало о раскаянии. Доктор уже сидел в экспрессе, следующем прямо в ад, и был окружен аурой ужаса — так луну окружает иногда светлый диск.
Бросив последний взгляд на отца Азетти, доктор Игнацио Барези покинул церковь.

Глава 2

Отец Азетти начертал на куске картона «Закрыто» и, прикрепив табличку к запертым дверям церкви, отправился в Рим.
Слова доктора звучали у него в ушах подобно клаксону автомобиля, иногда громче, иногда тише и лишь время от времени замолкая совсем. Священнику казалось, что в его душе объявлено чрезвычайное положение. Приглушенный и полный отчаяния шепот Барези поселился в его голове и никак не желал уходить.
Признания доктора оглушали, а в ответ он нашел лишь несколько ничего не значащих слов: сделай что‑нибудь. Хоть что‑нибудь! И вот он предпринимает решительные действия. Он едет в Рим. Там, в Риме, знают, как поступить.
Отец Азетти упросил мужа своей экономки подбросить его до близлежащего, более крупного городка Тоди. Оказавшись в машине, священник почувствовал себя лучше. Внутреннее напряжение спало — он начал действовать.
Водитель был крупным, шумным мужчиной, большим любителем карточных игр и перебродившего виноградного сока. Много лет он нигде не работал и сейчас, видимо, заботясь о доходах супруги, проявлял чрезмерное внимание к пассажиру, постоянно извиняясь за дефектную подвеску машины, жару, состояние дороги и безумное поведение других водителей. Каждый раз, нажимая на тормоза, он протягивал в сторону священника руку помощи, как будто Азетти был младенцем, незнакомым с фундаментальными законами физики и не знающим, как поступить, если автомобиль начинает тормозить.
Наконец они прибыли на железнодорожную станцию. Водитель выскочил на мостовую и подбежал к дверце машины со стороны пассажира. Дверца старенького «фиата», изрядно побитого в многочисленных авариях, открылась с ужасным скрежетом. Снаружи оказалось почти так же жарко, как и в салоне, и по спине священника потекла струйка пота. По пути к кассе на Азетти обрушился град вопросов: «Не желает ли святой отец, чтобы он купил для него билет? Не стоит ли ему подождать прихода поезда? Действительно ли святой отец не хочет, чтобы его довезли до вокзала в Перудже?» Священник отверг все предложения:
— Нет! Спасибо!
В конце концов водитель вежливо откланялся и с видимым облегчением отбыл.
Отцу Азетти предстояло почти целый час ждать прибытия поезда на Перуджу, где он должен был перебраться на другой вокзал и еще час прождать поезд на Рим. Но пока он сидел на скамье на платформе станции Тоди, страдая от палящего зноя. Воздух был раскален и заполнен пылью, а черная сутана священника просто притягивала солнечные лучи.
Отец Азетти был иезуитом, членом Общества Иисуса, и, несмотря на жару, священник сидел совершенно прямо, в вызывающей восхищение позе. Будь он простым приходским священником крошечного захолустного городка в Умбрии, дело об исповеди доктора Барези скорее всего не получило бы дальнейшего развития. Действительно, если бы Азетти был рядовым провинциальным священником, то, наверное, просто не понял бы смысла рассказа доктора, не говоря уж о возможных последствиях его прегрешения. И даже обо всем догадавшись, он не имел бы ни малейшего представления, что следует делать с полученной информацией.
Но Джулио Азетти не был рядовым священником.
В наше время в секуляризованном мире для объяснения неожиданных поворотов судьбы стал популярным термин «синхроничность». Для служителя церкви идея «синхроничности» была чуждой и даже в определенной степени демонической. Отцу Азетти предписывалось смотреть на последовательность событий как на цепь, выкованную невидимой Рукой, видеть в ней акт воли, а не совпадение случайностей. Если придерживаться этой точки зрения, его появление в данной исповедальне, чтобы выслушать данную исповедь, являлось проявлением высшего замысла. Именно к этому случаю как нельзя лучше подходило выражение «неисповедимы пути Господни».
Сидя на станционной платформе, отец Азетти размышлял о глубине совершенного доктором греха. Если говорить откровенно, это было отвратительное преступление не только против Веры, но и против самого Космоса. Преступление это нарушало естественный ход событий и таило в себе гибель Церкви. И не только Церкви.
Напомнив себе, что молитва — надежная защита, Азетти попытался вознести молитву, используя ее как завесу, как светлый шум, заглушающий черные звуки, но у него ничего не получалось. В сознании священника упрямо звучал голос доктора Барези, и ничто, даже крестное знамение, не сумело изгнать его.
Отец Азетти покачал головой и позволил своему взгляду остановиться на запыленных стеблях какого‑то сорняка, пробившихся сквозь трещины в бетоне железнодорожного полотна. Подобно семенам, попавшим в щели и теперь грозившим разрушить прочное сооружение, грех доктора, если его оставить без внимания, может... что? Неужели наступит конец света?
Вскоре из‑за невыносимой июльской жары вся картина перед глазами священника — железнодорожные пути и здание вокзала — начала колыхаться и будто таять в воздухе. Все тело Азетти под черной сутаной было покрыто потом.
Утерев мокрый лоб рукавом, Азетти начал репетировать речь, которую произнесет в Риме, если, конечно, кардинал Орсини его примет.
"Дело чрезвычайной важности, ваше преосвященство...
Я узнал о вещах, наисерьезнейшим образом угрожающих вере..."
Нужные слова он найдет. Гораздо труднее преодолеть рогатки церковной бюрократии. Отец Азетти пытался представить обстоятельства, при которых кардинал‑доминиканец согласится принять священника из Монтекастелло. Вспомнив его имя, Орсини, конечно, поймет, что просьба об аудиенции вовсе не прихоть, однако старинное знакомство может послужить помехой. Не исключено, что кардинал решит, будто Азетти явился просить за себя в надежде вернуться в Рим после длительной ссылки в Умбрии.
Азетти закрыл глаза. Он найдет способ добиться встречи. Обязан найти.
Платформа начала дрожать, и постепенно вибрация пробилась через подошвы сверкающих черных ботинок священника. Неподалеку маленькая девчушка в розовых пластиковых сандалиях начала нетерпеливо подпрыгивать. Отец Азетти поднялся. Поезд приближался к станции.

Глава 3

Вагоны поезда Перуджа — Рим были старыми, с обитыми тканью сиденьями и заключенными в рамки фотографиями озера Комо. Поезд пропах дешевыми сигаретами и останавливался чуть ли не у каждого перекрестка, чтобы принять новых пассажиров. Страдая от голода и дорожной скуки, отец Азетти, удобно устроившись на своем месте, смотрел в окно на проплывавшую мимо послеполуденную Италию. Сельские пейзажи постепенно становились все более оживленными и менее привлекательными, превратившись в конце концов в унылый промышленный пригород столицы. Подкатив к вокзалу Термини, поезд заскрипел, затрясся и остановился. Пневмотормоза издали облегченный вздох, двери открылись, и пассажиры устремились на платформу.
Сверившись с записной книжкой, Азетти дозвонился до монсеньора Кардоне в Тоди и принес извинения. Дело в том, что он сейчас находится в Риме по делу чрезвычайной важности.
— В Риме?!
Он рассчитывает вернуться через пару дней, но может задержаться дольше, в этом случае пусть кто‑нибудь возьмет на себя его обязанности в Монтекастелло. Монсеньор оказался настолько шокирован, что смог проквакать еще одно «Что?!», прежде чем Азетти, снова извинившись, повесил трубку.
Поскольку у Азетти не было денег на гостиницу, ему пришлось провести ночь на неудобной вокзальной скамье. Утром, умывшись в туалете, он отправился на поиски дешевого кафе. Наткнувшись на одно у вокзала, Азетти выпил двойной эспрессо и жадно проглотил посыпанную сахарной пудрой булочку, отдаленно смахивающую на круассан. Голод притупился, и священник стал искать глазами большое красное "М", обозначающее вход в подземку. Путь Азетти лежал в город‑государство, приютившееся в самом сердце Рима, — Ватикан. Священник предполагал, что все будет непросто, и, к сожалению, так все и оказалось.

* * *

Как и в любом другом независимом государстве, в Ватикане всеми делами заправляла бюрократическая машина, именуемая курией. Она осуществляла руководство необъятным организмом, все еще известным под именем Священной Римской империи. Помимо Государственного секретариата, ответственного за внешние сношения церкви, в курию вошли еще девять священных конгрегации, каждая из которых была сравнима с федеральным министерством или департаментом, отвечающим за одну из сторон церковной деятельности. Наиболее могущественным из этих департаментов считалась Священная конгрегация вероучения, до 1965 года известная как Конгрегация священной инквизиции. Насчитывая более четырехсот пятидесяти лет существования, инквизиция оставалась неотъемлемой частью повседневных церковных дел, хотя ее название изменилось.
СКВ — как ее часто называли — не только следила за программами католических школ по всему миру, но и продолжала расследовать ересь, искоренять угрозу вере, держать в узде священников и отлучать от церкви грешников. В исключительных случаях представители конгрегации производили изгнание бесов, сражения с сатаной или иные действия во имя спасения веры.
Именно в связи с этой последней задачей СКВ отец Азетти и предпринял путешествие в Рим.
Во главе СКВ стоял кардинал Стефано Орсини, который тридцать пять лет назад вместе с Азетти учился в Ватиканском Григорианском университете. Теперь Орсини был одним из иерархов церкви, главой святая святых Ватикана, организации, в которую входили девять менее значительных кардиналов, двенадцать епископов и тридцать пять священников — богословов высшего порядка. Ведомство кардинала располагалось в тени собора Святого Петра во Дворце священной канцелярии, в здании, которое Азетти прекрасно знал. Первые два года после рукоположения он провел здесь в маленькой светлой комнате на втором этаже в окружении книг и манускриптов. С той поры миновало много дней, и теперь, поднимаясь на третий этаж, он почувствовал, как тяжело бьется сердце.
Билось оно не от утомления; на Азетти подействовал вид ступеней, мрамор которых за много столетий истерся. Глядя на углубления в камне и вспомнив, что последний раз он проходил здесь более двадцати лет назад, Азетти вдруг понял, что его жизнь стирается, как этот мрамор. Подобно ступеням дворца, он тоже начинает исчезать.
Эта мысль заставила Азетти вздрогнуть. Он остановился на площадке, вцепившись в перила с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Его охватило чувство, похожее на ностальгию, нечто... нечто более тяжкое. Это было ощущение потери, от которого болезненно запершило в горле. Медленно, очень медленно Азетти возобновил подъем, все сильнее желая оказаться дома.
Он был чужаком, отрезанным ломтем, навещающим дом своего Отца. Знакомые детали интерьера, текстура краски, шелковистый блеск латунных перил, косые пятна света на мраморном полу — все это надрывало его сердце.
Когда‑то Азетти думал, что проведет большую часть жизни в стенах Ватикана. В его библиотеке. Преподавая в одном из католических университетов. В этом самом здании. Азетти был достаточно честолюбив и верил: в один прекрасный день он наденет красную шапочку кардинала.
Вместо этого последние десять лет он совершал богослужения в Монтекастелло, где его паствой были лавочники, сельские батраки и мелкие дельцы. Зная, что впадает в грех гордыни, Азетти тем не менее не мог перестать удивляться: что делает в этом городишке человек, подобный ему?
Он защитил докторскую диссертацию по каноническому праву и наизусть знал порядки Ватикана. Несколько лет проработав в Священной конгрегации вероучения, он перешел на службу в Государственный секретариат. Отец Азетти блестяще справлялся со своими обязанностями. Он трудился самозабвенно, с умом и, что самое главное, эффективно. Вскоре на него стали смотреть как на восходящую звезду секретариата. Для «дозревания» его направили в качестве секретаря нунция Апостольской нунциатуры в Мексику, а затем в Аргентину. Никто не сомневался, что скоро он сам станет нунцием — послом папы.
Но свершиться этому не было суждено. Азетти впал в немилость, после того как возглавил демонстрацию против кровавого военного режима в Буэнос‑Айресе. Он донимал полицию и правительство в связи с исчезновением граждан, давал настолько откровенные интервью иностранным изданиям, что последовал обмен дипломатическими нотами, и не один раз, а дважды.
Но когда на папский престол взошел Иоанн Павел II, стало ясно, что Ватикан более не потерпит политической активности священников, подобных отцу Азетти. Новый папа был доминиканцем, польским порождением «холодной войны», и консерватором, который считал сражение за социальную справедливость мирским, а не церковным делом.
Как часто случалось в истории, доминиканцы и иезуиты ставили перед собой разные цели, поэтому никто даже не удивился, когда Общество Иисуса стало объектом жесточайшей критики. Ордену был брошен упрек, что «ему не хватает уравновешенности» (выражение самого папы) и он больше обращает внимания на политику, нежели на служение Церкви.
У отца Азетти подобный выговор вызвал резкое раздражение, и он наплевал на обет иезуитов — беспрекословное повиновение папе. Разве можно, оставаясь священнослужителем, не вставать на защиту бедных?
Беседуя «не для печати» с американским журналистом, Азетти заметил, что Иоанн Павел II весьма губительно выступает против политической активности. Азетти все сошло бы с рук, ограничься он этим заявлением. Однако он, дабы ни у кого не оставалось сомнений, развил свою мысль, заявив, что Церковью всячески поощряется антикоммунистическая деятельность, в то время как выступлений против фашистов Ватикан не терпит, хотя последние мучают и убивают тысячи людей.
Двумя днями позже эти замечания более или менее точно были воспроизведены в «Крисчен сайенс монитор». Их сопровождала статья и большая фотография отца Азетти во главе демонстрации. Под фотографией было указано его имя и стояло всего лишь одно слово: «Раскол?».
Азетти повезло, что его не отлучили от Церкви, а лишь понизили. Для смирения гордыни его отправили в приход столь отдаленный и крошечный, что никто не мог точно сказать, где он находится. Некоторые считали, что он расположен вблизи Орвьето, другие — что неподалеку от Губбио. Все сходились в одном: опальному священнику предстояло служить где‑то в Умбрии, но где точно — неизвестно. В конце концов, обратившись в государственную топографическую службу, Азетти нашел нужное место. Точка, обозначавшая поселение, оказалась не больше булавочной головки и находилась к северу от Тоби. Его карьера закончилась должностью приходского священника.
И вот отец Азетти переступил порог так хорошо знакомой ему просторной приемной. Обстановка в приемной отличалась удивительной простотой: две деревянные скамьи, старинный письменный стол и распятие на стене. Под потолком, перемешивая горячий воздух, лениво вращался вентилятор.
Клерк вышел, и стол был пуст, но жизнь на нем не замерла. Стая крылатых тостеров бесшумно билась внутри экрана портативного компьютера. Азетти поискал глазами колокольчик, чтобы позвонить, но, не обнаружив его, ограничился сдержанным покашливанием. После этого он уселся на скамью и, вынув четки, принялся неспешно молиться. Он перебирал двенадцатую бусину, когда из кабинета кардинала появился священник в белой сутане. Увидев посетителя, он на мгновение замер от удивления, но затем спросил:
— Могу я вам чем‑нибудь помочь, отче?
— Спасибо, — произнес Азетти, вскакивая.
Священник протянул руку, сопроводив этот жест словами:
— Донато Маджо.
— Азетти Джулио Азетти из Монтекастелло.
Отец Маджо удивленно поднял брови.
— Это в Умбрии, — пояснил Азетти.
— Ах да, — пробормотал Маджо, — ну конечно.
Два служителя церкви некоторое время стояли молча, неловко улыбаясь друг другу. Наконец Маджо, заняв место за столом, повторил вопрос:
— Итак, чем я могу вам помочь?
Азетти прокашлялся и спросил:
— Вы — секретарь кардинала?
Маджо покачал головой и улыбнулся:
— Нет, меня посадили сюда на пару недель. Здесь все очень заняты. Так много изменений. А вообще‑то я — помощник архивариуса.
Азетти кивнул, теребя в руках шляпу. Он и сам мог догадаться об истинном положении Маджо. Прошло двадцать лет, но одно меткое выражение неожиданно всплыло в его памяти — архивная крыса. Такое прозвище здесь давали тем, кто, роясь в архивах, выкапывал для кардиналов, епископов и профессоров ватиканских университетов пергаменты и древние, с яркими миниатюрами, тексты. У Маджо были красный мокрый носик и близорукие глаза. Эти столь типичные для данного вида обитателей Ватикана признаки неизбежно появлялись в результате скверного освещения, контакта с многовековой книжной плесенью и елозинья носом по строчкам.
— Итак, чем я могу вам помочь? — еще раз, и на сей раз довольно хмуро, поинтересовался Маджо.
Он был несколько разочарован тем, что Азетти не спросил, почему «все очень заняты» и в чем суть упомянутых «изменений». Если бы посетитель задал вопрос, Маджо мог бы намекнуть на состояние здоровья папы и увидеть, как округлятся глаза провинциального патера. Однако священник слишком погружен в размышления...
— Так чем я могу вам помочь? — спросил он в очередной раз.
— Я пришел встретиться с кардиналом.
— Прошу прощения, но это невозможно, — покачал головой Маджо.
— Дело чрезвычайно срочное! — сказал Азетти.
Маджо бросил на посетителя скептический взгляд.
— Речь идет об угрозе устоям веры, — пояснил Азетти.
— Кардинал весьма занят, отче, — с тонкой улыбкой ответил архивная крыса. — Вам это должно быть известно.
— Я знаю! Но...
— Любой вам скажет, что обо всех аудиенциях надо договариваться заранее.
Белая сутана начала монотонно бубнить о том, какова обычная процедура организации подобных встреч. Азетти следовало проконсультироваться с монсеньором своей епархии. Но поскольку он этого не сделал... поскольку он уже в Риме, можно устроить встречу с ответственным представителем аппарата кардинала, которому отец Азетти смог бы изложить свое дело. И если дело сочтут достойным внимания, появится возможность личной беседы с кардиналом. Хотя на это потребуются недели, может быть, даже больше. Имеется, конечно, возможность обратиться письменно... Как смотрит на это отец Азетти?
Отец Азетти задумчиво барабанил кончиками пальцев по полям шляпы. Его и раньше обвиняли в высокомерии и в том, что он ставит свои заботы на первое место, хотя у Церкви иные приоритеты. Но как быть сейчас? Нет. Посредник здесь не годится, так же как и письмо. Он должен встретиться с кардиналом, и именно с этим кардиналом.
— Я подожду, — сказал он и, вернувшись к скамье, сел.
— Боюсь, вы меня не поняли, — произнес Маджо с анемичной улыбкой. — Кардинал не может принимать всех желающих с ним встретиться.
— Я понял. И тем не менее буду ждать, — ответил отец Азетти.
Секретарь с безнадежным видом развел руками.

* * *

И Азетти стал ждать.
Каждое утро в семь часов он являлся в собор Святого Петра, возносил молитву и, заняв место на скамье вблизи знаменитой статуи Святого Петра, наблюдал за теми, кто, войдя в собор, ждал своей очереди приложиться поцелуем к ступне великого апостола. Сотни лет целования полностью стерли промежутки между пальцами, и стопа сделалась совершенно гладкой. Даже подошва сандалии и та растворилась в бронзовой плоти ноги.
Ровно в восемь часов утра Азетти поднимался по знакомым ступеням на третий этаж, в приемную, и сообщал свое имя облаченному в белую сутану отцу Маджо. Каждый раз Маджо, холодно кивнув, должным образом и с издевательской точностью вносил имя в журнал. Провинциальный священник занимал место на скамье и оставался там до конца дня. В пять часов вечера, когда палаты кардинала закрывались, он спускался вниз, проходил через колоннаду Бернини и покидал Ватикан через врата Святой Анны.
Сидя на жесткой скамье, отец Азетти имел возможность как следует поразмышлять о характере человека, которого хотел увидеть. Он помнил Орсини массивным и неуклюжим молодым человеком, чье телосложение совершенно не соответствовало острому, аналитическому уму. Мышление Орсини напоминало лазерный луч — отличную от его взглядов точку зрения он понимать отказывался. Более того, она его просто не интересовала.
Единственной страстью Орсини всегда оставалась Церковь, и, следуя этой страсти, он, подобно бульдозеру, сметал все, что стояло на его пути. Его восхождение по иерархической лестнице Ватикана было, как и следовало ожидать, стремительным. Никто не удивился, когда Орсини стал во главе СКВ. В некотором смысле это была полицейская работа, а Орсини в глубине души был полицейским. Он напоминал отцу Азетти полицейского из «Отверженных» Виктора Гюго — неутомимого и безжалостного. Достоинство, плавно превращающееся в свою противоположность.
Такие люди, бесспорно, необходимы, более того, они иногда просто незаменимы, и именно Орсини — человек, кому можно доверить тайну исповеди доктора Барези. Орсини сразу поймет, что надо делать, и проследит, чтобы все было сделано как положено.
Азетти не хотел думать о том, что можно и нужно сделать, поэтому время от времени погружался в молитву.
Ночевал отец Азетти по‑прежнему на вокзале. Проснувшись после первой ночи, проведенной на скамье (сон был беспокойным, хотя никто его не прогонял), он обнаружил в лежащей рядом шляпе несколько тысяч лир. Утром, умывшись в туалете, Азетти отправился в маленькое кафе, где потратил все ночное подаяние на кофе, булочки и минеральную воду.
На четвертый день отец Маджо оставил последние попытки казаться вежливым. Он игнорировал приветствия отца Азетти и вел себя так, словно в приемной никого не было. Время от времени перед настойчивым посетителем появлялись посредники с вопросом, не могут ли они быть полезными. Вежливо, но твердо отец Азетти отклонял любые предложения, заявляя, что может обсудить свое дело только с кардиналом.
Иногда кто‑то из любопытных просовывал голову в дверь, чтобы бросить взгляд на сумасшедшего священника. Но голова исчезала так же быстро, как и появлялась. Случалось, что до Азетти доносились шепот и обрывки разговоров. Поначалу в них можно было уловить снисходительное удивление, но вскоре на смену ему пришло явное раздражение.
— Чего он хочет?
— Видеть кардинала.
— Невозможно!
— Естественно!
Постепенно из раздражающего фактора отец Азетти превратился в явление, вызывающее смущение. Несмотря на ежедневные гигиенические процедуры в вокзальном туалете, от Азетти стало попахивать. Это вгоняло его в краску, так как, даже по самым высоким стандартам, он был человеком чистоплотным. Азетти терпел только потому, что не видел иного выхода. Несмотря на утренние усилия, грязь и жир забивались в складки кожи и прочно осаждались на одежде. Волосы уже лоснились, и ничего поделать с этим Азетти не мог.
Попытки помыться как следует священник осуществлял ночами, когда туалет пустовал, но даже в такой поздний час ему постоянно мешали. Многие даже специально задерживались, чтобы поглазеть на служителя церкви, моющегося в общественной уборной.
И вообще от этих гигиенических процедур толку оказалось мало. Умывальники были крошечными, а из крана лилась только холодная вода. Размякшее липкое мыло не пенилось, а вместо полотенец висели сушильные автоматы, исторгающие потоки горячего воздуха. Как бы отчаянно отец Азетти ни пытался и какие акробатические позы ни принимал, оставались некоторые части тела, которые он не мог просушить, не вызвав вселенского скандала. Так постепенно на теле скапливалась грязь. Впервые в жизни Азетти понял, что такое быть бездомным.
— А нельзя ли его просто вышвырнуть? — донесся до него чей‑то голос.
На шестой день все стали обсуждать Азетти без тени стеснения, словно священник был иностранцем или животным, не способным понять человеческую речь. Или как будто его вообще здесь не было.
— Но как это будет выглядеть? Он все‑таки имеет сан.
Однако Азетти не испытывал никаких сомнений, только бы удержать в памяти слова Барези. Ни при каких обстоятельствах он не вернется в Монтекастелло единственным хранителем исповеди доктора. Если потребуется, он будет ждать вечно.
На седьмой день из Тоби приехал монсеньор Кардоне и уселся рядом с ним на скамью.
Иссохший, морщинистый, похожий на птицу, монсеньор молчал целую минуту. Его живые черные глаза, сверкавшие из‑под кустистых седых бровей, внимательно изучали белую стену приемной. Наконец, коротко улыбнувшись, он положил ладонь на колено отца Азетти и произнес:
— Мне сказали, что вы здесь.
— Да, — ответил Азетти, демонстрируя, что слова Кардоне ему небезразличны, но его любопытство не удовлетворено.
— В чем дело, Джулио? Может быть, я смогу помочь.
— Только если устроите мне встречу с кардиналом, — покачал головой Азетти. — В противном случае... — Он пожал плечами.
Монсеньор старался изо всех сил. Он говорил, как многоопытный и высокопоставленный клирик беседует с равным. Нет сомнения, говорил он, что Азетти лучше многих знает, как организуются подобные встречи. Имеются установленные протоколом формальности, без которых, увы, не обойтись. Вне сомнения, ему как никому другому известно, насколько драгоценна каждая минута кардинала, и задача сотрудников Конгрегации — не допускать, чтобы его преосвященство отвлекали.
— Поднимайтесь же, Джулио. Поедем домой вместе.
— Нет, спасибо.
Затем монсеньор перешел в наступление:
— Послушайте, Азетти, вы манкируете своими обязанностями! Вы бросили свой храм! Там уже прошло крещение, была заупокойная служба. Что может быть важнее священнического долга? Люди начинают говорить об этом вслух!
Затем Кардоне принялся его улещивать. Если Джулио доверится ему, то монсеньор походатайствует за него перед кардиналом. Ведь его преосвященство может даже и не знать, что Азетти ждет встречи с ним уже столько дней.
— Я не могу поделиться ни с кем, кроме кардинала, — вздохнул Азетти.
В конце концов монсеньор поднялся со скамьи и сердито заявил:
— Что же, Джулио, если вы будете упорствовать...
Азетти попытался представить, в какие слова выльется гнев монсеньора, но, прежде чем тот успел закончить фразу, Донато Маджо сунул голову в приемную и объявил:
— Кардинал вас сейчас примет.
Орсини, видимо, решил, что это лучший способ от него избавиться.

* * *

Стефано Орсини восседал за чудовищных размеров деревянным письменным столом. Его черную сутану окаймляла алая тесьма, а на макушке ловко примостилась красная кардинальская шапочка. Это был крупный мужчина с обрюзглым мясистым лицом и огромными карими глазами домашнего, но недружелюбного пса. Физиономия хозяина кабинета слегка напряглась, когда запах немытого тела священника достиг его ноздрей. Он поднял глаза и произнес:
— Джулио, очень рад тебя видеть. Присаживайся. Мне рассказали, что ты давно уже ждешь в приемной.
— Ваше преосвященство, — начал отец Азетти, присаживаясь на краешек широченного кожаного кресла и выжидая, пока отец Маджо покинет кабинет. В его голове теснились давно отрепетированные слова. Но вдруг он увидел, что Маджо, вместо того чтобы выйти, уселся неподалеку от двери. Азетти кашлянул.
— Итак? — поторопил его кардинал.
Азетти покосился в сторону отца Маджо. Кардинал несколько раз перевел взгляд с одного священника на другого и заметил:
— Он — мой помощник, Джулио.
Азетти понимающе кивнул.
— И он останется, — закончил Орсини.
Азетти снова кивнул. Он чувствовал: терпение кардинала заканчивается.
— Ты пришел просить о прощении? — спросил Орсини. — Устал от сельской жизни?
Азетти услышал, как за его спиной фыркнул отец Маджо. Только сейчас он понял, что за последние дни кое‑что потерял. Он утратил честолюбие. Но как бы ужасно это ни звучало — даже для него, — утрата амбиций не столь болезненна, как потеря, к примеру, ноги. Скорее, это похоже на исцеление от лихорадки. Окидывая взглядом кабинет Орсини, священник ясно осознал, что, несмотря на ностальгию первого дня, никакая сила не заставит его снова погрузиться в интриги Ватикана. В Монтекастелло он обрел нечто гораздо более ценное, чем карьера. Там он обрел веру.
Но об этом не стоило говорить с Орсини. Кардинал и сам был редкостью для Ватикана. Он веровал искренне и слыл ревностным и непоколебимым воином Креста. Тем не менее Азетти знал, что душа провинциального священника Орсини не интересует. Его интересует власть, и всякое проявление душевной искренности будет истолковано кардиналом как трюк или политический маневр.
— Нет, — сказал Азетти. — Я здесь не ради себя. — Взглянув в хищные глаза собеседника, он продолжил: — Есть нечто такое, о чем Церкви следует знать...
Кардинал поднял руку и с холодной улыбкой промолвил:
— Джулио, умоляю, избавь меня от предисловий.
Отец Азетти вздохнул. Бросив нервный взгляд в сторону отца Маджо, он кинулся в омут, позабыв о речи, которую репетировал целую неделю. В какой‑то момент слова стали путаться, но священник сразу взял себя в руки.
— Я выслушал исповедь, — запинаясь произнес он. — Исповедь, которая едва не разорвала мое сердце.

Глава 4

Несколько дней после встречи с Азетти кардинал не мог прийти в себя. Его волновала судьба человека, беспокоился он и о Боге. И о себе Орсини беспокоился тоже. Что ему делать? Что делать другим? Впервые в жизни кардинал почувствовал, что с подобным грузом ему не справиться, настолько чудовищными могут быть последствия исповеди доктора Барези. Совершенно очевидно, что о проблеме следует доложить непосредственно папе, однако тот большую часть времени едва ли способен воспринимать информацию, и его сознание пульсирует как слабый радиосигнал. Такая задача... Да она просто может его доконать.
Проблема осложнялась тем, что требовала абсолютной секретности. Не было ни единого человека, которому кардинал Орсини мог доверить тайну. Конечно, кроме него, в Ватикане она известна лишь отцу Маджо. Обстоятельство, в котором Орсини приходилось винить только самого себя. Джулио Азетти не хотел присутствия свидетелей, но он, кардинал, настаивал: «Он — мой помощник, Джулио. — И после короткой паузы: — И он останется».
И почему у него вырвались эти слова? Да потому, говорил он себе, что ты провел слишком много времени в Ватикане и очень мало в мире. Ты проникся гордыней и уже не можешь представить, что приходской священник способен сказать нечто интересное и важное. В результате единственным твоим конфидентом оказался Донато Маджо.
Донато Маджо. Мысль об этом типе заставила кардинала Орсини громко застонать. Маджо работал архивистом‑исследователем и лишь изредка исполнял роль клерка. Однако, несмотря на столь низкое положение, он без стеснения высказывал свои теологические воззрения. Традиционалист, молящийся вслух о «католицизме с более крепкими мускулами», он неоднократно говорил об «истинной мессе», что было не чем иным, как завуалированной критикой церковных реформ, предпринятых II Ватиканским собором.
Но если обряд, предписанный Тридентским собором (служба идет на латыни, а пастырь стоит спиной к пастве), — «истинная месса», то теперешнюю мессу надо считать «ложной» и не чем иным, как святотатством.
Хотя Орсини никогда не обсуждал с Маджо догматы веры, он сразу почувствовал, какие позиции занимает священник по многим вопросам вероучения. Этот догматик не только презирает мессу, на которой древняя латынь уступила место английскому, испанскому или иному живому языку, он наверняка не одобряет положение, согласно которому обязательное посещение воскресной службы можно заменить субботней вечерней. Как всякий традиционалист он отвергает любые попытки модернизировать Церковь так, чтобы она стала более близкой людям. Кстати, консерватизм Маджо не ограничивался неприятием таких потенциально резких шагов, как рукоположение женщин в священнический сан, разрешение клирикам вступать в брак или допущение абортов. Его консерватизм был гораздо глубже. Донато Маджо в вопросах церковных догм слыл настоящим неандертальцем.
В общем, не было смысла интересоваться мнением Маджо о поступке доктора Барези. У священнослужителей, подобных Донато, мнений не бывает, у них имеются лишь рефлексы, причем рефлексы вполне предсказуемые.
По большому счету все это не имело значения. Отец Азетти явился в Ватикан в тот момент, когда там кипела необычно бурная деятельность. Таким образом, изоляция кардинала Орсини долго не продлится. Болезнь папы оказалась настолько серьезной, что Коллегия кардиналов начала — весьма осторожно, естественно, — прощупывать своих членов на предмет подходящего преемника. Был составлен список потенциальных пап, который постоянно перекраивался и менялся. В Ватикане категорически запретили пользоваться даже сотовой связью, дабы пронырливые журналисты или иные недоброжелатели не подслушали то, что им знать не положено.
Да, время наступило горячее, и обычный рабочий день мог быть потрачен на совещания и конфиденциальные беседы шепотом. В результате кардиналу Орсини приходилось постоянно перемещаться из одного прокуренного кабинета в другой. Атмосфера накалилась настолько, что даже такие вопросы, как кандидатура нового папы или судьба Церкви, могли обсуждаться во время случайных кулуарных встреч.
Исповедь доктора Барези требовала принятия незамедлительных решений, и измученный тайной Орсини решил разделить груз свалившейся на него ответственности, попросив совета у коллег. Двух‑трех. Не более.
Но реакция на его слова оказалась весьма предсказуемой. Потрясение, задумчивость и, наконец, заявление, что ничего сделать нельзя. Единственная альтернатива бездействию представлялась настолько чудовищной, что все отметали ее не колеблясь. И тем не менее... Советники Орсини понимали, что бездействие в данном случае само по себе уже действие, последствия которого могут оказаться весьма плачевными. Ведь пружина, двигающая миром, может раскрутиться мгновенно, как лопнувшая пружина часов. Однако часы мира тикают с момента Творения.
Проблема выглядела столь чудовищной, что коллеги Орсини не устояли и поделились ею с друзьями. И через неделю после сбивчивого рассказа отца Азетти в кабинете кардинала эта новость яростно обсуждалась в стенах Ватикана. Дебаты велись секретно. То один, то другой прелат обращался к архивам Ватиканской библиотеки, чтобы найти хоть какие‑то указания на этот случай. В итоге никаких путеводных огней так и не обнаружилось. Мудрость прошлых веков оказалась бессильной перед подобным казусом. Все пришли к согласию, что проблему, возникшую в связи с грехом доктора Барези, Церковь в ходе своей истории не предвидела! Подобное считалось просто невозможным.
Догматический вакуум в конце концов породил новый консенсус. После многонедельных неофициальных дебатов курия пришла к выводу: что бы ни совершил доктор Барези, на то была воля Божия. В этой связи предпринимать ничего не следует, до тех пор пока не выздоровеет папа или не будет избран новый Первосвященник, которому и предстоит во всем разобраться. Его святейшество, если пожелает, сделает соответствующее официальное заявление в удобное для себя время. До тех пор обо всем следует забыть. На этом они и успокоились.
Все, кроме отца Маджо, который, прознав про решение курии, сел в ближайший поезд на Неаполь.
Офис ордена «Умбра Домини», или «Под сенью Господней», размещался в четырехэтажной вилле на виа Витербо, всего в нескольких кварталах от здания Неаполитанской оперы. Основанный в 1966 году, вскоре после окончания II Ватиканского собора, орден уже тридцать лет считался светским учреждением. Теперь он насчитывал более пятидесяти тысяч членов и имел миссии в тринадцати странах. Хотя орден много лет добивался более высокого статуса — личного епископата, — многие специалисты по делам Ватикана были уверены: «Умбра Домини» вообще повезло, что он остается в лоне Церкви.
Возражения ордена против решений II Ватиканского собора носили фундаментальный характер. Руководители «Умбра Домини» многократно и во всеуслышание заявляли, что усилия собора демократизировать вероучение есть не что иное, как капитуляция перед силами модернизма, сионизма и социализма. Самой отвратительной реформой в глазах «Умбра Домини» была отмена мессы на латинском языке. Это новшество, по мнению ордена, потрясало тысячелетние устои и разрывало узы, связывающие католиков, в каком бы уголке мира они ни жили. С точки зрения ордена, месса на туземном наречии выглядела пародией на «католическую разновидность богоданной литургии». Как утверждал основатель ордена, появление новой мессы объяснялось только тем, что престол Святого Петра усилиями II Ватиканского собора занял Антихрист.
Но это было еще не все. «Умбра Домини» решительно осуждал либеральные воззрения, согласно которым и другие религии несли в себе зерна истины, или, как провозгласил II Ватиканский собор, «их последователи не чужды любви Господней». В этом случае, заявлял орден, Церковь виновна в необоснованных преследованиях и массовых убийствах. Как иначе можно назвать санкционированную папами шестисотлетнюю доктринальную нетерпимость, которую проповедовала инквизиция? Церковь будет оправдана лишь в том случае, если признает: ее доктрина всегда оставалась истиной, а приверженцы других религий являлись «неверными» и, следовательно, врагами Церкви.
Противники ордена призывали отлучить его членов от Церкви, но папа, опасаясь раскола, колебался. В течение многих лет эмиссары Ватикана тайно встречались с руководством «Умбра Домини», и в конце концов сторонам удалось найти компромисс. Орден получил официальное признание Ватикана и разрешение служить мессы на латыни в обмен на отказ от публичных выступлений. «Умбра» обязался в будущем воздерживаться от заявлений прессе, а информацию о своей деятельности распространять лишь индивидуально и в устной форме.
Соблюдая условия договора, «Умбра Домини» постепенно ушел с арены. Его вожди исчезли из общественной жизни и перестали давать интервью. А в печатных изданиях США и Европы стали появляться статьи с предупреждениями о том, что организация постепенно превращается в секту. «Нью‑Йорк таймс» обвинила орден в «чрезмерной секретности и насильственной вербовке новых членов», упомянув при этом огромные богатства, которые «Умбра Домини» скопил за довольно короткий срок. Английская «Гардиан» пошла еще дальше. Указав на «подозрительно большое количество политиков‑промышленников и должностных лиц», вступивших в «Умбра Домини», газета намекнула о «появлении неофашистской организации под видом религиозного ордена».
Последнее обвинение весьма элегантно отмел человек, на встречу с которым отец Маджо отправился в Неаполь. Это был молодой харизматический лидер «Умбра Домини» по имени Сильвио делла Торре.
Комментируя статью в «Гардиан», делла Торре выступал перед аудиторией, состоящей из новообращенных членов ордена. В задних рядах неофитов, прижатый спиной к стене, стоял Донато Маджо. Выступление происходило в крошечной древней церкви Святого Евфимия, переданной ордену в первые годы его существования и до сей поры остававшейся его резиденцией.
У этого здания была интересная история. Его построили в VII веке на месте древнего храма Митры. Несмотря на музейную ценность, в 1972 году оно находилось в столь жалком состоянии (крыша текла, стены разваливались), что его оставалось либо передать «Умбра Домини», либо снести в целях общественной безопасности.
«Умбра Домини» отреставрировал церковь, однако в примитивном здании не осталось практически ничего, что имело бы ценность для так называемых «охотников за культурой», которые за полдня успевают познакомиться с творениями Микеланджело, Джотто, Леонардо или Фра Филиппе Липпи. Попутно они стремятся прихватывать и Рафаэля с Бернини. Но святой Евфимий вряд ли мог привлечь внимание любителей искусства.
Фасад церкви украшала пара кипарисовых дверей VIII века, весьма простых, но вполне сносных. Однако в здании практически не было окон, а те немногие, что имелись, почти не давали света: вместо стекол были вставлены пластины селенита — минерала, пропускающего яркие солнечные лучи, но далеко не прозрачного.
Остальные характерные черты церкви выглядели довольно... отталкивающе. Сердце святого, попавшего в наше время в немилость, покоилось в отвратительного вида раке. Гордостью храма было древнее и жутковатое Благовещение. Картина так потемнела от старости, что изображение проступало только в самый солнечный полдень. В эти редкие моменты желающий мог рассмотреть Деву Марию, задумчиво, с одеревеневшем ликом взирающую на Святого Духа, представленного не в виде традиционного голубя, а изображенного в форме извлеченного из головы и витающего в облаках глаза.
В этом мрачном антураже делла Торре сверкал, как свеча. Когда он отвечал на обвинения «Гардиан» в неофашистском характере «Умбра» (день вступления Донато Маджо в организацию), он делал это с завидной легкостью. Священник улыбнулся, воздел руки к небу и, печально покачав головой, произнес:
— Что же касается прессы, то она, поражая всех своей непоследовательностью, требует к себе доверия. Вначале пресса утверждала, что мы слишком много говорим. — Он намекнул на те дни, когда «Умбра Домини» громогласно трубил о своих убеждениях. — Теперь звучат жалобы, что мы вообще замолчали. Преследуя свои цели, она выдает стремление к уединению за таинственность, братские чувства за заговор... и при этом продолжает требовать доверия.
Довольный шепоток прокатился по рядам слушателей.
— Пресса постоянно искажает факты. Помните об этом. Тогда вы станете относиться к утверждениям прессы с тем доверием, которого она заслуживает.
Неофиты ухмылялись.
Отец Маджо был одновременно доминиканцем и членом «Умбра». В рядах «Умбра» состояло множество духовных лиц, но, поскольку орден считался светской организацией, это не рассматривалось как нарушение церковной иерархии. Однако положение отца Маджо оказалось несколько необычным, так как он являлся не только членом религиозного ордена, но и работал в самом сердце Ватикана. Он пребывал одновременно как бы в двух мирах, прекрасно понимая тот страх, который они друг у друга вызывают. Ватикан считал «Умбра Домини» группой экстремистов, ждущей своего часа, — нечто вроде «католической хезболлах». «Умбра Домини», в свою очередь, считал Ватикан тем, чем он на самом деле для него являлся или по меньшей мере казался, — препятствием. Огромной, стоящей на пути преградой.
Несмотря на то что отец Маджо и Сильвио делла Торре лично знакомы не были, организовать встречу не составило труда. Узнав, что один из помощников кардинала Орсини хочет обсудить с ним дело чрезвычайной важности, делла Торре предложил гостю поужинать вместе. «Не исключено, — думал Маджо, — что делла Торре принял меня за постоянного секретаря кардинала, однако...» Ну и что? Будь Маджо самой захудалой архивной крысой, делла Торре все равно захотел бы его выслушать.
Они встретились в маленькой траттории неподалеку от церкви. Ресторанчик назывался «У Матти». С улицы он выглядел весьма заурядно, но внутри оказался на удивление элегантным. Метрдотель встретил отца Маджо исключительно приветливо и провел на второй этаж в отдельный кабинет, где стоял единственный столик у большого окна в псевдоклассическом стиле. В маленьком камине, потрескивая и искрясь, пылали поленья, а из старинных канделябров лился мягкий свет. На столе красовались белоснежная скатерть, свечи и веточка душистого растения.
Когда отец Маджо вошел в кабинет, Сильвио делла Торре смотрел в окно. Услышав шаги, он повернулся, и Маджо увидел то, что было скрыто в темноте церкви Святого Евфимия. Лидер «Умбра Домини» оказался потрясающим красавцем. Перед отцом Маджо стоял широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, в неброском, но очень дорогом костюме. Его густая шевелюра казалась иссиня‑черной. Но сильнее всего священника потрясли глаза делла Торре — светлый аквамарин. Эти драгоценные камни были заключены в оправы из роскошных густых ресниц.
«Бриллиант в венце Творца, — подумал Маджо, и ему очень понравилось это выражение. — Что же, неудивительно, — продолжил он про себя, — ведь я не только священник, но и мастер слова, слагающий в свободное от службы время стихи». Делла Торре встал из‑за стола, и Маджо понял, что черты его лица напоминают лицо каждой второй статуи Форума. «Классический римский профиль», — с восторгом подумал доминиканец. Сердце в его груди стучало в два раза чаще, чем обычно. Подумать только, он ужинает с самим Сильвио делла Торре!
— Добрый вечер, — произнес делла Торре, протягивая руку. — Вы, должно быть, брат Маджо?
Маджо запинаясь пробормотал, что так оно и есть, после чего они оба уселись за стол.
Делла Торре, болтая о пустяках, налил в бокалы «Греко де Туфо», а затем произнес тост:
— За наших друзей в Риме!
Еда оказалась легкой и восхитительно приготовленной. Такой же была и беседа. За холодной закуской они толковали о футболе, о «Лацио» и «Сампдории» и о тех преградах, которые этим командам приходится преодолевать. Официант откупорил бутылку «Монтепульчиано». Через несколько мгновений появился еще один официант с мясом ягненка, фаршированным трюфелями и диким луком. Когда отец Маджо заметил, что ягненок нежен, как «пуховая подушечка», делла Торре ответил притчей, которая здорово напоминала скабрезный анекдот, впрочем, может быть, Донато что‑то не понял. Пока они ели и пили, беседа переключилась на политику, и Маджо был потрясен — их взгляды совпали практически по всем вопросам. Христианские демократы — в развале, мафия возрождается, а масоны сидят повсюду. Что же касается евреев, то... Они посплетничали о состоянии здоровья папы и обсудили шансы его возможных преемников.
Подали второе блюдо — форель без единой косточки. Когда официант ушел, делла Торре заметил, что для «Умбро Домини» большое счастье иметь друга, работающего в Конгрегации вероучения. Маджо был польщен и между кусками восхитительно таящей во рту рыбы поделился с делла Торре своими познаниями о внутренней кухне Ватикана и о людях, имеющих доступ на третий этаж Апостольского дворца, где расположены личные покои папы.
— Нам очень полезно знать, — сказал делла Торре, — что думают кардинал Орсини и его святейшество.
Форель уступила место салату, за которым последовал бифштекс по‑флорентийски с черными полосками слегка обуглившегося мяса. На этом ужин закончился. Официант убрал тарелки и смахнул со скатерти крошки. Поставив на стол бутылку «Санто» и блюдо бисквитов, он пошевелил поленья в камине и удалился, плотно прикрыв за собой дверь.
Делла Торре наполнил бокалы и, доверительно склонившись к священнику, низким бархатным голосом произнес:
— Итак, Донато...
Откашлявшись, отец Маджо выдавил:
— Да, Сильвио.
— Кончаем со всем этим дерьмом. Зачем ты приехал? Отец Маджо скрыл изумление за большой белой льняной салфеткой, которой принялся вытирать губы. Придя в себя, он сделал глубокий вдох и, еще раз прокашлявшись, начал:
— Один священник из провинции приехал в Ватикан несколько недель назад и рассказал кое‑что интересное.
Делла Торре ободряюще кивнул.
— Ну так вот, — продолжал Маджо, пожимая плечами, — временами я слышу, что говорят кардиналу. Это случается, когда дело не считается важным. Тогда кардинал решил, что ничего толкового не услышит, и я остался в кабинете. А теперь... — Отец Маджо невесело хихикнул. — Одним словом, я уверен, что теперь кардинал Орсини кусает локти.
— Следовательно, дело оказалось весьма деликатным?
— Да, — кивнул Маджо.
Делла Торре подумал и спросил:
— И это произошло несколько недель назад?
— Да, с тех пор в Ватикане только об этом и толкуют, если не считать бесконечных споров о будущем папе.
— Почему?
— Потому что они не знают, как следует поступить.
— Вот как! И до чего же они додумались?
— Они ничего не решили. Или, вернее, решили ничего не предпринимать. Что, впрочем, одно и то же.
Делла Торре немного помолчал и подлил вина в бокал Маджо.
— Что же... Донато, может быть, ты расскажешь, о чем шла речь?
Отец Маджо погладил бровь, а затем, уперев локти в стол и соединив перед собой руки, наклонился вперед. Неторопливо поигрывая кончиками пальцев, он прошептал:
— Все началось с исповеди...
Когда рассказ завершился, делла Торре ерзал на краешке стула с так и не зажженной сигарой в руке. Если не считать шипения и потрескивания углей в камине, в комнате царила гробовая тишина.
— Спасибо, Донато, — наконец выговорил делла Торре, — спасибо за то, что ты все это мне рассказал.
Отец Маджо допил остатки вина и встал из‑за стола.
— Мне пора возвращаться.
Делла Торре покачал головой.
— Хорошо, что у тебя хватило смелости донести все это до меня. В Ватикане не могут решить, что делать, потому что и решать‑то нечего. Имеется единственный выход.
— Знаю, — ответил отец Маджо, — но у них не хватает духу.
Делла Торре поднялся проводить гостя, но, вместо того чтобы ограничиться рукопожатием, взял ладонь Маджо в руки и, склонившись, поцеловал запястье клирика. Отцу Маджо показалось, что лидер «Умбро Домини» лизнул его кожу, но это было всего лишь мгновение, и священник решил, что ошибся.
— Спасибо, — сказал делла Торре. — Большое спасибо.

Часть вторая
Ноябрь

Глава 5

Вплоть до вечера второго ноября Кесвик‑лейн оставалась одной из тех улиц, где никогда ничего не происходит. Плавно изгибаясь, она тянулась через новые кварталы городка Берк, расположенного около Вашингтона, но уже на территории штата Виргиния. По обеим ее сторонам стояли дома, которые обошлись хозяевам примерно в четыреста тысяч долларов, автомобили «БМВ» и самые лучшие газовые грили, которые можно купить за деньги.
Все здания в Коббз‑Кроссинг (именно так назывались новые кварталы) были сооружены в так называемом неоколониальном стиле и распроданы всего шесть лет назад. Однако строители постарались сохранить как можно больше деревьев, а компания не пожалела денег на ландшафтную архитектуру, и в результате этот район казался старым и хорошо обжитым.
Истинный возраст кварталов выдавало лишь ровное, без единой трещины темное асфальтовое покрытие мостовой, которая, мягко поворачивая на запад, заканчивалась тупиком. Во многих отношениях это могло бы стать идеальным местом для детских игр: малыши могли бегать, не опасаясь уличного движения. Однако за единственным исключением все дети Кесвик‑лейн давно уже не играли на улицах, потому что дома здесь стоили дорого и принадлежали главным образом адвокатам, лоббистам и бизнесменам — людям среднего возраста, чьи дети успели вырасти. Отпрысков здешних домовладельцев можно было встретить везде, но только не на улицах. Они брали уроки верховой езды и карате, играли в европейский футбол и истребляли демонов на экранах своих компьютеров. Поэтому тротуары Кесвик‑лейн, впрочем, как и вся улица, казались необитаемыми. Пешеходы здесь — вне зависимости от возраста — были редкостью. Если, конечно, не считать тех, кто выгуливал собак. Почти в каждом доме на этой улице держали собачку. По будням хозяева целый день отсутствовали, и это означало, что бедные животные наслаждались единственной настоящей прогулкой вокруг ухоженных кварталов Коббз‑Кроссинг только вечерами.
Второго ноября повсюду еще виднелись следы Хеллоуина: пожухлые тыквы и картонные скелеты, подвешенные у входных дверей, а на некоторых окнах — искусственная паутина. Воспользовавшись небольшой передышкой перед полуночью, женщина, только что вернувшаяся из Кеннеди‑центра, где сегодня давали «Тоску», вывела на прогулку любимого Лабрадора по кличке Кофе.
Кофе и его хозяйка задержались на Кесвик‑лейн напротив дома номер 207 — песик решил понюхать, чем пахнет столб для почтового ящика.
Неожиданно Лабрадор поднял морду и издал низкое рычание. Шерсть на спине встала дыбом, но едва он залаял, произошло нечто страшное. Вслед за яркой вспышкой света послышался звон разбитого стекла, и из окна дома на противоположной стороне улицы вывалился человек, объятый пламенем. Он приземлился на клумбу азалий, с трудом поднялся на ноги и вновь рухнул на землю. Собака завыла и стала рваться с поводка, а ее хозяйка, застыв на месте, молча взирала на происходящее. Казалось, трагизм ситуации до нее не доходит. Все внимание женщины сконцентрировалось не на горящем человеке, а на окне, из которого тот вывалился.
Окно украшала деревянная решетка, напоминавшая старинный оконный переплет. Секция решетки обломилась, и деревянный штырь вонзился в спину человека, охваченного пламенем. Казалось, женщина находится в ступоре; она неотрывно смотрела на горящий обломок, все глубже вонзающийся в плоть, по мере того как несчастный катался по земле, пытаясь сбить пламя. Летящие искры напомнили ей фейерверк, который она видела несколько лет назад в Мексике. Неуместность подобных реминисценций парализовала ее, заставив забыть о рвущемся с поводка и воющем Лабрадоре.
Горящий человек откатился к небольшим березкам и забился в судорогах. Только тогда женщина вышла из транса. Отпустив собаку, она сорвала жакет и бросилась к несчастному. Его волосы горели, бровей уже не было. Он вопил от боли. Упав на колени, женщина прижала жакет к его лицу и голове.
За ее спиной раздался глухой удар. Пес завизжал, когда клубок пламени и жара выкатился на лужайку. Шторы на окне загорелись, а мгновение спустя огонь охватил весь дом.
Жакет начал тлеть, его пришлось бросить. Вскочив на ноги, женщина подбежала к соседнему дому и забарабанила в дверь. На шум появился мужчина в боксерских трусах и с бутылкой «Ред дог» в руке. Вид у него был удивленный и несколько испуганный.
— Девятьсот одиннадцать! — закричала женщина. — Немедленно звоните девять‑один‑один!
Когда она, с одеялами в руках, вернулась к дому номер 207, на улице уже стояли соседи. Многие, судя по всему, только что выскочили из кроватей и топтались на тротуаре в накинутых поверх ночных одеяний пальто. Человек на лужайке перестал наконец гореть. Двое мужчин, один из которых был лишь в пижамных штанах, осторожно несли обожженного по подъездной аллее подальше от охваченного пламенем дома. Несчастный, когда его укладывали на тротуар, тяжело стонал. Женщина вдруг услышала свой бессвязный лепет:
— Я выгуливала Кофе... Стояла на той стороне улицы...
Она бормотала довольно долго. Как профессиональный психолог, женщина понимала, что бессвязные, не относящиеся к делу слова — типичная реакция на психическую травму. Осознав это, она пришла в себя. Заметив в конце подъездной аллеи рядом с гаражом красно‑желтый игрушечный автомобильчик, женщина вспомнила об остальных обитателях дома. Как зовут хозяйку? Карен? Кэти? У нее такой милый маленький мальчик, единственный ребенок в целом квартале, ребенок, разъезжавший по уик‑эндам вокруг дома на ярко раскрашенной машинке. Во время Хеллоуина он в костюме кролика и с оранжевой пластиковой тыквой в ручонках приходил к порогу ее дома. Она отлично помнила эту сцену — мальчик на ступенях и позади него улыбающаяся счастливая мама.
" — Ты кто? — спросила она, пряча за спиной корзиночку со сладостями. — И кем хочешь быть?
Ребенок, еще не научившийся четко произносить шипящие, собрал силенки и гордо ответил:
— Я — пашхальный зайшик".
Как же она не подумала о них раньше? Игрушечный автомобильчик уже начал плавиться, на его поверхности вздувались и лопались пузыри. Неужели они остались в доме? Неужели они там?
— Боже мой! Боже мой! — прошептала она и бросилась в полыхающий ад.
Но у самых ступеней кто‑то грубо обхватил ее со спины и потянул назад.
Лабрадор лаял не переставая.

* * *

В больнице Фэр‑Окс, в палате «Скорой помощи», медицинские сестры собирались срезать одежду с пострадавшего. Одна, недовольно поморщившись, бросила:
— Полиэстер.
Хлопок горит. Полиэстер плавится. Снимая его с обожженного тела, вы сдираете вместе с ним и кожу.
На жертве была черная водолазка, и по ее опаленному, спекшемуся в грязную массу воротнику медсестра поняла, что предстоит крайне неприятная операция. Ожог третьей степени, и инфекции избежать практически невозможно. Но от ожогов он быстро оправится. Главной проблемой станут обожженные легкие. Пострадавший дышит с трудом, похоже, он опалил их, втягивая перегретый воздух.
Прошло некоторое время, и состояние больного несколько стабилизировалось. Тем временем в операционной собрались врачи. Прежде всего им предстояло сделать новому пациенту трахеотомию и вставить в гортань дыхательную трубку. Не только легкие больного находились в скверном состоянии, ткани гортани отекли и с трудом пропускали воздух. Трахеотомия исправит положение. После этого они начнут чистить обожженное тело, убирая сгоревшую плоть и обрывки кожи, оставляя голое мясо, источающее влагу и гной.
Когда пациент начал издавать невнятные звуки, анестезиолог подумал, что нет ничего болезненнее ожогов. В ужасном бормотании страдальца с большим трудом угадывалась человеческая речь.
— Странно, — сказала одна из сестер. — Не похоже, что он чиканос.
Дежурный хирург, поднимая затянутые в перчатки руки на высоту плеч (сестры шутливо называли такую позу «Я сдаюсь»), заметил:
— Это — не испанский. Это — итальянский.
— И что же он говорит?
— Не знаю, — пожал плечами врач. — Я никогда серьезно не учил итальянский. — Он наклонил голову, прислушался и добавил: — По‑моему, парень молится.

Глава 6

Когда пострадавшего ввезли в операционную, пожар на Кесвик‑лейн был взят под контроль и пожарные графства Фэрфакс готовились войти в дом. Соседи успели сообщить им, что в доме жили два человека — женщина и ее трехлетний сын. Мужа не было. Женщина была одинокой матерью. Ее «вольво» нашли в гараже.
Несмотря на ноябрьскую прохладу, толпа зевак постепенно росла. На улице царил хаос. Его создавали кареты «скорой помощи», пожарные машины, полицейские автомобили и прибывшие как по команде телевизионщики. Темноту разрывали огни проблесковых маячков — красных, желтых и голубых. Разноцветные вспышки на мгновение озаряли улицу, после чего она на доли секунды вновь погружалась во мрак. Под ногами, словно длинные змеи, извивались парусиновые шланги, а лужайка перед горящим домом превратилась в чавкающее болото.
Два телеоператора и радиорепортер вносили свой вклад во всеобщий бедлам, волоча сквозь толпу толстенные кабели и прожекторы. Стараясь казаться серьезными и сосредоточенными, они трудились по обе стороны улицы, без разбору тыча микрофоны в физиономии пожарных и зевак.
— Какой из этих домов принадлежит вам?
— По правде говоря, никакой. Я вообще снимаю жилье, и не здесь, а в городе. Услышал о пожаре по радио — на полицейской частоте — и примчался сюда.
Последствия пожара были ужасающими. Судя по всему, его пережил только обожженный мужчина.
Во время первого похода в дом пожарные искали живых на залитом водой нижнем этаже, но никого не нашли. Поиски на втором этаже были отложены из‑за аварийного состояния лестницы. Поэтому у дома поставили подъемник с двумя пожарными. После недолгого маневрирования площадка оказалась у окна второго этажа.
Многие сомневались в необходимости этого предприятия. При таком пожаре выжить не мог никто. Избежавшие пламени все равно задохнулись бы в дыму. Тем не менее всегда оставалась надежда — весьма ничтожная, — что кто‑то укрылся в ванной и, не утратив присутствия духа, заткнул мокрыми полотенцами щель под дверью. Пожары непредсказуемы. Порой они специально ищут свои жертвы, иногда позволяют людям спастись. Имея дело с огнем, ни в чем нельзя быть уверенным.
Младший из двух пожарных, перегнувшись через подоконник, проверил ломом прочность пола. Решив, что покрытие достаточно надежно, он влез в окно, оставив партнера на площадке подъемника.
Пожарный нашел именно то, что искал. Взрослого человека. И крошечного ребенка. Они лежали в кроватях или, вернее, в том, что раньше было кроватями. Матрасы со свисающими обрывками обгорелой ткани сгорели практически до пружин. Постельное белье растворилось в пламени, и пепел впитался в тела жертв. Рядом с головкой ребенка лежала пара стеклянных глаз — все, что осталось от мягкой игрушки. В сыне и матери все еще можно было распознать человеческие существа, что являлось большой «удачей». Если бы пожарные машины прибыли на несколько минут позже, а пожарный гидрант оказался чуть дальше от дома, на месте пожарища остались бы дым и кости. Ничего более.

* * *

В обязанности заместителя шефа полиции входило информирование ближайших родственников пострадавших. И сейчас это предстояло сделать незамедлительно. Когда горит дом ценой четыреста тысяч долларов в таком привилегированном пригороде, как Коббз‑Кроссинг, и в нем гибнут люди, это сенсация, а сенсации распространяются мгновенно. Хотя пожар разразился уже после того, как ночной выпуск «Пост» поступил в продажу, в утренних радио— и теленовостях о нем обязательно сообщат. Поэтому заместитель, выяснив по телефону, что дом принадлежит некой Кэтлин Энн Ласситер, проживающей (или, вернее, проживавшей) там со своим маленьким сыном, стал звонить ее ближайшим родственникам. Согласно страховке, таковым оказался брат Кэтлин — Джозеф Ласситер, владеющий домом в Маклине.
И смотревший в данный момент интереснейший сон. Во сне Джо Ласситер стоял на берегу Потомака, чуть выше водопадов Грейт‑Фоллз, и забрасывал спиннинг на большеротого окуня. Он сделал ловкое движение, леска описала дугу — бросок, о котором можно только мечтать, — и блесна погрузилась точно в намеченном месте. Едва она успела уйти под воду, рыба клюнула, и Джо начал водить ее, поднимая удилище к небу.
Но где‑то зазвонил телефон. Черт возьми! Достаточно скверно, что эти штуки звонят во время концерта в Кеннеди‑центре или в решающий момент бейсбольной встречи на стадионе Камден‑Ярдз, — но такое! Что за кретин догадался притащить сотовый телефон на рыбалку? Какой смысл ловить рыбу, если с тобой это чертово изобретение?
Джо ровно повел удилище вправо, сматывая катушку свободной рукой. Но где‑то рядом внезапно раздался его собственный голос:
— Привет. Это Джо Ласситер. Сейчас я не могу подойти к телефону, скажите, кто вы, оставьте свой номер, и я перезвоню.
Река, спиннинг, рыба и катушка... растворились. Он проснулся и, лежа с закрытыми глазами, стал ждать, что скажет телефон. Но тот, кто звонил, повесил трубку. «Размышляет», — подумал Джо, зарываясь поглубже в подушку.
Он хотел вернуться обратно в свой сон, но ничего не вышло. Река исчезла, рыба уплыла, и из всего сна он отчетливо помнил лишь негодование, охватившее его после телефонного звонка. Призрачный телефон. Телефон в его доме.
И в следующий момент Джо снова услышал звонок. На этот раз он поднял трубку.
— Что?!
Голос собеседника звучал негромко, профессионально спокойно, рассудительно и весьма официально. Но в словах, льющихся из трубки, не было никакого смысла. Истинное содержание услышанного дошло до Джо Ласситера, только когда он, уже сидя в машине, гнал в направлении Фэрфакса. Произошел пожар. Идентификация пока не проведена, но обнаруженные тела...
«Нет, — думал Джо, — нет!»
...тела соответствуют тому...
Соответствуют? Тому?
...что нам известно об обитателях дома. Вашей сестре...
Кэтлин.
...и ее сыну...
Брэндон. Маленький Брэндон.
Дорога шла вдоль Потомака недалеко от того места, где он во сне ловил рыбу. За рекой, за шпилями Джорджтаунского университета, небо начинало светлеть.
Они умерли. Хотя этот тип выразился иначе. «Имеются два смертельных случая» — вот его слова. Джо Ласситер так стиснул зубы, что заболели челюсти. Кэти. И это случилось теперь, когда после стольких лет жизни в дерьме Кэти по‑настоящему была счастлива. Угомонилась. Утешилась! Вопреки всем предсказаниям из нее получилась отличная мать, а сам мальчишка...
Перед его глазами появилась веселая рожица Брэндона, и он отвернулся, чтобы прогнать видение. Опустив окно, он подставил лицо струям холодного воздуха. В Росслине, напротив Кеннеди‑центра, он свернул на 66‑е шоссе. В обратную сторону, в направлении города, шло уже довольно много машин.
«Каким образом мог сгореть этот дом?» — размышлял Ласситер. Он был новым, и все в нем — камин, электропроводка, трехступенчатая отопительная система — было самое совершенное. Он лично проверил оба этажа. Повсюду стояли дымовые датчики и детекторы угарного газа. Кэти даже купила огнетушители! Она делала все, чтобы обеспечить безопасность своего ребенка.
Ласситер понимал, что думать следует не о доме, а о сестре, но подсознательно превращал трагедию в абстракцию, размышляя как следователь, а не как брат. Наверное, это была попытка уйти от действительности, но в глубине души Джо действительно не мог поверить, что сестра мертва. Слова о смерти не более чем слова, они не делали гибель Кэти реальной. Он не верил, что ее дом сгорел, а если дом не сгорел, как она могла погибнуть? Как мог умереть Брэндон?
Почему они не выскочили на улицу? Говоривший по телефону субъект сообщил ему очень мало, а Джо хотел знать как можно больше. Он хотел знать все. Ласситер вдавил в пол педаль акселератора, хотя понимал, что это просто глупо. «Два смертельных случая». Как бы он ни спешил, сестру не вернуть.
Он собирался поехать в морг, расположенный в здании администрации графства, и вдруг неожиданно для себя обнаружил, что свернул на улицу, ведущую к дому Кэти. В нескольких кварталах от Коббз‑Кроссинг Ласситер почувствовал едкий запах. Потянуло дымом, и сердце Джо упало. В глубине души он еще цеплялся за едва теплившуюся надежду. Может быть, это все же ошибка — не тот адрес или другая Кэти Ласситер.
Теперь последняя искорка угасла. Увидев сигнальные огни пожарных машин, он подкатил к краю тротуара, выключил мотор и оставшийся путь проделал пешком.
Джо знал, что в соответствии с установленным порядком полиция проведет тщательное расследование причин пожара. Это делается всегда, но не для того, чтобы удовлетворить чье‑нибудь любопытство или извлечь полезный урок из трагедии. Ответ на вопрос — почему произошло возгорание? — влечет за собой серьезные юридические и финансовые последствия. Сигарета? Неисправный нагреватель? Разрушения в каминной трубе?
От определения виновного зависит, кто и сколько будет платить. В силу этого причины пожаров расследуются очень серьезно.
Перед домом стояло много машин. Одна с опознавательными знаками полиции, две тоже полицейские, но без всяких знаков, если не считать проблесковых маячков на крышах, два пожарных грузовика и бежевая легковушка, которая могла принадлежать страховому агенту. Впрочем, с тем же успехом она могла принадлежать и кому‑то другому. Полицейский в униформе скатывал катушку желтой ленты, конец которой был прикреплен к столбу в дальнем конце подъездной аллеи. На ленте, повторяясь снова и снова, виднелись слова:
ПОЛИЦЕЙСКАЯ ЧЕРТА — НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ!
Висевший в воздухе смрад — смесь древесного дыма и вони сгоревшей пластмассы — был почти непереносим. Но хуже всего оказался вид самого дома. Это был настоящий удар под дых. Перед Джо стоял мертвый остов, и страшный смысл слов, услышанных ночью по телефону, наконец‑то дошел до него. Два смертельных случая. Его сестра умерла; его племянник умер. Дом еще дымился, возвышаясь на искалеченной, засыпанной обугленным деревом и закопченным металлом лужайке. Оконные проемы с выбитыми стеклами смотрели в мир глазами мертвеца. Джо отвернулся и подошел к полицейскому, отвязывающему ленту от столба.
— Что здесь произошло?
Молодой, рыжеволосый и голубоглазый коп, взглянув на Ласситера с видом завзятого остряка, произнес, пожимая плечами:
— Пожар случился.
Ласситеру мучительно захотелось вмазать с размаху по гладкой физиономии, но, глубоко вздохнув, он сдержался и спросил:
— Как это произошло?
Коп посмотрел на Джо так, словно старался запомнить его лицо. Немного помолчав, он все же кивнул в сторону пожарных машин и сказал:
— Они говорят — поджог.
Ласситер снова ощутил себя так, словно на его глаза надели шоры. Он ожидал чего угодно, но не этого. Сигарета? Да. Кэти продолжала курить, правда, не в присутствии ребенка. Отопитель? Да... Впрочем, это не мог быть отопитель... Не в таком доме и не с такой отопительной системой. Значит, удар молнии или короткое замыкание в каком‑нибудь мелком приборе...
— Что?
Юный страж порядка еще раз внимательно посмотрел на навязчивого прохожего:
— А, собственно, кто вы такой?
Ласситер понимал, что ведет себя подозрительно. Какая‑то часть рассудка говорила ему, что парнишка прав, задавая подобный вопрос, — поджигатели часто возвращаются на пожарища. А другая кричала о том, что ему давно, уже при виде полицейских машин, следовало обо всем догадаться. Если подозревается поджог, то пожарище сразу становится местом преступления. И если имеются жертвы, открывается дело об убийстве.
— Кому понадобилось поджигать дом Кэти? — неожиданно закричал он.

Глава 7

— Эй, Джо, а вы‑то что здесь делаете?
В голосе звучала веселая издевка, и, услышав его, Ласситер обернулся.
— Джимми Риордан, — представился говорящий.
— Я помню.
— Итак, что вы здесь делаете?
Детектив повторил вопрос не для того, чтобы удовлетворить любопытство, а, скорее, ради своих коллег — трех мужчин и женщины, стоящих за его спиной. Эти четверо взирали на Ласситера без подозрения, но выжидающе.
— Это дом моей сестры.
Улыбка исчезла с лица Риордана. Он потянул себя за мочку правого уха и покачал головой. После довольно продолжительной паузы он сказал:
— Боже мой, Джо. Простите. Я не знал.
Он сидел напротив детектива в кабинке, выгороженной в зале полицейского управления, и ждал, когда Риордан закончит телефонный разговор. Сегодняшнее свидание было зеркальным отражением их последней встречи, когда Риордан сидел в его собственном офисе, чувствуя себя крайне неловко. Коп приоделся, как полагал Ласситер, в свой самый лучший костюм в тонкую полоску. Видавшая виды пара была мала ему по меньшей мере на размер.
«Мне осталось тянуть еще год, — говорил тогда Риордан, навалившись на стол, — после чего я вне игры. И что мне тогда делать? Целый день протирать задницу? Нет, это не для меня. Вот я и подумал, может быть, уже сейчас пора подыскивать себе дело? Хочу прощупать водичку, узнать, на что можно рассчитывать. Решил, почему бы не начать с самых классных заведений? А там с самого верха? Поэтому я здесь и говорю с вами».
Подобные собеседования Ласситер проводил по нескольку раз в неделю. Его клиентами были копы, сотрудники ФБР, Военной разведки и Лэнгли. Все они искали работу в соответствии со своей квалификацией и обращение в частную детективную фирму считали вполне логичным. Из безликой массы многочисленных претендентов Риордан обратил на себя внимание тем, что, уходя, произнес замечательную фразу: «Похоже, дело не клеится. Что ж, буду продолжать писать сценарий для кино».
Вот это было уже интересно. Умеющие писать копы встречались реже, чем снежные барсы, а «Ласситер ассошиэйтс» постоянно требовались дознаватели, способные составить отчет, который не стыдно было бы направить клиентам, в основном адвокатам и биржевым маклерам. Именно поэтому в компании трудилось так много бывших журналистов. Если Риордан действительно неплохо владеет пером, то для него, возможно, найдется местечко.
— Это твой зад, а не мой! — орал Риордан в трубку.
Откровенная ярость в голосе полицейского вернула Ласситера к действительности. Детектив бросил трубку и пожал плечами.
— Прошу прощения.
После этого, перерыв стопку бумаг на своем столе, он нашел нужный документ и перебросил его поближе к Джо.
— Это явный поджог. Многочисленные места возгорания. Пепел бикфордова шнура. Целых девять ярдов.
Ласситер просмотрел предварительный доклад пожарного управления, к которому прилагался грубо начертанный план дома. В семи местах, включая обе спальни, стоял значок "X". Ласситер знал, что обычные пожары носят иной характер, — они начинаются в одной точке. Он вопросительно посмотрел на Риордана.
— Есть еще кое‑что, — бросил коп, барабаня пальцами по столу. — Был включен газ, и не только в плите, но и в цокольном этаже тоже. Поработали и с системой отопления. В управлении говорят, что еще пять минут, и дом стартовал бы в космос. Не осталось бы ничего. Буквально ничего.
— Итак, вы заявляете... — мрачно начал Ласситер.
— Я заявляю, что сработано топорно. Это откровенный поджог, но поджигателю было плевать, узнают об этом или нет. И кроме того, он явно перестарался. Действовал, как... — На широкой физиономии детектива появилось выражение недоумения. — Даже не знаю, с чем сравнивать. Это что‑то вроде тактики «выжженной земли». Похоже, они хотели, чтобы, кроме пепла, не осталось ничего.
Ласситер склонился к нему, облокотившись о стол. Он открыл рот, чтобы что‑то сказать, но тут же передумал. Его лицо исказилось болью. Покачав головой, Риордан заметил:
— Мне не следовало все это рассказывать. Но я забыл, что вы не будете вести дело. Вы ведь ближайший родственник.
— Да, конечно, — произнес Джо, как бы не придавая словам детектива большого значения. — Вы просто хотели сказать, что кто‑то пытался уничтожить нечто такое, что находилось в доме. Какие‑то улики. И вы желаете услышать от меня, что это могло быть, не так ли? Моя сестра...
Риордан остановил его взмахом руки.
— Думаю, сейчас самое время наведаться в морг для опознания. Чтобы начинать разговор о вашей сестре, надо убедиться, что это действительно она.
Когда мужчины подходили к дверям, зазвонил телефон. После секундного колебания Риордан вернулся и схватил трубку.
— Что? — переспросил он, поводя плечами. На противоположном конце провода что‑то сказали, и полицейский покосился на Ласситера. — Боже мой, — произнес он. — Хорошо, хорошо.
Выйдя из дверей полицейского управления, Риордан извлек из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет и закурил.
— О чем это они?
Риордан не слышал. Выпустив струйку дыма, он переспросил:
— Что?
— Что вам сообщили по телефону?
Детектив покачал головой, как бы говоря: «Ничего особенного».

* * *

Уже через десять минут машина остановилась у тротуара перед зданием администрации графства. Ласситер отстегнул ремень безопасности и открыл дверцу, но Риордан остановил его.
— Послушайте, Джо, — смущенно начал он, — я должен с вами поговорить. — Откашлявшись, детектив продолжил: — Вы согласны с тем, что хирург не должен оперировать своего ребенка?
— Не понял.
— Врач не должен оперировать собственного ребенка, адвокат — защищать в суде самого себя, а вам... следует предоставить расследование пожара мне.
— Я приму это к сведению.
Риордан шлепнул ладонями по рулю и недовольно буркнул:
— Похоже, я разговариваю со стенкой, но... — Бросив взгляд на часы, он невесело усмехнулся. — Мне приходилось сталкиваться с этим раньше. Бывшие копы, шпики, армейские следователи — одним словом, парни с огромным опытом. Они постоянно встревают в следствие, в котором лично заинтересованы, после чего начинается полный бардак. В результате мы имеем вагон страданий и просра... простите, проваленное дело. — Ласситер ничего не ответил, и детектив, тяжело вздохнув, продолжил: — Я попрошу, чтобы сюда пригнали вашу машину. После опознания отправляйтесь домой. Я позвоню вам позже.

* * *

Джо Ласситер пребывал в странном призрачном состоянии. Ему казалось, что он совершает поступки, как бы находясь вне своего тела, которое превратилось в наблюдающую камеру. Это выглядело примерно так: вот я нахожусь здесь, вот я направляюсь в морг для опознания тела сестры. Джо наблюдал со стороны за тем, как входит в здание и следует в комнату ожидания — умиротворяющее помещение с морскими пейзажами на стенах. Теперь он говорит с женщиной в белом халате, к ее груди приколота карточка с именем: Бизли.
Женщина находит его фамилию в большой зеленой тетради учета и ведет в холодильник, где в похожих на гробы ящиках, задвинутых в стены, хранят тела.
Даже опознав Кэти и Брэндона, Джо ничего не почувствовал. Казалось, он руководит марионеткой по имени Джо Ласситер, а подлинный Джо Ласситер наблюдает за ней со стороны.
Светлые волосы его сестры исчезли, оголив покрытый коркой обожженный череп. Губы были полуоткрыты, а голубые глаза безотрывно смотрели на лампу дневного света. Брови и ресницы сгорели, и это придавало лицу пустой, глуповатый вид. Брэндон выглядел еще хуже. Его кожа почернела и покрылась пузырями.
Джо и раньше доводилось видеть мертвецов; Кэти и Брэндон выглядели точно так же. Сестра и племянник напоминали безжизненные куклы, создавалось впечатление, что живыми они никогда не были. Женщина в белом халате — Бизли — держалась сдержанно и сурово, чтобы, как ему показалось, не оказаться во власти эмоций, если посетитель от горя впадет в неистовство. Но марионетка Джо Ласситер просто кивнула и спокойным голосом подтвердила личность погибших. Женщина облегченно вздохнула и записала что‑то на бланке. Несмотря на гул холодильных установок, Ласситер ясно слышал скрип мягкого кончика ее фломастера. Он не читая поставил подпись и вышел из холодильника.
В коридоре Бизли заботливо прикоснулась ладонью к его руке. Джо даже показалось, что он не почувствовал прикосновения, а лишь догадался о нем.
— Не желаете присесть? — спросила она. — Может быть, принести вам стакан воды?
— Спасибо. Я в полном порядке и хочу поговорить с патологоанатомом.
— Не знаю, — протянула Бизли встревоженно, — это не...
— Том — мой друг, — успокоил ее Джо.
— Тогда позвоним ему. — Женщина подняла телефонную трубку. — Он может сейчас заниматься вскры... может быть занят.
В комнате ожидания пара напуганных ребятишек‑латиноамериканцев, прижавшись друг к другу, сидели на обтянутой винилом кушетке, рядом с ними стоял полицейский. Коп словно опасался, что как только детишек вызовут, они улетят сквозь потолок. Ласситер тупо разглядывал морской пейзаж на стене — унылое изображение штормового побережья.
Внезапно за его спиной певучий голос произнес:
— Хорошо.
Обернувшись, Джо увидел, как Бизли кладет трубку на рычаг.
— Если вы пройдете по коридору до конца... — начала она.
— Я знаю дорогу.

* * *

Вначале Том Труонг поднял глаза, а затем встал из‑за стола.
— Чо! — сказал он, протягивая приятелю руку, от которой попахивало формалином. Казалось, патологоанатом хмурится и улыбается одновременно. — Что я сделать для тебя? Ты вести дело?
Их знакомство состоялось при довольно курьезных обстоятельствах. Несколько лет назад они играли в одной футбольной команде, именовавшейся «Те, кому за тридцать». Это продолжалось до тех пор, пока Ласситер не повредил колено. Несмотря на хрупкое телосложение, Труонг оказался яростным защитником, косившим противника подобно древнеримской боевой колеснице с кривыми ножами на колесах. О своей профессиональной деятельности они заговорили только на второй год знакомства. Это случилось в забегаловке под названием «Уитни» за кувшином чемпионского пива. Позже Ласситер несколько раз приглашал Труонга в качестве судебного медика и эксперта. Одаренный и очень дотошный патологоанатом, несмотря на плохое знание английского, был прекрасным свидетелем, и присяжные его любили.
— Нет, я здесь не из‑за расследования, — сказал Джо. — Из‑за сестры. Она лежит в морге вместе с моим племянником.
Труонг либо не понял, либо подумал, что это шутка.
— Что ты говоришь, Чо? — спросил он с озорным видом. — Ты меня шутить?
— Нет. Посмотри дело о поджоге.
Радостная улыбка исчезла с лица Труонга.
— Лас‑си‑тер, — прошептал он себе под нос. — О, Чо, я сожалеть. Я очень сожалеть.
— Ты уже провел вскрытие?
Патологоанатом печально кивнул:
— Чимми просить меня поспешить. Потому что поджог. — Он вздохнул. — Твоя сестра. И маленький мальчик. — Его глаза превратились в узкие щелочки. — Что же. Не пожар их убивать.
Ласситер автоматически кивнул. Затем до него дошел смысл слов приятеля.
— Что?!
Большая голова Труонга качнулась на тонкой шейке.
— Нет частица дыма в легких. Нет окись углерода в крови. Уже это сказать нам, что жертвы умереть до пожар. И не только это. Дополнительные свидетельства. Ты видеть тела?
— Да. Я их опознал, поэтому я здесь.
— Нет. Ты видеть тела? Или только лица?
— Лица.
— Ты смотреть на тела и видеть, что кожа покрывать... вроде маленький порезы. Это бывать с человеками в огне. Обычно — потому, что кожа лопаться! Жидкость тела расширяться от жары, а кожа не расширяться и лопаться. Но твоя сестра — иметь не типичный порезы на руках, не такие, как на кожа. Такие раны бывать при защите. Я видеть это и продолжить осмотр. Я видеть, знаешь что? Твоя сестра иметь колотый рана в грудь. Причина смерти — аортальный клапан. Разрезан. Мальчик... — Труонг перегнулся через стол. — Его горло разрезать вот так. От уха до уха. — Патологоанатом рухнул обратно в кресло. Его руки взлетели вверх, а затем опустились, как опавшие листья. Соединив ладони, он сказал: — Чо. В маленький мальчик совсем нет крови. Они умереть, может быть, час — потом пожар.
Ласситер молча смотрел на него.
— А как парень? Муж?
— Какой парень?
— Я слышать, — произнес Труонг. — Третье лицо быть в доме твой сестра. Он вышел в окно. Раз твой сестра так умереть, я думать, что, может быть... — Он пожал плечами.
— Где этот человек?
— В ожоговой палата.
— Какая больница?
— Может быть, Фэр‑Окс, — вновь пожал плечами Труонг. — Может, Фэрфакс.

Глава 8

Через час Ласситер снова увидел Риордана. Детектив расположился на стуле, позаимствованном в кабинете врача больницы Фэр‑Окс. Когда сестра ввела Ласситера, Риордан резко вскочил и напряженно, словно пытаясь укрыть что‑то за спиной, двинулся ему навстречу. Судя по лицу детектива, появление Джо радости ему не доставило.
— Значит, вы меня не послушали?
— Почему вы не сказали, что у вас есть подозреваемый?
— Он не является таковым, пока не поступило заключение медицинского эксперта, — довольно воинственно ответил Риордан. — До этого момента он всего лишь еще один пострадавший.
— Какой‑то парень вываливается из окна горящего дома моей сестры, а вы о нем даже не упомянули! И вы считаете его жертвой?
— Он и есть жертва. Обгорел чуть ли не до костей.
— Вот как? Это лишь свидетельствует о его некомпетентности. Кто он?
— Джон Доу.
— Что значит Джон Доу?
— На полицейском жаргоне означает «неизвестный». Прибыв сюда, он не удосужился сообщить свое имя, звание и личный номер. Кроме того, у него не нашли ничего, что позволило бы установить личность.
Ласситер, помолчав секунду, спросил:
— А ключи от машины?
— Не было ни ключей, ни документов, ни денег. Одним словом, ни хрена.
— Вот теперь я все понял! Его сбросили с парашютом. Это, наверное, и есть ваша версия?
— Перестаньте!
— Вы проверили машины?
— Какие машины?
— Припаркованные! Машины, стоявшие по соседству. Вы их проверили?
— Да, — после некоторого колебания ответил детектив. — Как раз сейчас их и проверяют.
— Как раз сейчас? Да это же... — Неожиданно Джо почувствовал себя полностью обессиленным.
Казалось, в его голове лопнул какой‑то шов, и усталость растеклась оттуда по всему телу. Но он сумел произвести простой арифметический расчет. Звонок по номеру 911 последовал около полуночи. Сейчас два часа дня. Прошло четырнадцать часов, и, судя по растерянности Риордана, никто не догадался пройтись по близлежащим кварталам и переписать номера припаркованных машин. Теперь это делать поздно, если, конечно, Джон Доу работал не в одиночку.
— Одежды на нем тоже не было, — сказал Риордан. — Уверен, вы собирались о ней спросить. Она пропиталась кровью, и ее пришлось срезать с тела. Медсестра выбросила все обрывки. Я попробовал их найти, но мусор уже увезли. Остается лишь ждать, когда парень очнется. Когда это произойдет, я задам ему те же вопросы, что задали бы вы, и сниму отпечатки пальцев. Прогоним отпечатки через компьютер и, если повезет, узнаем, кто он такой. Итак, почему бы вам не отправиться домой и не позволить мне заниматься расследованием?
— А что там?
— Где?
— У вас за спиной!
Риордан тяжко вздохнул, посмотрел в потолок и сделал шаг в сторону. За его спиной на столе стояла медицинская кювета с двумя довольно странными предметами. Одним из них оказался нож с клинком по меньшей мере в семь дюймов. Это был огромный нож, по‑видимому, охотничий, из тех, которыми свежуют оленей. Ласситер подошел поближе и присмотрелся. Вообще‑то это, скорее, армейский нож.
— К‑К, — сказал Риордан.
— Что?
— Кинжал коммандос. На базах морской пехоты таких отыщется сколько угодно.
— Может быть, он солдат?
— Возможно, — пожал плечами Риордан. — Но суть в том, что он имел кинжал при себе. Это не тот случай, когда кто‑то врывается в дом, хватает кухонный нож и начинает им орудовать. Парень приходит в дом с кинжалом. Это не хлебный нож, а боевое оружие...
— Вы хотите сказать, что мы имеем дело с преднамеренным убийством?
— Да. Этот молодчик знал, что делает.
Ласситер внимательно рассмотрел кинжал. У основания клинка и на рукоятке образовалась какая‑то бурая желеобразная масса, похожая на кровь, к ней прилипло несколько волосков — светлых, тонких, очень нежных. Волосков ребенка. Волосков Брэндона. В ушах Джо снова зазвучал голос Тома Труонга: «В маленький мальчик совсем нет крови».
Рядом с кинжалом в кювете лежал небольшой флакончик — размером с сувенирную ликерную бутылочку. Изготовленный из тяжелого толстого стекла, он имел весьма необычный вид и казался очень древним. Венчала его металлическая, в форме короны пробка с крошечным крестиком. Внутри бутылочки было немного — примерно на полдюйма от дна — прозрачной жидкости.
— Сестры и врачи насажали повсюду своих отпечатков, — сказал Риордан. — Вы мне поможете?
С этими словами он вручил Ласситеру небольшой пластиковый пакет с прикрепленным ярлычком:
ДЖОН ДОУ
ПОЛ. УПРАВЛ. — 3601
02/11/95
Ласситер держал пакет, а Риордан при помощи карандаша столкнул туда кинжал и пузырек.
— Где он?
Детектив не ответил.
— Когда вернусь в управление, оформлю их как вещественные доказательства, — сказал он. — Снимем все отпечатки, исключим пальчики медицинского персонала и то, что останется, прогоним через ФБР. Потом посмотрим, что можно выжать из бутылки. Произведем анализ жидкости и полное следствие по кинжалу. — Выдержав короткую паузу, Риордан продолжил: — Кем бы этот парень ни был, ваша сестра сумела оставить на нем пометку. Медицинский эксперт обнаружил следы кожи и кровь на ее правой руке под ногтями. Я попрошу сделать анализ ДНК, и мы проведем сравнение. — Помолчав еще немного, он закончил: — Ну может быть, теперь вы все‑таки отправитесь домой?
Ласситер следом за Риорданом направился к дверям. Детектив осторожно нес прозрачный пакет, держа за самый верх двумя пальцами. Когда они остановились, Риордан положил ладонь Ласситеру на плечо и смущенно пробормотал:
— Понимаете, мне вообще‑то не следовало все это говорить... И показывать вещественные доказательства. Я хочу сказать... — он посмотрел в пол, — что для следствия вы один из подозреваемых.
— Неужели?
— Именно!
— Вы понимаете, что говорите, Джим?
— А что, если сестра оставила вам все свои бабки? А если вы ее на дух не переносили? В общем, вы понимаете, что я хочу сказать.
— Но это же полная чушь!
— Сам знаю, что чушь. Просто говорю, как это выглядит со стороны. У нас имеются инструкции, постоянно проводятся совещания, и нам постоянно вбивают в голову тезис об опасности «видимости должностного проступка».
— Должностного проступка?
— Да нет же! О видимости такового. И здесь есть большая разница. Человек проступка не совершал. Но создается видимость, что он это сделал. Вот, например, я показал вам это. — Риордан поднял пакет. — Данный поступок можно истолковать неправильно.
Ласситер покачал головой, но промолчал. Он слишком устал, чтобы злиться, кроме того, Риордан вовсе не хотел его обижать. А если придерживаться формальной точки зрения, то детектив абсолютно прав.
— Так или иначе, — продолжил Риордан, открывая дверь, — у вас масса дел. Вам надо обзвонить множество людей, договориться о некоторых процедурах. Пресса заинтересуется вами и вашей сестрой, а как только журналисты услышат, что это не просто пожар... — Фраза повисла в воздухе.
Здравый смысл Риордана подействовал на Ласситера как ведро холодной воды. Джо понял, что слишком увлекся расследованием, совершенно забыв об «извещении родственников» и о других делах, связанных со смертью близких людей. Риордан абсолютно прав. Конечно, ему предстоит обзвонить уйму людей. Кэти была его единственной родственницей — их родители давно умерли, — но оставался ее бывший муж, многочисленные друзья, коллеги на радиостанции, тетя Лилиан. А как насчет Брэндона? Отца у него не было, но зато имелись крестные родители. Так много людей следует известить, чтобы они не узнали о несчастье по телевизору или из газет. По мере того как Джо, спотыкаясь, брел за Риорданом, список неотложных дел увеличивался. Некоторые процедуры... Ему надо будет подыскать похоронное бюро, подобрать гробы, надгробные камни, места на кладбище.
Сделать предстояло очень много, но он продолжал думать о Брэндоне, о ноже, о запекшейся крови, о волосках. Господи, как он мог перерезать горло трехлетнему мальчугану?
— Я поговорю с Томми Труонгом, — сказал Риордан. — Спрошу, когда можно забрать тела и...
— В каком он состоянии? — спросил Ласситер.
— Кто?
Ласситер поднял глаза:
— Вы имеете в виду Джона Доу? Положение серьезное, но стабильное. Говорят, что выживет. Вас это радует?
— Да.
— Меня тоже.

* * *

Риордан следил за Ласситером, пока тот, пройдя коридор, не свернул за угол. «Здоровенный парень, — думал он, — высокий и широкоплечий. Настоящий атлет. Но в то же время чем‑то раздражающий. Даже сегодня, здесь он шагает так, словно эта больница — его частное владение».
Риордан подумал, что ему, учитывая контакт с Ласситером, может быть, стоит отказаться от этого дела и передать его кому‑нибудь другому. Но решил, что все это просто дерьмо. Он знал (если наплевать на ложную скромность), что является лучшим детективом управления, и понимал, что будет мучиться всю жизнь, если бросит дело из опасения потерять доходное место.
Кстати, с Ласситером у него обязательно возникнут проблемы — сомнений нет. Как говорится, никаких вопросов. И если это помешает ему получить работу в заведении парня... что ж, значит, так иногда складываются обстоятельства.
Вообще‑то дело довольно простое. Имеется подозреваемый и орудие убийства. Риордан даже не сомневался, что очень скоро у него появятся и другие доказательства. Как правило, пустоты заполняются сами собой. Возникнут свидетели. А если нет, у прокурора и так уже достаточно оснований для предъявления обвинения. Конечно, они не знают имени парня и его мотивов, но в данном случае это не имеет никакого значения. В тюрьмах полно Джонов Доу, убивших множество людей по причинам, никому не известным.
Кроме того, им может просто повезти. Не исключено, что Джон Доу — псих, совершивший убийство по приказу своей собачки. Не исключено, что выплывет страховой полис. За преступлением может стоять экс‑супруг и нынешний любовник.
Риордан надеялся, что все разрешится просто, в противном случае Ласситер сядет ему на шею и начнет твердить: сделай то, проверь это, займись тем. Нет. Все может обернуться гораздо хуже. Будь он сам Джо Ласситером — владельцем крупного детективного агентства — и окажись жертвой кровавого преступления его сестра и его племянник... он начал бы собственное расследование и вложил бы в него все деньги до последнего цента. И коп, занимающийся официальным расследованием — в данном случае небезызвестный Джимми Риордан, — куда бы он ни пошел, будет натыкаться на следы, уже оставленные Ласситером.
Этот парень способен бросить на дело дюжину людей. Две дюжины! Ребят, которые работали на ФБР, ЦРУ и Военную разведку. Тех, кто трудился в «Вашингтон пост», на радио и телевидении. Одним словом, все, что теперь называется «Ласситер ассошиэйтс». Следовательно, он способен задействовать чертову пропасть агентов и — будем смотреть правде в глаза — больше квалифицированных агентов, чем способно задействовать графство. И наверняка потратит на следствие гораздо больше денег. Это означает, что Джимми Риордану предстоит беседовать со свидетелями, которых уже успел допросить Джо Ласситер. Он будет входить в контакт с людьми, с которыми Ласситер встречался за несколько дней до этого, и ему придется разгребать кучи, перелопаченные до последней песчинки людьми из команды Ласситера. Одним словом, он станет расследовать то, что уже расследовано.
Риордану было противно даже думать об этом, кроме того, он действительно устал. Его разбудили в полночь, и с тех пор он практически не присел. И сейчас эти проклятые ноги предательски заболели. Возбуждение прошло, и мозги от уха до уха затянулись плотной паутиной. Ему как воздух требовалась чашка кофе, но прежде следовало позвонить в участок.
Это надо было сделать уже потому, что в одном Ласситер оказался прав. Об автомобиле Джона Доу следует позаботиться. Риордан решил направить на Кесвик‑лейн и прилегающие улицы полицейскую машину для проверки всех номерных знаков. Их прогонят через компьютер транспортного департамента, и, если обнаружится автомобиль, не принадлежащий жителям округи, начнется обход всех домов в поисках его владельца. В том случае, если владельца не выявят, машину вскроют, и по номерам кузова определят место ее регистрации. Если владельца и там не окажется, он немедленно начнет его поиски.
Позвонив в полицию, детектив решил подождать старшую медицинскую сестру. Вскоре он увидел, как она проплывает по коридору. Это была дама с чудовищно большими грудями. Они образовывали нечто вроде широкой полки, на которой возлежали очки, от их дужек к ушам женщины тянулись металлические цепочки. Риордан, как ни старался, не мог отвести глаз от этого чуда света, хотя помнил, что существует инструкция, гласящая: «Чрезмерный зрительный контакт может рассматриваться как форма сексуального домогательства». Детектив записал имя старшей сестры, дату и время, после чего сообщил свое имя и заявил, что забирает личные вещи Джона Доу. Женщина заставила его под чем‑то подписаться, и он, в свою очередь, попросил ее поставить свою подпись.
Затем Риордан отнес пакет к машине, запер его в багажнике и вернулся, чтобы поговорить с сестрой, извлекавшей вещи из карманов пострадавшего. Ему хотелось поставить точки над i. Когда имеешь дело с преднамеренным убийством, чрезмерной скрупулезности не бывает.
У медсестры из приемного покоя отделения неотложной помощи был перерыв, но он без труда отыскал ее в кафетерии, погруженную в чтение любовного романа. У Риордана вопросов к ней оказалось немного, а после того как она на них ответила, детектив взял себе чашку кофе и, усевшись за столик, открыл блокнот. Это был один из сотен его блокнотов — по одному на каждое крупное дело. Четыре на шесть дюймов, в черном переплете, узко разлинованные листки скреплены шестью металлическими колечками. На первой странице каждого блокнота Риордан четким и элегантным почерком выводил имя жертвы, номер дела и номера статей закона, которые были нарушены. «Что бы ни говорили о Джимми Риордане, никто не посмеет заявить, что он не в ладах с чистописанием, — подумал он. — Спасибо тебе, сестра Тереза!»
Листки этого блокнота пока оставались чистыми, но Риордан знал: скоро они заполнятся, и черная книжечка, подобно остальным, займет место на полке у него дома, в маленькой комнате, которую он использовал в качестве кабинета. Риордан сделал глоток кофе и задумался. Итак, Джон Доу. Об этом парне ему было известно лишь то, что, по словам одного из хирургов, он бормотал что‑то по‑итальянски.
Это может оказаться интересным. Но с другой стороны, наверняка создаст дополнительные трудности. Риордан высыпал в чашку сухие сливки, но цвет кофе почти не изменился. Не исключено, что Джон Доу окажется Джианни Доу. Впрочем, детектив надеялся, что этого не случится. Ему приходилось вести дела, в которых были замешаны иностранцы, а поскольку Фэрфакс расположен совсем рядом с Вашингтоном, в расследование постоянно совали нос посольства. Подобное внимание здорово мешало работать.
«А что, если этот парень окажется настоящим иностранцем, работающим в посольстве и вдобавок обладающим дипломатической неприкосновенностью?» — спросил себя Риордан.
Второй глоток кофе показался ему далеко не таким приятным, как первый.

* * *

Джо Ласситер не ушел из больницы. Поднявшись на несколько этажей, он шагал вдоль зеленой линии, идущей зигзагами из одного коридора в другой. Ему предстояло множество дел, но прежде чем приступить к ним, он хотел бросить взгляд на человека, зарезавшего Кэти и Брэндона. Какой‑то ординатор сказал, что зеленая линия приведет его в ожоговую палату, и Джо пошел вдоль нее.
Если вы не дальтоник, то цвет легко заменит вам умение читать. Вам даже не понадобится говорить по‑английски, когда вы следуете по нарисованной полосе. Вы можете быть больным, в дымину пьяным или владеть только тоголезским наречием — цветная линия доставит вас до места.
Ласситеру пару раз доводилось бывать в ЦРУ, где применялась та же система, однако цель ее оказалась совсем иной. Каждый, кто находился в Лэнгли, носил на пиджаке ламинированную картонку. На картонке было написано: ПОСЕТИТЕЛЬ, СОТРУДНИК или СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ — и нанесена цветная полоска, которая говорила не о том, куда вам следует идти, а куда доступ для вас закрыт. Если вы забредали в коридор, где в центре пола красовалась красная линия, а на вашей карточке полоска была зеленой, каждый понимал, что он здесь лишний. Следовал вопрос: «Простите. Вы уверены, что не заблудились?»
Не отрывая взгляда от зеленой линии, Ласситер миновал пару двойных дверей. Как настоящий дошкольник, совсем как Брэндон. Перед мысленным взором Ласситера возник Брэндон, старательно выписывающий свое имя огромными, корявыми буквами. Затем он увидел малыша спящим, с улыбкой на лице и горлом, располосованным, как у животного на бойне.
На смену Брэндону пришла Кэти в сопровождении голоса Тома Труонга: «Не типичный порезы на руках... такие раны бывать при защите...»
Кэти. В темноте. Спящая. До нее доносится какой‑то звук. Она не знает, что происходит. Кинжал опускается, а ее руки вздымаются в рефлекторной защите...
Джо миновал пост медсестры, но его, кажется, никто не заметил. Он не представлял, что сделает, дойдя до ожоговой палаты. Может, просто посмотрит на этого типа?
Ну вот, наконец он на месте. Н‑да, смотреть здесь особенно не на что. Джон Доу был виден через большое прямоугольное окно (поскольку других пациентов не было, Ласситер решил, что это и есть Джон Доу). От неподвижного тела отходили всевозможные трубки, а не скрытые под бинтами участки кожи густо покрывала белая мазь. Ласситер однажды сильно обжег руку, и название белой дряни неожиданно всплыло в его памяти: сильваден.
Насколько понял Джо Ласситер, парня никто не видел до того, как его лицо обгорело, поэтому сейчас он настоящий Джон Доу. Никакого имени или описания внешности. Последнее просто невыносимо. Кто он? Почему это сделал? Что думает о своем преступлении?
А может быть, он еще без сознания? Из коридора Ласситер не видел его лица. А если парень уже очнулся? Тогда он, возможно, сумеет ответить на пару вопросов. Простых вопросов. Ласситер потянулся к дверной ручке. Из‑за ширмы сразу выглянул человек в одежде хирурга и, издав возмущенный вопль, выбежал в коридор.
Когда доктор сорвал маску с лица, Ласситер увидел, что у него крошечные голубые глаза и прикус, как у бурундука.
— Разве я не ясно выразился, ребята? Это стерильное помещение!
Ласситер ничего не ответил, но не отступил. Его взгляд был таким отрешенным, что бурундук, прежде чем продолжить, немного смутился.
— Никому не дозволяется входить в эту палату.
Врач явно принимал его за полицейского, и Ласситер не видел причины разубеждать его.
— Мистер Доу подозревается в двойном убийстве, — сказал он. — Я хотел бы побеседовать с ним, как только это станет возможным.
— В данный момент, — снисходительно произнес бурундук, — мой пациент находится под воздействием транквилизаторов и чрезвычайно уязвим для инфекции. Я дам вам знать, когда он немного оправится.
— Благодарю за сотрудничество, — кивнул Ласситер.
— В любом случае некоторое время он не сможет ничего сказать.
— Почему?
Бурундук ухмыльнулся и ткнул себя пальцем в горло:
— Я же говорил вам, ребята. Трубка в трахее.
— И что это означает?
— Это означает, что он не может говорить.
Ласситер посмотрел через стекло на Джона Доу, затем перевел взгляд на врача.
— И как долго?
Бурундук пожал плечами и с нажимом ответил:
— Послушайте, детектив, вам остается лишь терпеливо ждать. У него останутся шрамы на левой стороне лица, на шее и на груди... но он выкарабкается. А сейчас он никуда не убежит. Я буду вас информировать о его состоянии.
— Благодарю вас, — сказал Ласситер и удалился.

* * *

В тот же день, вечером, сделав по меньшей мере сорок телефонных звонков, Ласситер сидел на диване и пялился в телевизор. Половина из тех, кому он звонил, уже знали о несчастье и теперь требовали подробностей. Через некоторое время, повторив несколько раз одно и то же, Джо почувствовал, что отрешился от реальности. Его голос звучал нейтрально, как у ведущего теленовостей, сообщающего о плохом урожае в Айдахо.
Вторая половина звонков — в тех случаях, когда собеседники ничего не знали, — была гораздо хуже. Сообщение казалось им ударом грома с ясного неба в тихий погожий день. Люди бурно реагировали, и их эмоции снова выбивали Джо из колеи.
Сейчас он сидел у телевизора, переключая каналы, но смотреть ничего не мог. Ласситера не покидала тревога, ему казалось, что он забыл сделать нечто важное. Налив пива, он поднялся по винтовой лестнице на террасу третьего этажа. Дом стоял на холме, и Ласситер оказался на уровне верхушек деревьев. Облокотившись о перила, он взглянул сквозь черные ветви в бледное, затянутое дымкой небо. Звезд видно не было. Зазвонил телефон. Джо решил не отвечать, но передумал:
— Алло.
Трубка взорвалась голосом Риордана:
— Алло? И это все, что ты можешь сказать? Да чтоб ты сдох!
Ласситер бросил удивленный взгляд на телефон:
— Простите?
— Какого хрена вам потребовалось в ожоговой палате?
— И из‑за этого весь шум?
— Он пытался убить себя. Доктора говорят, что парень так накачан наркотиками, что не может сосчитать до единицы. Тем не менее он вытащил трубку из трахеи. Когда они вбежали, трубка была зажата в его руке. Им силой пришлось разгибать ему пальцы.
Ласситера охватил леденящий ужас, в груди образовался противный липкий комок, мешающий дыханию. Он не хотел, чтобы Джон Доу умер. У Ласситера имелось множество вопросов, ответы на которые знал только Джон Доу. Кроме того, Джону Доу предстояло заплатить за содеянное. Он являлся той точкой, в которой сосредоточивались все мстительные замыслы Ласситера.
— Как он сейчас? Он не...
— Да, да, он выкарабкается. Устроить короткое замыкание в мозгу он не успел. Но давайте‑ка лучше потолкуем о вас! Что вы задумали? Для вашего сведения, у меня теперь новый партнер — типичный мелкий чиновник по складу ума и характера. И сейчас он предположил, что Джон Доу вовсе не собирался себя убивать. Парень был накачан лекарствами и без постороннего вмешательства прикончить себя не мог.
— Что? Разве кто‑нибудь...
Риордан не дал ему закончить:
— И в этот момент доктор Хузи лопочет что‑то о «другом детективе», которого он видел у ожоговой палаты. Юный чиновник его тут же спрашивает: «Что это за другой детектив?» Из описания врача получается, что это не наш парень. По словесному портрету выходит, что это — вы.
— Я хотел всего лишь взглянуть на него, — признался Ласситер.
Риордан пролаял в трубку — лай этот, по‑видимому, изображал язвительный смех.
— Точно. Любуемся витринами. Не шибко умно, надо сказать!
— Я даже не успел дверь открыть. Доктор меня вышвырнул.
— Слышал.
— Ну так вы слышали правду. Когда это случилось? Я имею в виду инцидент с трубкой.
Детектив игнорировал его вопрос:
— Отвечайте‑ка лучше вы. Куда вы направились потом?
— Постойте! Так вы все‑таки считаете, что я там был? И наложил пальцы парня на трубку? Вы требуете, чтобы я предоставил алиби? — Ласситер в сердцах чуть было не бросил трубку. — Я направился домой и с тех пор сижу на телефоне.
— Мы это проверим.
— Валяйте действуйте.
— Я обязан. И только благодаря вам, — сказал Риордан. — А теперь я хочу вам кое‑что сказать. Хорошо? Я не думаю, что вы входили в палату, и считаю, что парень сам попытался наложить на себя руки. Доктора навещают его каждые десять минут. Кроме него, в палате лежит ребенок. Неподалеку сидит сестра. Кругом люди. Одним словом, никто посторонний этого сделать не мог. Но вы ведете себя как сорвавшийся с привязи бешеный слон. Вы мчитесь в больницу, прикидываетесь детективом.
— Я не говорил, что я детектив. Это доктор...
— Во‑первых, — продолжал, не слушая оправданий, Риордан, — меня вызывают на ковер и врезают по заднице за то, что я не выставил охрану у изголовья Доу. Вообще‑то я отдал соответствующие указания, но копы в лечебницу не торопятся. А во‑вторых, мне придется потратить время на проверку ваших вшивых звонков. Если этого не сделать, могут возникнуть серьезные подозрения, так как всем известно, что мы знакомы. И еще одно. Я не думаю, что вы просто смотрели через стекло. Держу пари, вас одолела полоумная идея потолковать с парнем.
В ответ Ласситер только вздохнул.
— Это было бы потрясающе! — не унимался Риордан. — Допустим, ваша мечта сбылась, вы сердечно побеседовали, и Доу вывернул все свои потроха наизнанку. Но что произойдет, когда парень предстанет перед судом? Вам хорошо известно, как все это преподнесет защита.
— Почему он пытался убить себя? — спросил Ласситер.
— Может быть, не выдержал угрызений совести, — устало ответил Риордан.
— Интересно...
— Сделайте одолжение, — прервал его Риордан, — не интересуйтесь. И вообще ничего не предпринимайте. Отойдите в сторону и позвольте мне разгребать дерьмо.
Гнев Риордана стал причиной новой вспышки боли в голове и глазах Ласситера.
— Хорошо, я отойду в сторону, — сказал он, — как только вы сообщите мне, кто убил мою сестру и...
— Джон Доу. Вонючий Джон Доу убил вашу сестру.
— Кто он? И почему это сделал?

Глава 9

В день похорон было почти 27 градусов по Цельсию — необычно высокая температура для ноября. Яркие, как самоцветы, листья, опадая, кружились в знойном, почти тропическом воздухе. Приближалась зима, а погода стояла почти июньская, многоцветье листвы казалось искусственным и неуместным. Те, кто приехал на похороны издалека, готовились к прохладной погоде и теперь, истекая потом, страдали в твидовых, кашемировых, шерстяных и вельветовых костюмах. Даже Ласситер чувствовал себя неуютно. Невероятная жара, мокрые лица участников похорон, кружащиеся листья — все это походило на киносъемку, идущую в неправильной последовательности и не соответствующую времени года.
Джо никак не мог стряхнуть с себя ощущение нереальности происходящего. Даже гробы напоминали театральный реквизит. Меньший из них словно специально сделали совсем крошечным, чтобы подчеркнуть всю жестокость убийства.
Священник из унитарной церкви, которую Кэти начала посещать в прошлом году, походил на актера, играющего заученную роль. У него было серьезное печальное лицо, полностью соответствующее важности момента. Подчеркивая нахлынувшие на него чувства, священник театрально закатывал глаза и всплескивал руками.
Но эмоции эти были обращены не к Кэти. Священник сострадал всем — он просто утопал в сострадании, что делало его горе весьма расплывчатым. Вообще‑то Ласситер претензий к нему не имел. Церковь была большая, и священник с сестрой так и не познакомились. Когда Джо по телефону договаривался о похоронной службе, священник попросил его помощи, чтобы, как он выразился, «персонифицировать церемонию». Он хотел знать, как обращались к покойной: Кэтлин или Кейт? Кэт или Кати? Он интересовался трогательными и забавными событиями ее жизни, чтобы напомнить родным и друзьям о «живой женщине».
Но сейчас, стоя у края могилы, священник произносил скучные и, как положено, утешительные слова. Он говорил о безграничном пространстве, в котором обитают теперь Кэти и Брэндон, о бесконечности и безмерности духа. Ласситеру его речь казалась бесцветной, слова без промаха попадали на отведенные им места. Но его тетушка Лилиан, наверное, слышала что‑то другое и испытывала иные чувства, поскольку то и дело прижималась к племяннику и стискивала его ладонь.
До сознания Джо вдруг дошло, что ощущение нереальности преследует его с той минуты, как он узнал о смерти Кэти. Поначалу он считал это нормальной реакцией на неожиданное несчастье — своего рода шоком. Но стоя здесь, на кладбище, он понял, что ощущение нереальности столь глубоко потому, что он, как, впрочем, и другие, много раз видел похороны в кино. И те похороны были гораздо более впечатляющими, чем обычный обряд. Сейчас Джо ждал появления крупного плана или медленного наползания камеры на поросший травой холмик с силуэтом таинственного зрителя на вершине — любовника, издалека оплакивающего смерть возлюбленной, или убийцы, наслаждающегося горем, которое он принес. Чтобы увидеть церемонию в нужном свете, Ласситеру не хватало музыкального фона или необычного ракурса камеры.
Но этого так и не произошло. Картина оставалась нереальной, кроме того, в ней отсутствовал еще один важный элемент — понимание причины смерти тех, кого оплакивали.
Кэти и Брэндона никто не мог назвать жертвами случайного насилия. Убийства были явно преднамеренными. И в то же время... У полиции даже не нашлось никакой версии. А состояние человека, который мог дать ответ, неожиданно ухудшилось и стало критическим. Он лежал без сознания, с инфицированными легкими и гноящейся кожей. Ласситеру сказали, что, прежде чем его удастся допросить, пройдут недели.
У толпящихся рядом с могилой людей вид был подавленный и печальный. Их потрясла неожиданная и жестокая гибель тех, кого они любили. Брэндона оплакивали полдюжины родителей его приятелей по детскому саду. Его воспитательница, женщина с длинными каштановыми волосами, сколотыми на затылке, вытирала слезы, нижняя губа дрожала. Неподалеку от воспитательницы стоял маленький мальчик, держась за руку мамы в темных очках и шляпке с вуалью.
Проститься с Кэти пришли несколько ее коллег из «Нэшнл паблик радио», где она работала режиссером, и пара соседей. Здесь была женщина (ей пришлось проехать четыреста миль), с которой Кэти когда‑то делила комнату в колледже и вот уже двадцать лет обменивалась рождественскими открытками и поздравлениями с днем рождения. И конечно же, рядом с могилой стоял ее экс‑супруг Мюррей — работящий и добросердечный Мюррей. Однако близких друзей среди провожающих не было — таковых Кэти просто не имела.
Что же касается семьи, то на похоронах присутствовали только Джо и тетя Лилиан. Это произошло не из‑за сложного характера Кэти или ее затворнического образа жизни, а потому, что из всех родных у нее остались лишь брат и семидесятишестилетняя сестра отца. Остальные ветви двух фамильных древ засохли и омертвели.
Из всех участников церемонии по‑настоящему рыдал лишь Мюррей. Но, как и у священника, его горе было обращено не только на покоящуюся в гробу женщину. Мюррей принадлежал к типу людей, которые из‑за малейшего пустяка могли заболеть от расстройства. Но, даже зная это, Ласситер был ему благодарен. Неприкрытая скорбь казалась подлинным проявлением любви к сестре — гораздо более искренним, чем самый большой и дорогой венок.
Священник наконец замолчал, закончив речь словами о луче надежды в пустыне. Ласситер бросил по пригоршне земли на каждый гроб, белую розу для Кэти и отошел.
Остальные последовали его примеру, а затем по очереди стали подходить к нему, чтобы пожать руку или поцеловать в щеку и пробормотать несколько сочувственных слов.
Одной из первых подошла женщина с маленьким мальчиком, представившаяся как Мэри Сандерс.
— А это — Джесси, — гордо объявила она.
Ласситер улыбнулся и подумал, сын ли ей этот мальчик — очень уж они разные. У мальчишки смуглое лицо, бездонные карие глаза и иссиня‑черные, падающие кудряшками на лоб волосы. Ребенок чрезвычайно красив, впрочем, как и женщина, но ее красота совсем иная. Блондинка со светлой кожей и с удивительно знакомым лицом.
— Я вас знаю? — спросил Джо.
Женщина не смутилась и, покачав головой, ответила:
— Вряд ли.
— Я поинтересовался, потому что мне показалось, что мы раньше встречались.
Мэри Сандерс выдавила из себя несколько нервную улыбку:
— Я только хотела сказать, что я очень опечалена. Кэти... — Бросив взгляд в землю и вновь покачав головой, она закончила: — Я узнала об этом из новостей.
— Прошу прощения. Я пытался известить всех ее друзей.
— Не надо извиняться. Мы не были близкими подругами. Это просто чудо, что я вообще услышала о ее смерти.
— Но вы сказали...
— Я живу довольно далеко, — поспешно объяснила женщина. — Мы были в дороге. Во время остановки я смотрела спутниковое телевидение, и одна из программ оказалась вашингтонской. — Она замолчала и прикусила нижнюю губу. — Простите меня, я ужасно разболталась.
— Ничего подобного.
— Я встретилась с вашей сестрой в... в Европе, и она мне ужасно понравилась. У нас с ней очень много общего. Поэтому, увидев по телевизору фотографии ее и Брэндона... — Голос женщины задрожал, и Ласситер увидел, что ее глаза наполнились слезами. — Одним словом, какая‑то сила заставила меня приехать. — Она коротко вздохнула и, взяв себя в руки, закончила: — Я хочу выразить вам свое сочувствие в связи с такой огромной потерей.
— Благодарю вас, — ответил Ласситер. — Благодарю вас за то, что вы пришли.
Когда она удалилась, перед ним оказался Мюррей, по его щекам катились слезы.
— Это ужасно тяжело, — произнес он, обнимая Ласситера. — Да, Джо, говорю я тебе — это просто ужасно.
Ласситер давным‑давно забыл, что такое слезы, но сейчас его горло сжимали спазмы. Он потерял человека, которого знал лучше всех, с которым вместе вырос. Окончательно распался «альянс» — таким торжественным словом окрестила Кэти их союз взаимной защиты от родителей.
Перед его глазами снова появилось ее маленькое, преисполненное серьезности личико. Они сидели в игровой комнате в палатке, которую Кэти соорудила из одеял и простыней. Ему было, наверное, пять, а Кэти — десять лет.
— Нам следует держаться вместе, — заявила она, — тебе и мне. Я решила, что нам следует образовать альянс.
Только через много‑много лет это слово действительно вошло в словарь Джо, но тогда он сразу же понял, что именно сестра имеет в виду. Кэти составила нечто вроде устава, который и зачитала ему вслух.
Пункт 1. Никогда не ябедничайте на членов альянса.
Они укололи булавкой пальцы, выдавили по капле крови на листок белой бумаги и сожгли его под елью. Даже став взрослыми, они по привычке подписывали письма и открытки придуманным Кэти символом — лежащей на боку буквой "А".

* * *

Их отец, Элиас, более двадцати лет работал в конгрессе. Когда его имя появлялось в газетах, что случалось довольно часто, за ним всегда следовало: «чл. палаты представителей. — Кентукки». Деньги, вознесшие Эли на эту вершину, принадлежали его супруге Джози. Ее дедушка нажил состояние на виски, и даже той его части, что просочилась через два поколения, оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание честолюбивого молодого человека из неблагополучных районов Луисвилла.
Эли и Джози проявляли к своим детишкам весьма поверхностный интерес. Подобно большинству людей, связанных с конгрессом, они метались между Вашингтоном и своим родным штатом, поэтому Джо и Кэти воспитывали не родители, а череда нянек и компаньонок, а позже — «помощников».
Сам Джо никогда не задумывался о пропасти, разделяющей их семью. Он боялся взрывного нрава отца, а мать видел крайне редко и воспринимал это как должное. Джо учился в дорогой частной школе, где большинство учеников разделяли его участь. Но такие отношения очень огорчали Кэти, и в конце концов огорчение достигло той степени, когда ей стало на все плевать.
Джо знал об этом, потому что однажды, доставив матери выпивку из кухни, застал их спорящими.
— Мы тебе совершенно безразличны, — с яростью говорила Кэти. — И нужны только для того, чтобы поставить побольше имен на рождественских открытках.
Джози, сидя перед зеркалом, отпила из стакана. Склонив, набок голову, она вдела в ухо сережку и произнесла, не отрывая взгляда от своего отражения:
— Ты ошибаешься, любовь моя. Это неправда. Вы для меня очень много значите.
До сих пор в ушах Джо стоял сахарный голос матери «...о‑очень мно‑ого». Заверив дочь в любви, Джози встала из‑за туалетного столика, освежила воздух из хрустального пульверизатора и скользнула сквозь ароматное облачко.
— А теперь поцелуй свою мамочку, — сказала она. — Твоя мамочка ужасно спешит.
Эли облек свои родительские чувства в форму общественной обязанности. Он вносил предстоящую воспитательную работу с детьми в свой рабочий календарь, о чем сестра не преминула сообщить Джо. Однажды вечером она притащила брата в кабинет отца и показала ему переплетенный в кожу блокнот, в котором они отыскали отведенное им в напряженном расписании конгрессмена место.
7.00 — Молитва и завтрак с молодыми республиканцами.
8.30 — Офис Нац. сов. респ.
Заседание Руководящего комитета партии.
10.15 — Дети. Зоопарк.
Практически все контакты с детьми Эли планировал заранее.
Отвести Джо к Камилло: стрижка. Поговорить с Кэти на тему «Мечтания и планирование».

* * *

Дети стали регулярно просматривать записную книжку, чтобы заранее знать, что им предстоит. Они прикидывались больными или изобретали иной предлог, чтобы избавиться от тех пунктов повестки дня, согласно которым им предстояло выступать витриной для своих родителей. Они выгораживали друг друга, лгали — одним словом, выступали единым фронтом.

* * *

Сбор средств для сенатора Уоллинга. Привести детей.

* * *

— Мама, мамочка... — начинала ныть Кэти, — я так себя плохо чувствую.

* * *

После церемонии Ласситер устроил завтрак, во время которого ему мучительно захотелось поговорить о своем детстве, проведенном вместе с Кэти, и об их альянсе. Он обвел взглядом присутствующих, пытаясь отыскать Мюррея и женщину с маленьким мальчиком. Как она представилась? Мэри. Несмотря на ее слова, Ласситер не мог избавиться от чувства, что уже встречался с ней и знал ее. Может быть, его тянуло к женщине потому, что она была единственной, не считая Мюррея, для кого смерть Кэти оказалась личной потерей? В конце концов он нашел Мюррея или Мюррей нашел его, но дама с ребенком исчезла.
После завтрака Ласситер отвез тетушку Лилиан в аэропорт. На обратном пути он воспользовался платной дорогой, и когда возвратился, уже почти стемнело. Обычно Джо предвкушал момент, когда окажется на длинной, слегка изогнутой подъездной аллее, а под колесами заскрипит щебенка. Он любил ритмичное постукивание, возникающее, когда машина проезжала по деревянной опалубке моста над бурным ручьем. Это была одна из причин, почему он решил соорудить дом именно здесь. Обычно большую часть пути с работы Джо строил планы, обдумывал предстоящие встречи и искал решения тактических задач. Но как только он проезжал мост, все заботы исчезали.
Линии появляющегося из‑за деревьев дома приводили его в восторг. Во всех прилегающих к Вашингтону графствах подобного сооружения не было, и не потому, что архитектор оказался голландцем с легким прибабахом, а может быть, просто гением. Он был принципиальным противником прямых углов. В результате дом стоимостью в миллион долларов стал сочетанием немыслимых синусоид, невероятных углов и огромных, скрытых неизвестно где площадей.
У тех, кто впервые видел дом Ласситера, возникали два вида реакций. Одни, открыв рот, замирали от восторга, другие, прикусив нижнюю губу, кивали с серьезным видом, как бы желая сказать: «Вот что лишние деньги могут сотворить даже с порядочным человеком». Ласситер тешился мыслью, что может судить о людях по их реакции на его жилище. Но, говоря по правде, это было далеко не так. Некоторые из тех, кого он искренне любил — Кэти, например, — лишь молча покачивали головами или вежливо улыбались.
Кстати, большинство скептиков меняли свое мнение, как только переступали порог. Дом был наполнен светом, льющимся через стеклянный потолок атриума, который тянулся с севера на юг. Огромные комнаты плавно, почти незаметно переходили одна в другую. По стенам были развешаны черно‑белые фотографии Нью‑Йорка и вставленные в изящные рамки изображения героев комиксов. Мебели было совсем немного, обращал на себя внимание лишь большой рояль, на котором Ласситер учился играть.
Возвращение домой всегда казалось Джо наградой после тяжелого дня, но на сей раз прохладные белые стены и просторные помещения настроения не улучшили. Напротив, дом казался пустым и холодным, напоминая скорее крепость, чем приют для души.
Нацедив в высокий стакан виски «Шиваз регал», Джо прошел в свою любимую комнату — кабинет, где три расположенные под необычными углами стены от пола до потолка закрывали книжные полки, вдоль которых на тонких рельсах катались библиотечные лестницы. В углу, в трех футах над полом, находился камин якобы из необожженного кирпича, с поленьями и растопкой. Несмотря на то что на улице стояла жара, Джо разжег огонь и просидел минут двадцать, потягивая виски и наблюдая за игрой пламени на поленьях.
Через некоторое время он нажал кнопку автоответчика и прослушал несколько сообщений. Усилив звук, Ласситер вышел на террасу и остановился у перил, наблюдая, как под ветром колышутся верхушки елей. В воздухе повеяло свежестью, предвещающей дождь. По прикидке Ласситера, до его начала оставалось не более часа.
Оказалось, что за день поступило несколько деловых звонков. В одном сообщалось о возможном недружественном слиянии в «Трикоме», и юрист из «Леман Бразерс» предлагал срочно встретиться. Из другого звонка Джо узнал о «проколе» в Лондоне. Один детектив проявил «чрезмерное рвение» (что бы это ни означало), и его деятельностью заинтересовалась Би‑би‑си.
В большинстве сообщений друзья и знакомые, лично не знавшие Кэти, выражали Джо соболезнования. Один звонок был с телевидения, другой — из «Вашингтон пост». Затем грудной голос Моники объявил, насколько глубоко она сожалеет, и если Джо что‑нибудь надо — «все, что угодно», добавила она, — номер ее телефона прежний.
Ласситер хотел позвонить, но вспомнил об их разрыве. «Что со мной происходит?» — спросил он себя.
«То же, что и всегда», — ответил внутренний голос.
Или, если выразиться точнее, то, что превращалось в рутину. Джо встречал женщину, которая ему нравилась, они оставались вместе примерно год, а затем наступал разрыв. На сей раз случилось так: Моника предъявила ему ультиматум, за которым последовало недолгое продолжение, затем еще одно... после чего Моника уступила место Клэр или кому‑то другому. Вообще‑то это действительно была Клэр, которая сейчас находилась в Сингапуре на конференции. Пару дней назад она позвонила, и Джо сообщил ей о смерти Кэти. Клэр и Кэти никогда не виделись, и, когда она промямлила что‑то о немедленном возвращении, его слова, что этого делать не надо, были восприняты с пониманием, так как ожидались с самого начала.
Джо допил оставшееся в стакане виски. Истина состояла в том, что он обожал общество женщин, но каждый раз только одной. Моногамия, или, лучше сказать, последовательная моногамия, была для него естественным состоянием, так же как, впрочем, и брак. Но в браке, по мнению знатоков, надо попасть в точку с первой попытки, и Джо, романтик по натуре, верил, что когда пробьет долгожданный час, он это почувствует. Тогда он перестанет испытывать сомнения, и создание семьи станет для него важнее всего на свете. Что же касается Моники, то бракосочетание с ней оставалось лишь... одним из возможных вариантов.
Последнее сообщение было от Риордана, но Джо слушал его невнимательно. Когда автоответчик умолк, он осознал, что, по существу, не услышал ни единого слова, и решительно отмотал пленку назад.
Риордан принадлежал к числу людей, которые совершенно не умеют говорить в автоответчик. Детектив торопливо выпаливал слова и при этом ужасно орал.
— Простите, если я слишком круто с вами обошелся, — прокричал он. — Заскочите ко мне завтра, хорошо? Хочу подбросить вам парочку вопросов.

Глава 10

Контора Риордана размещалась неподалеку от 29‑й автострады, в одной из оскорбляющих взор коробок, которые в пятидесятые годы сооружались для размещения муниципальной администрации. Снаружи здание выглядело комбинацией панелей из голубого пластика и стекла, разделенных между собой потемневшими алюминиевыми полосками. Этот архитектурный шедевр можно было считать как модерном — в том смысле, что он был сравнительно молодым, — так и устаревшей рухлядью, поскольку рядом с соседними изящными строениями девятнадцатого века здание выглядело просто жалким.
Интерьер был ничуть не лучше внешнего облика дома. Звукопоглощающие панели на потолке перекосились и запачкались. Тысячи слоев покрывающего пол воска впитали грязь десятилетий. Лестничные клетки напомнили Ласситеру годы, проведенные в школе. Он даже уловил запах кислого молока, хотя и не знал, так ли это, или ему почудилось.
Второй этаж целиком принадлежал отделу борьбы с наркотиками, и на дверях висело строгое предупреждение:
Агентурная часть
ДОСТУП ПОДОЗРЕВАЕМЫХ
КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕН
Отдел расследования убийств Ласситер обнаружил на четвертом этаже. Там оказалось несколько помещений с отдельными входами — комнаты для допроса, предположил он? — и масса прижатых друг к другу, похожих на кроличьи клетки кабинок со стенками высотой в человеческий рост. Здесь царили такие беспорядок и хаос, какие бывают только в редакциях крупных газет. Кто‑то пялился в экран монитора, кто‑то стучал на пишущей машинке, а некоторые, как Риордан, например, прижав к уху телефонную трубку, что‑то в нее орали.
Риордану стукнуло уже пятьдесят пять лет, и у него был тип кожи, часто встречающийся у ирландцев. Она выглядела не столько старой, сколько обветренной. Его лицо и руки постепенно приобрели красный оттенок, однако тело, как полагал Ласситер, оставалось молочно‑белым. Когда детектив увидел Ласситера, его светло‑голубые глаза округлились в безмолвном приветствии. Полицейский казался утомленным. Вскинув брови, он поднял палец и указал на стул.
В помещении стояла невыносимая духота. Отопление работало, ориентируясь на календарь, а не на погоду. Все детективы трудились без пиджаков, и Ласситер заметил, что они вооружены. Наплечные ремни поддерживали кобуру, откуда высовывалась рукоятка пистолета. Копы, естественно, привыкли к постоянному ношению оружия, но Ласситер, появляясь в полицейском участке, не переставал удивляться.
Поэтому, кстати, экс‑копы и не годились для другой работы — во всяком случае, для работы в «Ласситер ассошиэйтс». Дело было даже не в том, что они не могли написать двух слов. Они слишком бросались в глаза, управляя вместо машины транспортным средством и не приходя куда‑нибудь, а являясь. Кроме того, они обладали специфической манерой держаться. Бывшие стражи порядка продолжали вести себя так, словно на груди у них красуется значок, а из кобуры торчит пистолет. Практически всем полицейским пришлось некоторое время носить форму, и они, подобно актерам или политикам, привыкли, что все реагируют на их появление. Для них не имело значения, какого рода будет реакция — положительная или отрицательная, — главное, чтобы она проявлялась. По наблюдению Ласситера, эта привычка сохранялась в течение многих лет после отставки.
Риордан повесил трубку, сцепил свои большие красные лапы и произнес:
— Машина. Я подумал, что вам будет интересно услышать. В квартале вашей сестры мы нашли арендованную машину и проследили ее путь.
Ласситер кивнул, но решил промолчать. По тону Риордана он догадался, что детектив хоть и рассердился на него за нелепое путешествие в ожоговую палату, но зла не затаил. Вопрос был исчерпан.
— Компания «Херц». Арендован в аэропорту Далласа. Сомнений в том, что это машина Джона Доу, нет. Багажник воняет. Скорее всего керосин. Но сказать, что мы извлекли из этого пользу, нельзя.
Он выдержал паузу.
— И?..
— Значит, так, — пожал плечами Риордан. — Парень пользовался кредитной картой на имя Хуана Гутиерреса. Карта зарегистрирована по адресу в Бруквилле, штат Флорида. Я попросил местных копов проверить. Оказалось, что это меблирашки, где вся почта вываливается внизу на стол. Парень, называвший себя Хуаном, снимал там комнату месяца два назад. Дома появлялся редко.
Зазвонил телефон, и Риордан поднял трубку. Ласситер немного послушал и, убедившись, что беседа не имеет отношения к его делу, принялся изучать стены загончика, в котором сидел детектив. Их украшали, если можно употребить это слово, детские рисунки. Начальная школа Уильяма Тайлера. Грубо намалеванные фигуры, вооруженные весьма реалистичными пистолетами. Из стволов ровным пунктиром летели пули. Жирные пятна, сделанные красным карандашом, изображали раны, а в некоторых случаях кровь капала отдельными, тщательно нарисованными каплями. Ласситеру показалось, что эти примитивные кровавые сцены производят более сильное впечатление, чем самые изощренные кинотрюки.
Риордан положил трубку.
— Так на чем я остановился?
— Хуан Гутиеррес.
— Ах да. Этот клоповник в Бруквилле был для него лишь почтовым адресом. Но это не все. В пепельнице арендованного транспортного средства мы обнаружили ключ от номера в мотеле. Пришлось поработать ногами, но в целом не зря: мотель «Комфорт» на 395‑й автостраде, Хуан Гутиеррес — номер 214. Мы получили ордер на обыск и нашли дорожную сумку, карту графства Фэрфакс и бумажник.
— Бумажник?
— Да. А в нем без малого две тысячи долларов наличными, водительские права, библиотечная карточка, карточка социального страхования и пара кредитных карт «Виза». Все — на имя Хуана Гутиерреса, проживающего в Бруквилле, штат Флорида. Мы кое‑что проверили, и получилось, что мистер Гутиеррес скорее всего не мистер Гутиеррес.
— Как это?
— У парня не оказалось прошлого. Он словно родился два‑три месяца назад сразу сорокатрехлетним. Библиотечная карточка заполнена в августе, но он не брал ни одной книги. Водительское удостоверение получил в начале сентября, но ранее шоферских прав у него не было, по крайней мере нам о них неизвестно. Он никогда не покупал машину. Его ни разу не штрафовали. И обе его «Визы» имели обеспечение, которое вносится, если существует риск неплатежа или банкротства.
— Это когда вы предварительно вносите деньги в банк?
— Именно. По каждой из карт открыта кредитная линия в две тысячи долларов. И они у него...
— С сентября?
— Точно. И он ими пользовался. Прошел только один цикл оплаты, но он успел восстановить баланс на обеих. Это было сделано очень быстро почтовым денежным переводом.
— Следовательно, он — призрак.
В детективной практике этот термин применялся к тем, кто жил под вымышленным именем.
— Он не просто призрак, а суперпризрак.
— Что вы имеете в виду?
— Он не выкрал эти документы и не купил их. Создается впечатление, что они специально сфабрикованы. Даже номер на карточке социального страхования существует в действительности и принадлежит подлинному Хуану Гутиерресу, живущему в Тампа. Тот Хуан Гутиеррес машину не водит, а возраст его примерно тот же, что и у Джона Доу. Если вы станете проверять по номеру, то решите, что это именно тот самый парень.
— Итак, вы хотите сказать, что Джон Доу потрудился на совесть.
— Умри, лучше не скажешь. Удостоверения личности — будь здоров! Если его останавливает коп — никаких проблем. Он желает арендовать автомобиль? Милости просим. Он хочет лететь, но опасается вызвать подозрение, платя наличными? Вот моя кредитная карта, пожалуйста. Он может полететь на Луну, и никто не обратит внимания. Я не хочу сказать, что его прикрытие пуленепробиваемо. Это вовсе не так. Но если парня не арестовывают, если не подозревают в преступлении — в серьезном преступлении, подчеркиваю, — его положение прочно. Настолько прочно, что заставляет задуматься.
— Задуматься над чем?
— Не профессионал ли он. И это подводит нас к причине, по которой я пригласил вас зайти. Мне кажется, настало время более обстоятельно потолковать о вашей сестре, — откинувшись на спинку стула, сказал Риордан.
— Но зачем? — недовольно скривился Ласситер. — Я не смогу рассказать ничего полезного.
— Позволю себе не согласиться.
— Да ради Бога, но в жизни Кэти действительно не было ничего такого, что могло побудить человека с замашками профессионала перерезать ей горло, сжечь дотла дом и убить сына...
— Вообще‑то, — заметил Риордан, — он ей горло не резал. Он перерезал горло Брэндону, а ее прикончил ударом в сердце.
Ласситер вознамерился что‑то сказать, но тут же от этой идеи отказался. Риордан откашлялся и, когда заговорил снова, в его голосе звучала обида, а в глазах появилось выражение ребенка, получившего незаслуженную взбучку.
— Взгляните на факты моими глазами, Джо. Я изо всех сил стараюсь расследовать это дело ради вас. Все время подставляю свою задницу...
— Ради меня? Да это же двойное убийство!
— Для вашего сведения: на нас висит пятьдесят семь нераскрытых убийств, а я бросаю все силы на одно из них, которое вдобавок уже практически раскрыто. Опять же для вашего сведения: сегодня утром я потолковал с доктором Хузи, и тот сказал мне, что дела у нашего Доу обстоят очень скверно. Легкие — ни к черту. Таким образом, интересующее вас дело в любой момент может разрешиться само собой.
— Вы хотите сказать, если он умрет, дело будет решено?!
— Именно это я и хочу сказать. Если экспертиза все подтвердит, преступление будет считаться раскрытым. В том случае, если отпечатки его пальцев совпадают со следами на ноже, а анализ ДНК оказывается положительным — одним словом, если мы доказываем, что подозреваемый "А" совершил преступление "X", — детектив развел руки в стороны, — дело считается раскрытым. Если подозреваемый "А" умирает, это уже ничего не меняет.
— Но мы не знаем его мотивов, — выдохнул Ласситер.
Риордан сжал и разжал кулаки, помолчал немного и ответил:
— Мотивы, мотивы... А если никакого мотива вообще не существовало? Что, если Доу посоветовал сделать это таракан? Или он, поймав кайф, решил, что прирезать вашу сестру — отличная идея?
— Если, конечно, наплевать на то, что все выглядит совсем иначе.
— Да, — согласился Риордан, — совсем иначе. Во всяком случае, с подобными документами. — Помолчав, он продолжил: — Проблема в том, что пока Джон Доу еще скрипит, я обязан копать дальше, и очень надеюсь, что вы не станете ускользать в сторону, как только речь заходит о вашей сестре.
— Вы правы, прошу прощения.
Риордан, казалось, был умиротворен. Выдавив подобие улыбки, он сказал:
— Итак, расскажите мне о ней.
Ласситер пожал плечами. Он неожиданно почувствовал усталость.
— Она регулярно слушала «Компаньон прерий».
— Что это? — встрепенулся Риордан.
— Радиошоу из Миннесоты. — Риордан поднял на него глаза. — Я хочу сказать, что мне действительно нечего рассказывать. Моя сестра вела самый заурядный образ жизни. Она была режиссером в НПР. Работала очень много. Все ее жизненные интересы вращались вокруг работы и ребенка. Ее, с позволения сказать, общественная жизнь ограничивалась участием в совместных благотворительных ужинах в пользу детского сада и посещением Сообщества одиноких матерей в унитарной церкви. Большую часть времени она проводила дома. Врагов не имела.
— Простите, но откуда вам это известно?
Ласситер задумался. Он не верил, что Кэти имеет от него секреты, но полной уверенности у него не было.
— Мы дружили. Когда родители умерли, Кэти исполнилось двадцать, а мне — пятнадцать.
— О да, конгрессмен. Я помню. Самолет разбился.
— Вертолет.
— Трагедия, — безучастно бросил Риордан и продолжил: — Так вот, значит, откуда у вашей сестры деньги. А я‑то удивлялся, как она приобрела такой классный дом.
— Папаша ухитрился потратить почти все состояние матери, но каждый из нас все же получил по паре сотен тысяч долларов. Кэти была очень бережливой. Удачно инвестировала деньги. Когда появился Брэндон, она продала дом в городе и перебралась в пригород.
— Кому она оставила деньги? Скажите, если можете. Мы пока этим не занимались.
Ласситер был душеприказчиком Кэти, Риордан знал об этом или догадывался. Покачав головой, Джо сказал:
— Я мог бы показать вам завещание, но там ничего интересного нет. Она все оставила Брэндону, а в том случае, если он умрет раньше или они умрут одновременно, все уйдет на благотворительные цели.
— Какие именно? — делая заметки в блокноте, спросил Риордан.
— В детский садик «Вэлли‑драйв» и в «Свит Бриэр», это ее колледж. Да, и в «Гринпис» тоже.
— Вам ничего?
— Только личные вещи и семейные фотографии. Все погибло в огне.
Риордан выглядел разочарованным.
— А как насчет мужчин? В ее жизни был парень?
— Последние два года — не было.
— А как же ребенок? Она получала алименты?
— Нет.
— Почему?
— Потому что отца нет.
— Как это? — Риордан изумленно заморгал. — Он умер?
— Нет.
Риордан не удержался и прыснул.
— Поведайте мне, как получилось дитя, и можете идти.
— Кэти сказала, что ее время проходит. А поскольку в ее жизни нет никакого мужчины, то таковой ей просто не нужен.

* * *

На самом деле Кэти выразилась более откровенно. О намерении стать матерью она сообщила Джо в свой тридцать седьмой день рождения. Он пригласил ее на ужин в «Маленький Вашингтон», заказал комнаты на ночь, и они здорово выпили. Как правило, Кэти много не пила, но в тот вечер после бокала хереса, бутылки «Дом Периньона» и пары рюмок арманьяка воздействие алкоголя было налицо. Сидя напротив Джо, Кэти с хитрой улыбкой вилкой размазывала по тарелке остатки малинового сиропа. Неожиданно она вскинула голову и посмотрела Джо прямо в глаза. А затем, допив ликер и отставив рюмку, решительно произнесла:
— На какое‑то время с этим покончено.
— Очередная кампания оздоровления?
— В некотором роде.
С задумчивым видом она начала водить пальцем по краю бокала. Когда стекло неожиданно издало довольно резкий звенящий звук, Кэти отдернула руку и, заливаясь краской, выдавила:
— А что, если я тебе скажу, что собираюсь завести ребенка?
Джо не знал, что ответить. Ему не хотелось говорить о ее прошлых неудачных попытках забеременеть, хотя она и Мюррей «очень старались». Еще в молодости стремление похудеть (она сбросила вес до семидесяти фунтов) привело к анорексии и, по утверждению докторов, к «перманентному повреждению репродуктивных органов».
— Кто же должен стать счастливым отцом? И почему половина членов альянса об этом ничего не знает?
Кэти облизала кончик вилки и с сияющими глазами сказала:
— Никакого отца не будет.
— В таком случае твой план страдает серьезным изъяном.
Кэти хихикнула и продолжила:
— Вообще‑то проблемы трахнуться нет. Но чтобы в наше время без предохранительных средств? Неслыханно! Да еще подгадать нужный срок? К тому же парень наверняка начнет липнуть, требовать совместной опеки над ребенком, может быть, даже пожелает жить под одной крышей. Поверь, мужчина будет мне только мешать. Однако, к счастью, есть и другие, гораздо более эффективные способы.
— Позволь! Уж не хочешь ли ты сказать, что...
— Угу, — кивнула Кэти. — Я пойду туда завтра. Это будет предварительный разговор — консультация о предстоящей процедуре, — с улыбкой закончила она.
В тот момент Ласситер не разделял восторга сестры по поводу предстоящего материнства, хотя и пытался этого не показывать. Кэти была слишком нетерпелива и чересчур эгоистична. Он просто не мог представить ее в роли матери. Но сестра оказалась права. Извечный инстинкт материнства победил. Четыре года дорогостоящих операций и сплошных разочарований в конечном итоге дали результат. Материнство преобразило Кэти, избавив от присущего ей с юных лет воинственного эгоизма. Ласситер полагал, что эта трансформация была не следствием беззаветной любви Брэндона к матери, а тем, что Кэти сама впервые в жизни полюбила по‑настоящему. Она влюбилась в своего сына.

* * *

Сидящий напротив него детектив покраснел. Он был шокирован.
— Ваша сестра отправилась в... одно из этих заведений? В клинику? И ей произвели... как это... искусственное осеменение?
Неодобрение проявлялось не только в его тоне, но даже в повороте головы. Воровато оглянувшись, он склонился к Ласситеру и прошептал:
— Если мы потеряем бдительность, бабы возьмут власть. Вот вы улыбаетесь, а я вполне серьезно. Скоро мы все превратимся в пчелок для траханья. — Заметив недоумение на физиономии Ласситера, детектив пояснил: — В трутней. Пчелы не могут без них обойтись, но смотрите, что получается. Наступает зима, и этих бедняг вышвыривают из ульев с голой задницей на мороз. — Риордан кивнул, соглашаясь с собственными мыслями, и продолжил: — И такая же участь может постигнуть человеческую расу. — Внезапно на широком лице детектива появилось смущенное выражение, и, бросив встревоженный взгляд на Ласситера, он пробормотал: — Поверьте, я не хотел обидеть вашу сестру. — Тяжело вздохнув, он устало поднялся и, отодвинув в сторону стул, протянул руку. — Спасибо, что пришли.
— Бросьте. Я очень ценю ваши усилия. — Они пожали друг Другу руки. — Простите, если я...
— А... Забудьте. — Риордан казался задумчивым. — Не могу сказать, что вы мне здорово помогли. Жаль, что ваша сестра... — Он печально покачал большой головой. — Одним словом, я не знаю, куда двигаться дальше. — Детектив похлопал себя под мышкой и неожиданно сделал странное па бедрами, устраивая поудобнее кобуру. — Никаких мотивов. Ни денежных, ни любовных, ни семейных. Не знаю. Может быть, парень все же псих?
— Можно вас спросить?
Риордан одернул галстук.
— О чем?
— Насчет мотеля «Комфорт». Звонил ли он кому‑нибудь оттуда?
Детектив, постучав пачкой по запястью, вытянул сигарету зубами и похлопал себя по карманам в поисках спичек. Как только они с Джо вышли из здания, он закурил, вдохнул дым, выпустил его тонкой струйкой в серое небо и произнес:
— Не знаю. Мы не проверяли. — И, сделав еще одну глубокую затяжку, добавил: — Но проверим обязательно.

Глава 11

Через несколько дней после похорон Ласситер снова стал слушать радио в машине. На некоторое время он отказался от этой привычки, потому что сразу после убийства, переключаясь с одной радиостанции на другую, он все время выслушивал одну и ту же новость. Для него в этой новости ничего нового не было — простой пересказ того, что он уже слышал от Риордана. Однако слышать по радио о своей семейной трагедии было странно и неприятно. Тридцатисекундные сообщения, втиснутые между джазом и информацией о пробках на шоссе, звучали издевательски и зловеще.
"Нет, я точно говорю тебе, Робин, я все утро была сама не своя! Маленькому мальчику перерезали горло от уха до уха...
Произошло небольшое столкновение на внешней стороне кольцевой дороги..."
Теперь, двигаясь по скоростному шоссе, Джо слушал, как на одной из автостоянок Национального аэропорта в багажнике автомашины был обнаружен труп женщины. Интервью давал какой‑то полицейский чин. «Стояла необычно теплая погода, — объяснял он, — и внимание к этому транспортному средству привлек неприятный запах». Копам удалось установить личность женщины, и Ласситер надеялся, что передачу не слушают родственники погибшей.
Затем новости уступили место информации о положении дел на дорогах. «Движение на юг по Джордж Вашингтон‑паркуэй от Спут‑Ран до Мемориал‑бридж полностью парализовано», — объявил приятный голос ведущего. И это не было шуткой. Впереди, насколько хватало глаз, тянулась вереница красных хвостовых огней.
С момента убийства прошло всего две недели, а Джо уже начал свыкаться с тем, что произошло. Разум приспосабливался, и мысль о том, что его сестра и племянник зверски убиты, перестала вгонять его в ступор. Они умерли, просто умерли, и ничего поделать нельзя. Примерно такое же состояние он испытал после гибели родителей — некоторое время вспоминать о них было больно, а затем, когда миновал определенный срок, Джо стало казаться, что они вообще никогда не существовали.
Съехав с шоссе у Кибриджа, он добрался до Е‑стрит по шоссе Уайтхерст.

* * *

Ласситер спокойно сидел за своим письменным столом уже целый час, когда раздался звонок, и Виктория сообщила, что на линии репортер из «Вашингтон таймс», желающий поговорить «о деле вашей сестры». В том, что после всех размышлений в пути ему звонит репортер, заключалась какая‑то злая ирония. Кроме того, Джо удивился. Интерес прессы к подобным делам, как правило, быстро гаснет. Со страниц газет и радиоволн их вытесняют новые, столь же отвратительные события.
Голос в трубке оказался женским, молодым и крайне нервозным. Все фразы почему‑то звучали в вопросительной форме.
— Джонетта Дали, — представилась журналистка. — Прошу прошения за беспокойство, мистер Ласситер, но меня поджимают сроки. И я...
— Чем могу быть полезен?
— Мне хотелось бы узнать о вашей реакции. Как вы можете прокомментировать случившееся?
Джо ничего не понял. Его комментарии о случившемся? На телефонном аппарате вспыхнула еще одна кнопка, извещающая, что последовал важный звонок или у Виктории появилось какое‑то срочное сообщение.
— В чем дело? — спросил он Джонетту Дали. — Готовите продолжение?
На другом конце провода повисла тишина, затем журналистка произнесла внезапно охрипшим голосом:
— Бог мой! Неужели вы ничего не знаете? — Не ожидая ответа, она торопливо продолжила: — Я была уверена, что они сказали...
— В чем дело?
— Мне не хотелось быть первой, но... На кладбище Фэрнейвен... Кто‑то выкопал вашего племянника... тело вашего племянника, я хочу сказать. Какой‑то вандал или что‑то в этом роде... И я...
— Что?! Это шутка?
— Полиция не желает ничего комментировать, сэр, и я решила, что вы могли бы...
— Простите, я не могу сейчас с вами разговаривать, — оборвал ее Джо и уставился на зажатую в руке телефонную трубку.
Через минуту он позвонил Риордану, который долго извинялся за то, что какой‑то щенок‑репортер первым известил Ласситера, подслушав переговоры на полицейской частоте.
— Я и сам минуту назад узнал об этом, — сказал Риордан, — потому что никто не мог сообразить, что дважды два — четыре и разрыта могила жертвы убийства. Все отнесли в разряд обычного вандализма. Прошу еще раз меня извинить. Вам должны были позвонить, но, как всегда, забыли. Возможно, это был я, — со вздохом закончил он.
— Да что, в конце концов, случилось? Дьявол вас побери!
— Насколько мы знаем, все произошло между полуночью и семью часами утра, — начал Риордан. — На кладбище есть ночной сторож, но он, как правило, не вылезает из своей конурки. Пялится в ящик, как вы понимаете. Ничего не видел. Ничего не слышал. Кладбище большое. Одним словом, ранним утром какой‑то парень пришел на могилу своей матушки, обнаружил этот разгром и сообщил в полицию.
— Сообщил, что они вырыли Брэндона? С какой целью? Они что... прости Господи... они утащили тело?
В его голове крутилось слово: «гробокопатели». Последовало молчание, затем Риордан откашлялся и произнес:
— Похоже, что журналистка... репортер... не сказала вам главного... — Детектив говорил медленно, выдавливая слова: — Тело вашего племянника было... эксгумировано... извлечено из гроба, и, согласно заключению, я цитирую: «Преступник использовал магниевый запал»...
— Что?
— Я читаю лабораторный отчет: «Преступник использовал магниевый запал с целью воспламенения смеси порошкообразных алюминия и окиси железа, широко известной под названием...»
— Термит.
— Именно. Термит. И... хм... «...чтобы сжечь останки». — Риордан наконец закончил: — Ужас какой‑то.
Ласситер не верил собственным ушам.
— Не понимаю, кому это понадобилось? И главное — зачем?
— Мы задаем себе те же вопросы, — ответил Риордан, поспешно добавив, что копы проверили все прилегающие районы на предмет подобных преступлений. — Ничего подобного. Иногда случались осквернения могил, но, как правило, на почве ненависти. Детские шалости по сравнению с тем, что имеем мы.
— Магниевый запал? Термит?
— Я понимаю, что вы хотите сказать! Высказывается много версий, большую часть которых не стоит вспоминать за ленчем.
— Например?
— Да бросьте вы...
— Например?
— Например, что это дело рук сатанистов, которым потребовались органы ребенка. И все такое. Лично меня интересует одно: как это связано с убийством? И связано ли вообще? — Детектив помолчал, откашлялся и добавил: — По крайней мере одно мы знаем точно.
— Что именно?
— Это был не Джон Доу.

* * *

Позже, во второй половине дня, Ласситер предпринял небольшую пробежку, чтобы прочистить мозги. Но перед его глазами по‑прежнему стояла обуглившаяся маска, бывшая прежде личиком Брэндона. Отдышавшись, он сел в машину и, не отдавая себе отчета, приехал на кладбище, где нашел небольшую площадку, огражденную желтой лентой. Полицейский в форме, прислонившись к надгробию, курил сигарету. Когда Ласситер подошел, служитель закона отшвырнул окурок и выпрямился.
— Это могилы моей сестры... и племянника.
Полицейский внимательно посмотрел на него и пожал плечами.
— Не заходите пока за ленту...
Ласситер молча смотрел. Могилу Кэти все еще скрывала гора пожухлых цветов. Белые ленты трепетали в легком ветерке. Надгробный камень могилы Брэндона валялся на боку, рядом с небрежно выкопанной ямой. Джо заметил следы работы сыщиков. Порошок для выявления отпечатков пальцев по всему надгробию, белые пятна на траве в тех местах, где снимались слепки следов, и тому подобное. А в ногах могилы была еще одна неглубокая выемка. Видимо, здесь лежало тело Брэндона. Команда экспертов, очевидно, пыталась собрать все, что от него осталось. Но у них ничего не вышло, об этом свидетельствовали черные полосы обугленной земли и небольшие пятнышки пепла, напомнившие Джо детство, зиму, большой дом в Джорджтауне и золу перед входом во время снегопада.
Вид обожженной земли и пятнышки пепла произвели на Ласситера самое удручающее впечатление. Теперь он убедился воочию, что кто‑то действительно сжег крошечное тельце Брэндона, выкопав его и достав из гроба. Как пояснил Риордан, трупик ребенка был облит бензином и сожжен до такого состояния, что от него, по выражению Томми Труонга, сохранился лишь «костный мусор».
Когда Ласситер вернулся к себе, дом показался ему чересчур большим и слишком тихим. Он позвонил Клэр, и та обещала приехать, но затем он перезвонил, рассказал о случившемся и добавил, что, возможно, ему лучше побыть одному.
Ласситер проснулся среди ночи, стараясь вспомнить, о чем только что думал во сне. Это казалось чрезвычайно важным. Речь шла о теле Брэндона, и об этом следовало немедленно сообщить Риордану. Но как он ни мучился, так ничего и не вспомнил. Мысль ускользала, и чем напряженнее он размышлял, тем призрачнее она становилась. В конце концов Джо так и не понял, откровение это или просто обычное сновидение. Расстроившись, он остаток ночи проворочался в постели без сна.
Утром в «Вашингтон пост» появилась статья. У Ласситера не было желания не только читать ее, но и видеть. Однако заголовок слишком бросался в глаза:
МОГИЛА ЖЕРТВЫ ПРЕСТУПЛЕНИЯ — ОБЪЕКТ ВАНДАЛИЗМА
В полдень последовал странный звонок из похоронной конторы Эванса — заведения, с которым Джо договаривался о похоронах.
— Полицейское управление просило меня связаться с вами, — произнес мужской голос, раз и навсегда настроенный на сочувствующую тональность. — Вы желаете, чтобы мы позаботились о перезахоронении, как только... судебно‑медицинская экспертиза останков будет завершена и... тело станет доступно?
Джо ответил утвердительно.
— Вы хотите заказать новый гроб? Полиция закончила изучение первого, но он... несколько поврежден.
Джо ответил, что хочет.
— И еще кое‑что, мистер Ласситер. — Даже гробовщик‑профессионал, видимо, не знал, что сказать в подобных обстоятельствах. Слишком уж щекотливое было дело. — Вы пожелаете... Вы пожелаете присутствовать, когда мы... станем предавать вашего племянника вечному упокоению? — Откашлявшись, он пояснил: — При перезахоронении. Иными словами, вы хотите повторить церемонию?
Ласситер почувствовал, что его сердце оборвалось и горло сжал спазм.
— Никаких церемоний, — выдавил он. — Но сам я буду присутствовать.
— Хорошо, — сочувственно ответил гробовщик, — мы вас известим.

* * *

Через двое суток, в такой же прекрасный день, как и в прошлый раз, Джо снова оказался на кладбище. Картина была поистине сюрреалистической. Тот же крошечный гробик еще раз опускался в ту же яму. Но на сей раз священник и другие скорбящие участники церемонии отсутствовали, только Риордан появился в середине процедуры. Они вдвоем и закапывали могилу. Физическое усилие пошло Ласситеру на пользу, но могила была маленькой и неглубокой, и они вскоре закончили. Постояв минуту молча, Ласситер направился к выходу.
— Ну и дела, — покачал головой Риордан.
Детектив извлек сигарету, но закурил лишь после того, как отошел от свежей могилы на приличное расстояние.

* * *

После повторных похорон Брэндона Риордан звонил Ласситеру каждые два дня.
— Должен признаться, Джо, что у нас ничего нет, — вздыхал он. — Вообще‑то мы располагаем хорошим отпечатком лопаты и классными слепками следов. Кроссовки «Найк», тип «Чифтэн», новые, размер десятый. Других следов нет, значит, работал один человек. Но кроме этого, ни хрена. Никаких отпечатков — ни на гробе, ни на надгробии. Этот сукин сын не забыл натянуть перчатки. — Он помолчал и закончил: — Что само по себе чрезвычайно интересно.
Если не считать эксгумации тела Брэндона, расследование шло вяло. Риордан делал все, чтобы держать Ласситера в курсе дел, очевидно, рассчитывая таким образом избавиться от его назойливого вмешательства. Во время телефонных бесед у них вошло в привычку вновь и вновь анализировать все имеющиеся факты.
Отпечатки пальцев.
— Догадайтесь, чьи?
— Здесь и гадать не надо.
На ноже, машине и бумажнике из мотеля «Комфорт» обнаружили отпечатки пальцев Джона Доу. Доказательство было убедительное, но оно ничего не говорило о личности подозреваемого. Он по‑прежнему оставался Джоном Доу.
— Парня в системе нет, — объявил Риордан, имея в виду компьютер ФБР, в котором содержались отпечатки сотен миллионов пальцев. Там находились отпечатки тех, кто когда‑либо подвергался аресту, независимо от причины, обращался за допуском к секретной работе или приобретал огнестрельное оружие. Процедуру дактилоскопии проходили все, кто состоял на военной службе, собирался стать водителем такси или автобуса, а также правительственные чиновники.
— В системе сидят все, — заметил Ласситер.
— Почти все.
— Знаю. Во всяком случае, множество людей. Там есть вы и я.
— Вот чего у них нет, так это Джона Доу. Кровь, волосы, ткани тела.
— Полное совпадение. Отпечатки на кинжале — его, а следы крови — их. Волосы, как ты и предположил, принадлежат Брэндону. Что же касается кожи...
— Какой кожи?
— Остатки кожи, обнаруженные под ногтями твоей сестры. Так вот, это — кожа Джона Доу. Даже без анализа ДНК доктора уверяют, что кожа содрана с нашего парня. Его рожа изрядно поцарапана, четырьмя пальцами справа налево. Царапины сейчас не видны, так как находятся под повязками.
Нож.
— В ожоговой палате посадили художника, который сделал несколько набросков. Последний — просто отличный! Это он — Джон Доу. Без ожогов, но с шевелюрой и бровями, в данный момент отсутствующими. Если этот парень не носил высокой дамской прически, мы знаем, как он выглядит.
— Что из этого?
— А то, что мы разослали рисунок в двадцать оружейных магазинов и в полдюжины лавок, торгующих излишками армейского барахла. А теперь попробуйте догадаться, что получилось. Продавец из Спрингфилда утверждает, что продал этому парню «К‑К» недели четыре назад.
— И помнит об этом?
— Естественно.
— Почему?
— Парень выделялся среди покупателей, как аист среди людей. На нем был обалденный европейский костюмчик.
— Армани.
— Может быть. Во всяком случае, таких клиентов они в своих лавочках видят нечасто. К ним все больше ребята в камуфляже и комбинезонах заваливаются или юнцы с бритыми черепами и в черных джинсах. А этот парень был — цитирую: «Ну точно с картинки». Все, Джо, дело закрыто.

* * *

Так это и тянулось. В больнице, у ожоговой палаты, один скучающий полицейский сменял другого, чтобы проверять полномочия всех входящих или выходящих. Особого смысла в этом не было. Все посетители работали в больнице, а из посторонних никто, кроме Джо Ласситера или редких журналистов, здоровьем пациента не интересовался.

* * *

В понедельник накануне Дня благодарения Ласситеру позвонил Риордан и сообщил, что доктора извлекают дыхательную трубку из горла Доу. Подозреваемый чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы ответить на все вопросы. Допрос намечался на среду.
— Что потом? — поинтересовался Ласситер.
— Потом мы перевезем его в Фэрфакс и доставим в суд для предъявления обвинений. Если потребуется, притащим в кресле‑каталке.
По словам докторов, пациент поправлялся на удивление быстро, хотя ему и не суждено было стать «как новенький». На его шее и левой стороне лица останутся шрамы, а ткани легкого и гортани повреждены навсегда.
— Мало кто мог так быстро оклематься, — заметил Риордан.
— Почему же он смог?
— Доктора говорят, он — кремень. Находится или, вернее, находился в прекрасной физической форме.
— Бегает?
— Нет. Хотя кто знает? Парень крупный и крепкий. Скорее всего боксер или защитник в футболе. Не знаю. Все может быть. Не исключено, что он — профессиональный военный.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что парень попадал в передряги. Доктора показали мне его рентгенограмму — ему крепко досталось. Похоже, его когда‑то пытали или что‑то в этом роде.
— Откуда ты взял?
— Старые переломы и шрамы. Жуть как много шрамов на спине. Как будто его долго бичевали.
— Что?
— Без всяких шуток. Если бы ты видел! Плюс к этому в него стреляли из винтовки. Входное отверстие на правом плече, выходное — на спине в дюйме от позвоночника. Там и еще кое‑что есть.
— Что же?
— Значит, хочешь узнать мои соображения? Так вот, я считаю, что парень по профессии кровельщик — укладывает черепицу.
— Почему?
Риордан хихикнул так, словно был ужасно доволен собой.
— А вот почему. Доктор говорит, что у него на коленях мозоли — большие и плотные. Вот я и рассудил — черепица. У кого, кроме кровельщика, на коленях могут быть мозоли?
Ласситер подумал и ответил:
— Не знаю.
— Мне больше нечего сказать, ваша милость. Слово за прокурором.

Глава 12

В среду, когда Риордан собирался допрашивать Джона Доу, Ласситер явился в свой офис, уселся за стол и, объявив всем, что страшно занят, принялся ждать звонка детектива.
Его кабинет был роскошным — с действующим камином в георгианском стиле и окнами, смотрящими на Капитолийский холм. На стены, обитые панелями каштанового дерева и украшенные первоклассными литографиями, падал мягкий свет. В одном углу стоял прекрасный резной письменный стол, а в другом — два широких кресла и кожаный диван. Здесь царила атмосфера солидности и доверительности, призванная успокоить богатых и осторожных людей, являющихся в агентство за помощью.
«Ласситер ассошиэйтс» занимала весь девятый этаж здания. Это означало, что, помимо кабинета человека, чье имя носила организация, там было еще три угловых помещения. В одном из них размещался конференц‑зал, в двух других — офисы исполнительных директоров Джуди Ривкин и Лео Болтона. Между ними располагались еще восемь комнат с окнами, предназначенных для старших следователей и руководителей программ. Оперативники, сотрудники информационной службы, секретари и мелкие клерки занимали выгороженные в центре этажа клетушки. Здесь, в головной конторе, помимо Ласситера, трудились еще тридцать шесть человек, остальные сорок работали в отделениях фирмы в Нью‑Йорке, Чикаго, Лондоне и Лос‑Анджелесе.
Вопросам безопасности в «Ласситер ассошиэйтс» придавалось подчеркнуто первостепенное значение. Начиналось все с наружной приемной, оборудованной самыми совершенными телевизионными камерами, фиксирующими передвижение посетителей и сотрудников. Из приемной в офисы с окнами вел отдельный вход, который контролировался сенсорным биометрическим устройством, сканирующим узор папиллярных линий большого пальца. Попав во внутреннее помещение, посетитель видел, что все окна закрыты тяжелыми прорезиненными, поглощающими звуки занавесями на тот маловероятный случай, если кто‑то рискнет считывать информацию со стекла лазерным прибором. Металлические ящики, в которых хранились дела, были снабжены сейфовыми замками с цифровой комбинацией, а рядом с каждым столом размещалась машина для уничтожения документов. Поскольку «Ласситер ассошиэйтс», как правило, имела дело с руководителями фирм или ведущими адвокатами, отчеты копированию не подлежали. Если особых указаний не поступало, они печатались в единственном экземпляре на пропитанной особым фосфорным составом бумаге, которая при попытке копирования (любым способом, за исключением переписывания от руки) чернела.
Компьютеры в «Ласситер ассошиэйтс» снабжались запорными механизмами, но с точки зрения безопасности гораздо важнее было то, чего они не имели. А не имели они драйверов для дискет. Это означало, что хранящиеся в компьютерах данные никто не мог перенести на внешний носитель. В винчестеры были встроены приборы, контролирующие электронную почту. Но если бы хакер каким‑то способом все же умудрился залезть в систему — специалисты утверждали, что подобное невозможно, — его ждало большое разочарование. Специальный код гарантировал, что на расшифровку информации при современной технологии потребуется миллион лет.
Все эти ухищрения стоили чрезвычайно дорого и, по мнению многих специалистов, являлись излишними. Но Ласситер знал: система безопасности окупает себя с лихвой. Это происходило потому, что большую часть доходов фирма черпала из двух источников — участия в судебных спорах между крупными корпорациями или очень богатыми людьми и от содействия в корпоративных слияниях и поглощениях, именуемых на профессиональном жаргоне «СиП». Шла ли речь о ждущей развода (и соответственно половины состояния) супруге коммерсанта или о недружественном поглощении (с последующими увольнениями) — ставки оказывались чрезвычайно высокими. Очень часто на кону стояли сотни миллионов долларов, и секретность — абсолютная секретность — была просто необходима. В идеале, по мнению Ласситера, противная сторона (а противная сторона всегда имелась) не должна была даже подозревать, что его фирма вовлечена в дело. Исключение составляли лишь чрезвычайные обстоятельства или те случаи, когда информация об участии «Ласситер ассошиэйтс» сама по себе могла принести определенную пользу. Тогда расследования велись «шумно», с утечками в прессу, открытой слежкой и вызывающими интервью.
Кроме того, Ласситер не сомневался, что атмосфера тайны импонирует клиентам. Ее обожали директора и президенты компаний, любили юристы и биржевые брокеры. Скрытые камеры, секретные коды, хитроумные запоры придавали им чувство уверенности и убеждали в том, что они не зря тратят свои деньги. Не на последнем месте стояло и удовольствие от ощущения участия в опасной игре. Как однажды выразился Лео: «Да хрен с ними! За две сотни баксов в час я и унитаз поставлю на пружинные подвески».
Но даже имея в своем распоряжении целый мир, Джо Ласситер не мог заставить Джимми Риордана позвонить. Еще утром он велел своей секретарше не соединять его ни с кем, кроме детектива, и в результате в юго‑западном углу девятого этажа царила необычная тишина. Время неторопливо перевалило за полдень, но телефон молчал. Ласситер заказал себе сандвичи на вынос из забегаловки, именуемой «Ле бон аппети» («Бонны» — как именовали ее студенты Джорджтаунского университета), и проглотил их перед горящим камином, лениво перелистывая «Информационную войну». Так же неторопливо день начал клониться к вечеру, и Ласситер подумал о возвращении домой.
«Скорее всего возникли какие‑то сложности», — сказал он себе. Возможно, Доу потребовал себе адвоката, и его не сразу нашли, или возникла проблема с языком. Хотя вряд ли. Риордан говорил, что захватит с собой переводчика, владеющего испанским и итальянским. Не исключено, что состояние Джона Доу ухудшилось или...
Телефон зазвонил в пять пятнадцать, когда солнце уже тонуло за Арлингтонским кладбищем.
— Я только вернулся, — сказал Риордан.
— Ну и?..
Последовала пауза.
— Значит, хочешь знать, что я выяснил? Отвечаю. Я не выяснил абсолютно ничего, — наконец произнес Риордан.
— Что?!
— Подожди, — сказал детектив и заорал кому‑то: — Да, да! Дай мне пять минут! Хорошо? Итак, он устроил мне полную обструкцию, — продолжил Риордан уже в трубку. — Не произнес ни единого слова.
— Как насчет адвоката? Ты спросил парня...
— Похоже, ты не понял. Говорю же: он ни слова из себя не выдавил. Ничего. Мы зачитали ему его права на всех языках и...
— А ты уверен, что он все понял?
— Да, да, понял. Это было видно по его глазам. Он понял каждое наше слово. И что из этого?
— Ему надо было предоставить адвоката.
— Конечно! После пары часов пустого времяпрепровождения я попросил назначить адвоката. Подумал, вдруг тому удастся что‑нибудь из него вытянуть? Хотя бы имя. Значит, еще пару часов мы ждали адвоката. А затем еще полчаса протирали штаны, ожидая конца их беседы. Угадай, что из этого вышло? Правильно, ни‑че‑го. Говорил только юрист, Джон Доу как дерьма в пасть набил. Поэтому я снова взял слово и произнес речь о том, в какой великой стране он находится. Сказал, что у нас все равны и не имеет значения, кто ты, важны лишь твои поступки. Добрые или злые. Я заявил, что нам не требуется его имя, чтобы судить или даже казнить. Он может предстать перед судьей под именем Джона Доу, и приговор будет абсолютно тот же. Если же он откажется с нами сотрудничать, то может уже считать себя трупом.
— Ты это сказал?
— Да, и добавил, что его обвиняют в убийстве первой степени и поджоге, и у нас достаточно доказательств, чтобы добиться его осуждения. Я перечислил все факты, которые мы собрали, и продемонстрировал кинжал.
— Ты принес нож в больницу?
— Я принес не только нож, однако не волнуйся, я за них расписался.
— И как он прореагировал?
— Да никак. Ты сфинкса когда‑нибудь видел? — Риордан издал характерный резкий смешок. — Кое‑какая реакция последовала лишь тогда, когда я показал парню бутылочку.
— Какую еще бутылочку?
— Флакон от духов или еще хрен знает чего. Тот, что нашли в его карманах.
— Что же он сделал?
— Ничего, но я почувствовал: эта штука для него что‑то значит. Его глаза немного округлились.
— Округлились глаза?
— Ага.
— Хм‑м...
Детектив проигнорировал сарказм Ласситера.
— Я вполне серьезно. Вид бутылочки его поразил. Закажу в лаборатории повторный анализ. Может, они что‑нибудь упустили? Наркотик или что‑то еще.
— А затем?
— Одним словом, сидя с ним и его адвокатом, я упомянул о том, что пока не знаю, что может потребовать обвинитель — смертной казни или пожизненного заключения, это будет зависеть от его поведения. Я сказал, что мы располагаем доказательствами предумышленности содеянного, и доказательства эти прочны как скала. Затем я рассказал ему о спирали, по которой он будет катиться вниз. Через несколько дней мы отправим его в защищенное помещение больницы Фэрфакса, после чего...
— Что значит «защищенное помещение»?
— Больничная палата с пуленепробиваемыми окнами. Ты не представляешь, сколько подозреваемых получают травмы во время совершения преступления. А узнаешь — не поверишь. Одним словом, в каждом административном округе имеется защищенное помещение. В Вашингтоне оно расположено в Генеральном госпитале округа Колумбия. И здесь, в Фэрфаксе. Обходится страшно дорого. Когда подозреваемый обретает более или менее сносную форму, его переводят в защищенное помещение. Решетки, стальная дверь, замки снаружи и все такое.
Ну ладно. Я объяснил, что дальше дела пойдут еще хуже. Когда он немного поправится, ему будет формально предъявлено обвинение, и из больницы его перевезут в тюрьму графства. Не исключено, что поместят в тюремный лазарет, но в любом случае это будет тюрьма. Тот самый путь вниз, о котором я уже говорил. Доктора, насколько мне известно, сегодня уменьшили Доу дозу болеутоляющего, чтобы он не был таким обалдевшим и я смог с ним потолковать. Я видел, что ему не по себе и он ждет укола. В присутствии адвоката угрожать ему было глупо, но все же я дал понять, что медицинский персонал в тюрьме графства выдрессирован, как служебная собака.
— Господи, что ты несешь, Риордан!
— Брось, я сказал ему правду. Они действительно заняты, и он скорее всего не получит того лечения, которое имеет сейчас. И я не вру. Я сказал ему, что год назад — ты можешь проверить это по подшивке «Пост» — был скандал. Страшное дело. Получилось так, что ни один из больных в тюремном лазарете не получал никаких лекарств. Сестра пичкала их пустыми таблетками из тех, что дают просто для утешения, продавая медикаменты на сторону.
— Джим...
— Итак, я сказал ему, что если он станет более покладистым, то, может быть, проведет в защищенном помещении больницы неделю. Не исключено, что две. Одним словом, достаточно долго для того, чтобы встать на ноги.
— Ну и?..
— Ничего.
— Ты уверен, что он понял?
— Да.
— Почему ты так уверен, если он не произнес ни слова?
— Потому что он владеет английским — объясняется с сестрами: я хочу пить, голоден, мне больно. Парень прекрасно говорит с ними. Кроме того, я еще кое‑что заметил. Мне довелось допрашивать около двух тысяч человек, и я могу составить определенное мнение. Этот парень — крепкий орешек. Уверяю тебя, полиция допрашивает его не впервые.
Ласситер поверил.
— И это все?
— Более или менее. Доктор вышвырнул нас. «Пациенту необходим отдых», — певуче прогундосил Риордан. — Доктор посылает сестру сделать пациенту вливание димедрола, мы поднимаемся на ноги, а Джон Доу выглядит действительно скверно. Он испытывает сильную боль — это видно невооруженным глазом. Он потеет и время от времени мычит, словно ему уже невмоготу. Итак, я сурово взглянул на него и заявил, что еще вернусь, а он посмотрел на меня, ухмыльнулся и знаешь что выдавил из своей набитой дерьмом пасти?
— Что?
— "Чао".
— Чао?
— Точно. Это звучало как «сукин ты сын» или что‑то вроде того. Если бы он уже не был в лечебнице, я бы его туда отправил.
Ласситер помолчал немного и спросил:
— И что же ты теперь намерен предпринять?
— Все, что ему обещал, — мрачно ответил Риордан. — Начнем с перевода в защищенное помещение. Доктор сказал, что если ничего не случится, мы сможем переправить его уже на следующей неделе.

* * *

В День благодарения Ласситер выбрался из постели около восьми и увидел, что погода намеревается взять реванш. За окнами атриума кружились крупные красивые снежинки. Такой снегопад обычно показывают в начале рождественского кинофильма.
Джо быстро оделся, вытащил из холодильника пару банок консервированного тунца и пошел к машине. Консервы должны были послужить платой за участие в «индюшиной пробежке» — забеге на пять миль, который каждый год собирал не менее двух тысяч бегунов. Машина пробивалась сквозь водоворот снежных хлопьев, и Ласситер, чтобы лучше видеть, почти лег грудью на руль. Видимость была настолько скверной, что идущие впереди машины превратились в огоньки хвостовых фонарей, то и дело пропадающих в снежных вихрях. Во время такого снегопада все почему‑то твердят, что «он скоро кончится» или «снег долго лежать не будет», однако когда Ласситер отыскивал место для парковки в Александрии, весь мир уже покоился под плотной снежной пеленой. Многие заявляют, что самые дельные мысли приходят к ним во время пробежек, потому что ритмичные движения тела якобы раскрепощают ум, но Ласситер не принадлежал к таким людям. Во время бега он думал о самых примитивных и сиюминутных вещах: куда поставить ногу, не лучше ли снять перчатки, где повернуть и откуда взялась боль в колене. Что это — настоящая травма или игра воображения?
И в сегодняшнем забеге его мысли крутились вокруг подобных проблем. Он думал о скорости и о том, как далеко до следующей мильной отметки. Он намечал направление, которое позволит с наименьшими потерями обогнать соперников. Он моргал, не позволяя снегу попадать в глаза, вслушивался в напряженное дыхание бегущих рядом людей и восхищался тем, как ему тепло, несмотря на мороз. Его мысли неслись вслед за снегом. Ласситеру даже казалось, что сам он исчез, осталось одно движение.
Перед финишем он обратил внимание на весело и приветственно вопящих зрителей, выстроившихся по обеим сторонам дороги. Они поддерживали выбивающихся из сил бегунов выкриками «Держишься молодцом!» или «Почти пришел!». Когда Ласситер пересекал финишную черту, световое табло было запорошено снегом, но он все же разглядел свое время — 31:02. «Совсем неплохо», — подумал он. Услышав, как кто‑то из организаторов забега выкрикивает: «Мужчины налево, женщины направо!» — он помчался в укрытие следом за коротышкой в красных обтягивающих рейтузах. Вокруг него тяжело дышали люди, лица их раскраснелись, а от плеч и голов поднимался пар. Снег продолжал падать большими невесомыми хлопьями.
Ласситер был готов поклясться, что во время бега ни о чем не думал. Его разум наконец‑то освободился. Но отрывая листок со своим номером и вручая его судье, он с удивлением сообразил, что еще на дистанции принял важное решение. Лавируя между столами, уставленными банками с апельсиновым соком и разнообразной калорийной пищей, он снова прокручивал в голове свое решение. Он возьмет отпуск. Неделю, две, месяц — одним словом, сколько потребуется для того, чтобы выяснить, почему были убиты Кэти и Брэндон и кто за этим стоит. Именно такое решение Ласситер принял во время бега. Оно было окончательным, и можно считать, что он уже в отпуске, просто в его компании об этом пока никто не знает.
Он вошел в здание школы и обнаружил свою влажную одежду там, где и оставил, — на подоконнике. Одеваясь, Джо покачивал головой, будто удивляясь, как много времени ему понадобилось для принятия столь простого решения. Какой смысл владеть детективным агентством, если его услугами никогда не пользуешься? Если на Уолл‑Стрит хотят что‑то узнать, то обращаются к нему. Так же поступает добрая половина адвокатов с К‑стрит в Вашингтоне. Почему же он, Джо Ласситер, бросает близких ему людей — Кэти и Брэндона — на попечение копов?
Машину запорошило снегом. По возможности счистив его рукавом, Джо влез внутрь. Пока он искал ключи зажигания, стекла совсем запотели, и отопителю потребовалась целая минута, чтобы их осушить. Когда видимость стала приличной, он двинулся в путь.
Ветер разошелся вовсю. Светофоры раскачивались как маятники, а дорожные знаки дребезжали под его порывами. Снег бил прямо в фары ровным горизонтальным потоком. Город за серой рекой оставался невидимым, лишь красные маячки на вершине памятника Вашингтону светились недобрым огнем.
Ласситер сразу направился в свою контору на Фогги‑Боттом. Проехав по мосту Четырнадцатой улицы и по Индепенденс‑авеню, он свернул на запад. Подача электроэнергии в городе прекратилась, и автомобили, уподобившись слепцам, неуверенно ползли через перекрестки.
К счастью, в здании имелся свой генератор, и все оборудование работало. Оставив машину в подземном гараже, Джо быстро пошел к лифтам. Даже здесь, глубоко под землей, он слышал завывание ветра и ощущал пронизывающий до костей холод, однако, поднимаясь на девятый этаж, Джо чувствовал, как по спине ползут струйки пота.
Рядом с его кабинетом находился душ, и Ласситер воспользовался им. Затвердевшие от бега мышцы под воздействием горячих струй расслабились, и он ощутил, как мускулы постепенно освобождаются от молочной кислоты. Поскольку пять раз в неделю Ласситер совершал пробежки вдоль мола, в кабинете в шкафу всегда хранилось несколько комплектов одежды. Хорошенько протерев волосы полотенцем, Джо натянул джинсы и свитер и уселся за стол.
Первый раз в жизни он чувствовал, что кабинет его раздражает. Книжные полки, панели, литографии... На кого он пытается произвести впечатление? В помещении было множество фотографий в изящных рамках, но ни на одной из них не было Кэти и Брэндона. Зато на всех фото Джо находился в компании известных людей. Ласситер совещается с принцем Бандаром; Ласситер пожимает руку советнику президента по национальной безопасности; Ласситер в вертолете с группой генералов из Объединенного комитета начальников штабов; Ласситер в фешенебельном ресторане...
Предметом его гордости была шутливая фотография, сделанная в загородном клубе армии и флота. На ней он валял дурака в компании лидера сенатского меньшинства. Сенатор стоял, горделиво выпятив подбородок, — классический плакатный тип для иллюстрации американских моральных ценностей, а Ласситер со зловещей ухмылкой и округлившимися безумными глазами подкрадывался к сенатору, замахиваясь на него клюшкой для гольфа и изображая, по‑видимому, Луисвильского убийцу.
Рядом с этой фотографией висел подарок Джуди — рамка в форме сердца и в ней вырезка из «Вашингтонца» со списком наиболее выдающихся потенциальных женихов округа Колумбия. Ласситер значился в нем под номером 26, что ему иногда льстило, а порой, в зависимости от настроения, — нет.
Когда‑то фотографии казались Джо полезными или по крайней мере забавными. Но теперь он не понимал, зачем все это? Чтобы открыть новые отделения фирмы? Построить еще один дом? Все это — сущая чепуха. Кстати, принц Бандар ему никогда не нравился. Спрашивается, почему портрет этого типа торчит на каминной полке?
Сняв все снимки и сложив их в углу, Ласситер вернулся к столу и взял чистый лист бумаги. Разделив лист вертикальной линией, он слева начертал КОМПАНИЯ, а справа — РАССЛЕДОВАНИЕ.
Некоторое время он сидел спокойно, думая, что следует предпринять. Замена самого себя, даже временная, осложнялась тем, что его обязанности в компании не имели определенных границ и были очень широкими. Ласситер делал все, чтобы компания работала, иными словами, он был не только владельцем и управляющим, но и рекламным агентом, «скорой помощью» в случае конфликта, а если требовалось, даже вел некоторые дела. Можно сказать, что он делал все понемногу, а если выразиться точнее, только то, что ему нравилось. «А как поручить кому‑то другому то, что вам нравится?» — думал он.
Под словом КОМПАНИЯ он написал: БЕРГ — ВСЕ ПиС, а еще ниже: РИВКИН — ОСТАЛЬНЫЕ ДЕЛА. Лео и Джуди были людьми честолюбивыми и занимали в фирме одинаковое положение. Если он отдаст предпочтение кому‑то одному, другой может уйти. Но в любом случае все дела поровну разделить нельзя, так как имелись чисто административные вопросы: финансы, поиски новых клиентов, связи с общественностью. Ласситер решил взвалить все бремя административных забот на Билла Бохакера. Билл возглавлял нью‑йоркское отделение, но дела можно вести и оттуда. Половина доходов компании так или иначе поступала с Уолл‑Стрит.
БОХАКЕР — АДМИН. УПР.
Немного подумав, Джо сделал пометку, призванную напомнить о необходимости пригласить Билла в понедельник в Вашингтон. Если он воспользуется челночным рейсом, то будет здесь к девяти часам. Затем они все четверо встретятся в конференц‑зале и обсудят детали.
Обратившись к компьютеру, он ввел пароль и просмотрел все дела, которые находились в производстве здесь, в Вашингтоне. Лично он был серьезно и напрямую вовлечен лишь в два, но зато за каждым из них стоял очень серьезный клиент. Джо не думал, что могут возникнуть проблемы, но даже если возникнут, он без всякой обиды передаст расследование «Кроллу».
На левой половине листка появилась еще одна запись:
А. Ф. Л. Си. Ай. О. (позвонить Ухлайну); АМЕКС (позвонить Рейнольду). Подумав немного и написав еще кое‑что, Ласситер встал из‑за стола и подошел к окну. Снегопад сменился дождем со снегом, и мостовые покрылись ледяной коркой. Поглазев на развернувшийся поперек Пенсильвания‑авеню «линкольн» и послушав, как капли и снежная крупа стучат по стеклу, Джо вернулся к столу.
Под заголовком «Расследование» было пусто. Смежив веки, он откинулся на спинку кресла и задумался. Что придумать?
Что упустил из виду Риордан? Может ли он сделать нечто такое, что еще не сделала полиция? Джо просидел в кресле полчаса, прежде чем написал единственное слово: ФЛАКОН.
У Джона Доу нашли лишь два предмета: здоровенный нож и крошечную бутылочку. О ноже полиция узнала все, но флакон для них ничего не значил. Риордан дважды анализировал его содержимое и ничего интересного не обнаружил. Но может быть, стоит заняться самим пузырьком? Он выглядит если не дорогим, то, во всяком случае, весьма необычным. Наверное, надо сфотографировать флакон и попросить одного из работников им заняться.
Затем Джо написал еще два слова. Мотель «Комфорт». Он помнил, что спрашивал Риордана, не звонил ли Джон Доу оттуда кому‑нибудь, но ответа детектива припомнить не мог. Скорее всего это означало, что никаких звонков не было, но проверить стоило. «Похоже, дел у меня немного», — глядя на короткий список, подумал Джо.

Глава 13

Ласситера разбудили телефонный звонок и поток солнечного света, такого яркого, что он был вынужден снова закрыть глаза. Телефон верещал не переставая, а Ласситер, подобно захваченному врасплох дневным светом вампиру, брел через комнату на заплетающихся ногах. Добравшись до телефона, он нащупал трубку и, откашлявшись, пробурчал:
— Слушаю.
Человек на другом конце провода немного помолчал, а затем спросил:
— Ты спишь?
Это был Риордан.
— Нет, — машинально соврал Ласситер.
Когда бы его ни будили по телефону, он, сам не зная почему, утверждал, что не спит. Даже если это было в три утра, Ласситер все равно чувствовал себя виноватым, словно весь мир ожидал, что он должен всегда находиться на боевом посту. Ведь если тот, кто звонит, уже или еще бодрствует, по какому праву спит он?
— Точно? — не поверил Риордан.
— Проснулся на все сто. Кстати, который час?
— Семь ноль‑ноль.
— Подожди минуту.
Электричество вчера отключилось, и Ласситер совершенно забыл перепрограммировать таймер механизма, управляющего жалюзи на окнах и ставнями на смотрящих в небо световых люках. За окнами он видел деревья, их стволы, ветви, веточки и листья были покрыты искрящимся слоем льда. Свет, отражаясь от ледяной корки, слепил глаза. И кроме этого, комнату заливало сияние солнца. Ласситер протянул руку к выключателю на стене, нажал кнопку и тут же услышал низкое гудение. В комнате постепенно начало темнеть, и он вернулся к телефону.
— В чем дело?
— Я отстраняюсь от дела. Во‑первых... Нет, а ты точно уверен, что я тебя не разбудил? Иногда я звоню людям...
— Абсолютно.
— Значит, ты — ранняя пташка вроде меня.
— Запеваю с рассветом.
— Ладно. Начальство этажом ниже считает, что дело успешно завершено. И мне предоставлено право решать.
— Оно не завершено.
— Знаю, что ты собираешься сказать, но появилось новое обстоятельство — двойное убийство в Аннанделе, и одна из жертв — коп.
— Весьма сожалею, но...
— Отличный парнишка двадцати четырех лет от роду. Недавно в полиции. Остановился у кафетерия перехватить чашку кофе. — Немного помолчав, Риордан продолжил: — У парня двухмесячная дочурка, он идет домой, где его к ужину ждет жена, и — бах! Его убивают, когда он покупает чашку кофе.
— Ужасно.
— Ты не услышал и половины. Вторая жертва по национальности тайка. Получила гражданство два дня назад. Временно сидела за кассой в День благодарения. Пять восемьдесят семь в час, и — бам, бам, бам! — получает три пули в лицо. Добро пожаловать в Америку! Счастливого благодарения! Упокойся с миром.
— Послушай, Джим, я тебя понимаю, но...
— И во‑вторых, меня пригласили поучаствовать в конференции. Надо готовиться.
— В конференции?
— Да. «Протянем руку через океан» или что‑то вроде того. Организует Интерпол. В Праге. Ты когда‑нибудь бывал в Праге?
— Да, но очень недолго. О чем пойдет речь?
— Я составлю компанию паре других подопытных лягушек, русским, кажется. К твоему сведению, я есть не что иное, как типичный американский детектив. Будем толковать о «Работе полиции в условиях демократического общества». У чехов, насколько я знаю, такого давно уже нет. Одним словом, твоей сестрой и племянником временно займется Энди Писарчик. Толковый парнишка. Он подчистит все, что осталось. Запиши его телефон.
Ласситер хотел возразить: в северной Виргинии Риордан был одним из лучших специалистов по расследованию убийств — но он сразу понял, что спор ни к чему не приведет.
— Могу я задать тебе пару вопросов?
— Валяй, — произнес Риордан ни к чему не обязывающим тоном.
— Во‑первых, о Джоне Доу. Ты проверил, звонил ли он кому‑нибудь из мотеля, в котором останавливался?
— Не помню, — после некоторого колебания ответил Риордан. — Сейчас посмотрю. Итак, мотель «Комфорт». Помню, я просил кого‑то сделать это. Я как раз готовлю документы для Писарчика. Потерпи немного. — Ласситер слышал, как шуршит бумага. — Ага, вот. Один звонок в Чикаго. Время — менее минуты. Ничего особенного.
— Кому он звонил?
— Он... — голос Риордана звучал неуверенно, — позвонил в отель «Амбассадор».
— И?..
— Чего, собственно, ты ждешь? Он вышел на коммутатор, и мы не знаем, соединяли его с кем‑нибудь или нет. Это не фиксируется. — В голосе Риордана послышались воинственные нотки. — Глубже я не копал. В заведении две сотни номеров. А это всего лишь минутный разговор. Насколько я понял, Доу просто ошибся номером.
— Как насчет флакона?
— На нем есть частичные отпечатки пальцев. Все принадлежат Доу. Лаборатория еще раз проверила содержимое, и ответ тот же самый — вода. Следы загрязнения. Больше ничего. К делу бутылка добавляет еще одно большое: «Ну и что?».
— У тебя есть фотографии флакона. Пришли мне несколько копий.
— Послушай, — со вздохом промолвил детектив, — я посмотрю, что можно сделать, но после этого — все. Я оставляю дело. Отныне ты разговариваешь только с Писарчиком.
— Договорились. Но как насчет меблированных комнат во Флориде? Тех, где Гутиеррес получал свои письма. У тебя есть адрес?
— Где‑то валяется, — рассмеялся Риордан и бросил трубку.

* * *

В Чикаго было четыре гостиницы под названием «Амбассадор», но у Ласситера не хватило нахальства спросить Риордана, какой именно «Амбассадор» ему нужен. Позвонив в офис, он направил одного из своих детективов, Тони Харпера, бывшего агента ФБР, в мотель «Комфорт». Ласситер не сомневался, что Тони сумеет получить у регистратора копию нужного счета, хотя это может стоить недешево. И он оказался прав. Через два часа Тони прислал по факсу копию счета и расписки на сотню долларов. На расписке было начертано: «Специальные услуги».
Счет мотеля включал не только стоимость звонка в регион с кодом 312, но и указывал номер кредитной карты «Виза», по которой Хуан Гутиеррес бронировал себе номер. Ласситер знал, что за двадцать пять баксов он выяснит всю историю «Визы», а за двести — установит по пунктам все до единого платежи, произведенные по этой карте. Да и по другой тоже — насколько он помнил, у Гутиерреса было две карточки, и владел он ими всего пару месяцев. Для сыскных агентств найти вторую карточку при помощи первой не составит никакого труда.
Подобного рода деятельность считалась не совсем законной, но что делать? Разве, превышая скорость на дороге, мы не преступаем закон? В информационный век вторжение в частную жизнь не более чем эквивалент перехода улицы на красный сигнал светофора. Если вам не везло — вас задерживали, вы платили штраф и без угрызений совести шагали дальше. Ласситер быстро пробежал по файлу компьютера и отыскал номер телефона информационной фирмы во Флориде со скромным названием «Взаимные услуги».
Фирма торговала информацией, специализируясь на так называемых черных данных. Если вам требовалось получить сведения о банковском счете, номер не указанного в справочнике телефона, перечень платежей по кредитным картам или персональные счета за междугородные телефонные переговоры, то «Взаимные услуги» добывали их быстро и недорого. Как говаривал Лео, они делают это «старым добрым способом — подкупают людей». Ходили слухи, что «Взаимные услуги» имеют своих агентов во всех крупных кредитных агентствах и телефонных компаниях по всей территории Соединенных Штатов. «Ребята нашли себе прекрасную нишу, — говорил Лео. — Они делают только одну вещь, но зато делают ее хорошо».
Ласситер позвонил во «Взаимные услуги», сообщил номер своего банковского счета и заказал копии всех чеков, оплаченных кредитными картами Гутиерреса за последние три месяца. Он продиктовал им номер карточки и дал согласие на оплату пересылки копий.
Покончив с этим делом, Джо принялся изучать счет мотеля с указанным там телефонным звонком. Звонок обошелся Гутиерресу в один доллар двадцать пять центов — стандартная плата за минуту междугородных переговоров. Это означало, что разговор как таковой продолжался менее минуты.
Ласситер начал просчитывать различные варианты. Одна минута или чуть меньше. Это слишком долго для бронирования номера и слишком коротко, чтобы связаться с одним из гостей отеля. Его должны были соединить на коммутаторе, телефон в номере должен был дать несколько звонков. Из этого следует, что тот, кому он звонил, скорее всего отсутствовал. Если, конечно, Джон Доу не приехал в Вашингтон из другого места. Не из Флориды. В таком случае он мог звонить «домой». Большинство отелей с апартаментами имеют в комнатных аппаратах автоответчики, так называемую «звуковую почту», и парень просто выяснял, кто ему звонил.
Ласситер установил звуковую почту в своем кабинете. Он набрал свой рабочий номер и нажал кнопки кода, чтобы включиться в систему, отметив по часам, сколько времени потребовалось на эту процедуру. Автоответчик выдал два коротких сообщения, на которые ушло девяносто две секунды. Ласситер записал сообщения, стер их с ленты и позвонил снова. Пятьдесят одна секунда.
Только после этого он набрал номер отеля.
— "Амбассадор". С кем вас соединить?
— Я пытаюсь отыскать одного из ваших гостей — Хуана Гутиерреса.
Он повторил имя и фамилию по буквам.
— Минуточку. — Последовало долгое ожидание, заполненное дрянной музыкой в трубке. — Прошу прощения, но у нас нет жильцов с таким именем.
Тщательность в работе была одной из причин, благодаря которой Ласситер стал отличным детективом. Очутившись на первый взгляд в безвыходном положении, он всегда старался найти какой‑нибудь обходной путь, поэтому сейчас, вместо того чтобы повесить трубку, Джо продолжил:
— Это последний номер, который он нам дал. Не могли бы вы проверить еще раз? Я знаю, он был в Чикаго несколько недель назад и останавливался у вас. Возможно, он оставил телефон или адрес, по которому его можно найти? Не могли бы вы это проверить?
— Вы его друг или...
— Нет, я адвокат миссис Гутиеррес. Она очень волнуется. — Еще немного дрянной музыки. Ласситер не имел понятия, что сделает, если даже узнает о пребывании Джона Доу в отеле. Не исключено, что там окажутся другие счета, другие телефонные разговоры.
Музыка замолкла, и на линии снова возникла регистратор.
— Вы правы. У нас был клиент с таким именем, но он не съехал. Не съехал, если смотреть на вещи формально.
— Простите, но я не... — прикинулся непонимающим Ласситер.
— Да, он убыл, не рассчитавшись.
— То есть сбежал и надул вас? Это совсем на него не...
— Нет‑нет. Я не это хотела сказать. Когда он въезжал, мы прокатали его кредитную карточку. Вы не могли бы назвали свое имя?
— Конечно, могу. Майкл Армитейдж. «Хиллман, Армитейдж и Маклин», Нью‑Йорк.
— И вы адвокат миссис Гутиеррес?
— Да, я ее юрист.
— Проблема в том, что мистер Гутиеррес превысил кредит, полагающийся ему по «Визе». Нам хотелось бы обсудить с ним эту проблему, но мы не можем его найти.
— Понимаю.
— Так что часть счета пока не оплачена.
— Полагаю, мы снимем этот вопрос. Но как долго мистер Гутиеррес был вашим гостем? — Затянувшаяся пауза свидетельствовала, что Джо переступил опасную черту и задал лишний вопрос.
— Думаю, вам лучше поговорить с управляющим. Я попрошу его позвонить вам...
— Не надо. Все о'кей! Мне так или иначе надо бежать. Огромное спасибо. — Джо бросил трубку.
Ласситеру потребовалось пять минут, чтобы уложить в дорожную сумку тренировочный костюм и сменное белье. Выйдя из дома, он осторожно пробрался по хрустящему снегу к машине с дорожной сумкой в одной руке и чашкой дымящегося кофе в другой.
На противоположном берегу реки в Джорджтауне рядом с мостом К‑стрит стояла маленькая типография под названием «Кинко копиз». Туда и направлялся Ласситер. Он доехал до Росслина, развернулся и пересек Потомак по мосту М‑стрит. Оставив машину на парковке возле винного магазина, он дошагал до «Кинко». Через десять минут он вышел из типографии с пачкой визитных карточек. На прекрасном чуть сероватом картоне было напечатано:
Виктор Оливер, Виц.‑През.
Мебель Гутиеррес.
2113,52‑я ст.Ю.‑З.
Майами, Флор. 33134
305‑234‑2421
Он не имел понятия, есть ли в Майами такая улица, а на ней номер 2113, но почтовый индекс и телефон соответствовали действительности. Они принадлежали службе безопасности, где принимались сообщения от любого лица любому сотруднику, причем без лишних вопросов. Конечно, если кто‑то сообразит напрямую позвонить в службу безопасности и спросить Виктора Оливера, контрразведке потребуется куча времени, чтобы установить, кто прячется за этим именем.
Улететь в уик‑энд без предварительного бронирования места оказалось делом нелегким. В аэропорту Нэшнл одна взлетно‑посадочная полоса была закрыта, и даже в Далласе полеты задерживались из‑за обледенения. Тем не менее в три часа дня Ласситер оказался в кресле 2Б салона первого класса в самолете компании «Северо‑западные линии», направляющемся в Чикаго. Полеты первым классом, кроме длительных путешествий, он считал пустой тратой денег, но на сей раз других вариантов не было. Соседнее место заняла кареглазая блондинка с декольте, явно не соответствующим столь прохладной погоде. Она источала мощный аромат духов, а обращаясь к Ласситеру, каждый раз наваливалась на него, хватая за локоть. Кроваво‑красные ногти красавицы были дюймовой длины.
Женщина рассказала, что ее имя Аманда, ее супруг занимается недвижимостью и много времени вынужден проводить в дороге. «Он и сейчас путешествует». А она разводит собачек породы шелти и возвращается в Чикаго с выставки в Мэриленде. Ласситер выслушивал все это, вежливо кивая и лениво перелистывая журнал. Несмотря на полное отсутствие интереса с его стороны, Аманда не закрывала рта до самого аэропорта О'Хэйр, вводя его в курс подковерных игр на собачьих выставках и раскрывая «маленькие секреты ремесла». Оказалось, что собачки хорошо знакомы со спреем для волос, бесцветным лаком для когтей и витамином Е. «Пара капель масла на нос, и он будет сверкать! Вы можете сказать, что это пустяк, но на выставках мелочи очень много значат».
Наконец шасси коснулись земли, а двигатели включились на реверс, ненадолго заглушив ее голос. Когда пассажиров везли к терминалу, дама прижалась грудью к плечу Джо и вцепилась в руку.
— Если вы почувствуете себя одиноко, — сказала она, всовывая в его ладонь карточку, — то я живу к северу от города.
Текст на розовой карточке был напечатан каллиграфическим шрифтом с вычурными завитушками. В углу с трудом уместилось крошечное изображение собаки. В женщине чувствовалась какая‑то беззащитность, и Ласситеру не захотелось ее обижать. Спрятав карточку в нагрудный карман, он сказал:
— Я буду дьявольски занят. Но никто не знает, как пойдут дела. Посмотрим, может, что‑то получится.
В отель он позвонил из клуба «VIP» компании «Транс уорлд эйруэйз».
— "Амбассадор". С кем вас соединить? — На сей раз голос был мужской.
— По правде говоря, не знаю, — ответил Ласситер. Он без труда изобразил легкий испанский акцент, стараясь не проглатывать окончаний. Такая манера сразу превращала английскую речь в иностранную, хотя слушатель не мог точно определить национальность гостя.
— Я был вашим клиентом несколько недель назад и, боюсь, покинул вас преждевременно. Семейные обстоятельства.
— Весьма сожалею.
— Ничего, ничего. Она была женщина в возрасте.
— О...
— Такова жизнь! А теперь мне хотелось бы с вами рассчитаться.
— О! Я понимаю. Вы не успели произвести расчет?
— Именно.
— Что ж, конечно. У каждого могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. Назовите, пожалуйста, свое имя. Я просмотрю файлы.
— Хуан Гутиеррес.
— Один момент.
Ласситер услышал стук клавиатуры и обрадовался, что на сей раз избавлен от музыки.
— Вы оставляли за собой комнату до двенадцатого?
— Думаю, что так.
— Мы держали ее для вас сколько могли, но... О, теперь я вижу, что произошло. Вы исчерпали свой кредит по «Визе»!
— Все прекрасное, увы, заканчивается.
Клерк сочувственно фыркнул:
— Боюсь, что еще осталось заплатить 638 долларов 18 центов. Если вы поговорите с управляющим... Я не знаю... но он может согласиться списать пару дней.
— Ни в коем случае. У меня совсем нет времени, а кроме того, отель в этом не виноват.
— Мы можем выслать вам счет.
— Вообще‑то один из моих помощников сеньор — простите — мистер Виктор Оливер будет завтра в Чикаго. Я попрошу его зайти в отель и утрясти все дела. Это вас устроит?
— Ну конечно же, мистер Гутиеррес. Счет я оставлю у старшего регистратора.
Ласситер перевел дыхание:
— Еще кое‑что. Я оставил в отеле кое‑какие вещицы. Вы... вы сохранили их где‑нибудь? — Он ухитрился произнести последние слова жалостливым тоном.
— Обычно мы отсылаем вещи по адресу, указанному в кредитной карте, но когда счет не оплачен... Одним словом, ваши вещи находятся в камере хранения. Я позабочусь, чтобы ваш помощник их получил.
— Огромное спасибо. Вы мне очень помогли. Я скажу Виктору, чтобы он встретился лично с вами.
— Но я начну работать с пяти часов, так что...
— Прекрасно. Он весь день будет на совещаниях и не сможет добраться до вас ранее шести.
— Ему поможет любой наш сотрудник.
— Я предпочел бы вас. Вы умеете сочувствовать людям.
— Благодарю, — ответил собеседник. — Скажите, чтобы он спросил Уиллиса — Уиллиса Уайтстоуна.

* * *

Ласситер любил Чикаго. Небоскребы на берегу озера, их сверкание и изысканные формы каждый раз приводили его в восторг. Он доехал на такси до Норт‑Сайд и занял номер в своем любимом отеле «Никко». Это было безукоризненно чистое, как с иголочки, заведение в японском стиле с прекрасным обслуживанием. Украшающая интерьер икебана была просто великолепна в своей непритязательной красоте, а на первом этаже разместился превосходный ресторан. В тот же вечер Ласситер воспользовался его услугами, запив суши двумя большими бутылками «Кирин». Вернувшись в номер, он ожидал увидеть на своей подушке плитку шоколада, но это был «Никко», и вместо шоколада Ласситер нашел оригами, изображающее то ли воющего волка, то ли собаку. Одним словом, нечто такое, что напомнило ему фильм «Бегущий по лезвию».
Большую часть следующего утра он бродил по залам Института искусств, а затем заехал в отделение своей фирмы. В Чикаго у Джо было в два раза меньше сотрудников, но они ничем не уступали команде, работающей в штаб‑квартире. Доходы филиала постоянно росли, с чем Джо и поздравил персонал. После этого он плотно и очень вкусно подкрепился в «Бергхофе» и, чтобы быстрее переварить ленч, прошелся пешком до отеля. На улицах, сверкающих рождественской иллюминацией, царило оживление, сияли витрины, звонили колокольчики Армии спасения, тротуары были заполнены покупателями.
Переодевшись в тренировочный костюм и натянув кроссовки, Ласситер отправился на берег озера. Дул сильный ветер, но Джо, упрямо наклоняя голову, пробежал три мили — до яхт‑клуба и обратно. Когда он, ощущая приятную усталость, вернулся домой, уже темнело.
Душ вернул его к жизни, и Ласситер быстро оделся. Он влез в светло‑голубую оксфордскую рубашку, которую так любила Моника («Ее цвет ну точно как твои глаза!»), надел темно‑синий костюм с почти невидимыми полосками, тщательно завязал бордовый с черным галстук, обулся в модельные ботинки и натянул кожаные перчатки. Вся одежда была куплена в «Барберри» и лишь ботинки — у «Джонстон и Мерфи», да пальто (слегка поношенный черный кашемир) он приобрел лет восемь назад в Цюрихе. Как правило, Ласситер одевался намного проще, но сегодня он облачался для Уиллиса Уайтстоуна.
Отель находился на Стейт‑стрит, и Ласситер отправился туда пешком. Чтобы явиться к шести, ему пришлось заскочить по дороге в бар и скоротать время за выпивкой. В глубине души Джо немного нервничал — ведь он действовал почти вслепую. Кто знает, не оставил ли Джон Доу в отеле пистолет или кокаин? Глубоко вздохнув, он вошел в «Амбассадор», стараясь держаться как можно увереннее.
Уиллис Уайтстоун был сама любезность. Ласситер вручил ему визитку Виктора Оливера, бросил взгляд на счет и отсчитал семь стодолларовых купюр. Отмахнувшись от сдачи со словами: «Мистер Гутиеррес сказал, что вы были очень внимательны», — он принял из рук Уиллиса кожаную дорожную сумку. Клерк поставил штамп на счет, Ласситер небрежно повесил сумку на плечо и, помахав на прощание Уайтстоуну, вышел в холодный чикагский вечер.
Вернувшись в «Никко», Джо сбросил пальто, но перчатки снимать не стал. Сумка была старая, но, судя по качеству кожи, очень дорогая. Простая и элегантная, с твердым дном, мягкими боками и широким кожаным наплечным ремнем. На ярлыке внутри было написано: «Черутти, Рим». Центральное отделение застегивалось на молнию, так же как и два кармана по бокам. Ласситер расстегнул все молнии и вывалил содержимое на постель.
Там оказались пара рубашек в стиле ретро (либо крайне дорогих, либо очень дешевых), кожаный ремень, носки, комплект нижнего белья и брюки из легкой ткани. Многообещающим казался бумажник из телячьей кожи размером пять на девять дюймов. Заглянув внутрь, Ласситер обнаружил использованный авиабилет Майами — Чикаго, рекламную брошюру агентства по прокату машин и три дорожных чека, подписанных Хуаном Гутиерресом.
Разочарование Ласситера не поддавалось описанию.
«Там обязательно найдется что‑то еще», — убеждал он себя. Ласситер взвесил сумку на руке, тщательно прощупал все отделения и похлопал по бокам. Особенно внимательно он исследовал дно — изнутри и снаружи. Пусто. Ласситер повторил процедуру несколько раз. Он был уверен, что в сумке есть потайной карман, но обнаружить его не мог.
Только с третьей попытки он нащупал плоское отделение, идущее вдоль твердого дна. Оно открывалось, если потянуть за край. Поначалу Ласситер думал, что разрывает шов, но оказалось, что карман сидит на липучке. Из тайника он извлек довольно толстую прямоугольную картонку (собственно, дно сумки), раскрывающуюся как книга. Внутри Ласситер нашел два тщательно вырезанных углубления, в одном из которых находилась пачка банкнот, а в другом — паспорт.
Паспорт оказался итальянским, и у Джо заколотилось сердце, когда он, развернув красную обложку, увидел лицо человека, убившего Кэти и Брэндона. Франко Гримальди. На снимке было то же лицо, что и на созданной полицией картинке, — только более молодое. Ласситер затрепетал, как охотник, увидев дичь в перекрестии его прицела. Это было удивительно, учитывая, что убийца уже находился в больнице под вооруженной охраной, но Джо не мог справиться с волнением.
Джон Доу обрел наконец имя и лицо, и Ласситер почувствовал, что сможет раскрыть тайну убийства Кэти и Брэндона вне зависимости от того, заговорит Гримальди или будет по‑прежнему хранить молчание.
Раньше он не мог понять, почему люди так стремятся узнать причину и обстоятельства гибели своих любимых. Он читал о семьях солдат, пропавших без вести на войне, о друзьях и родных жертв катастрофы в Локерби, и его всегда поражало их неуемное, страстное желание познать истину, добиться справедливости и наказать виновных. Ласситер всегда задавал себе вопросы: почему они так хотят знать подробности? Почему не могут спокойно жить, оставив трагедию в прошлом?
Теперь он знал ответ.
Ласситер достал из мини‑бара крошечную бутылочку, отвинтил пробку и вылил пару унций виски в стакан для воды. Усевшись за стол, он положил паспорт перед собой и принялся его рассматривать. На противоположной от фото странице имелись все сведения о владельце документа. Гримальди Франко. Родился 17 марта 1955 года. На белом подклеенном листочке с официальной печатью, похоже, был новый адрес: 114, виа Генуя, Рим. Ласситер отогнул листок и нашел под ним прежний адрес Гримальди — виа Барберини. Номер дома оказался заклеен. Далее следовал номер паспорта и антропометрические данные: вес в килограммах и рост в сантиметрах. Переведя их в уме в привычную систему, Ласситер получил двести двадцать фунтов и шесть футов один дюйм. Затем шли приметы: волосы черные, глаза — карие. Он перелистал страницы, на которые проставляются визы и отметки о пересечении границ, и на пол выпал небольшой лист бумаги. Ласситер поднял его.
Это было телеграфное подтверждение о депонировании 50 тысяч долларов на счет Гримальди в отделении банка «Швейцарский кредит» на Банхофштрассе в Цюрихе.
Отложив подтверждение в сторону, Ласситер вернулся к изучению паспорта. Он думал, что сможет проследить за передвижениями Гримальди по печатям и штампам, но они настолько густо забивали документ, что пришлось составлять отдельный список. Перелистывая страницы, Ласситер расшифровывал содержание всех печатей, которые поддавались расшифровке, и записывал каждое пересечение границы туда и обратно на листке желтой бумаги. Когда с этим было покончено, он взял еще один лист бумаги и все переписал, но на этот раз в хронологическом порядке.
Паспорт охватывал период в десять лет, и самые ранние штампы датировались 1986 годом. Они свидетельствовали, что Гримальди курсировал между Бейрутом и Римом. Ласситер знал, что в 1986 году Бейрут напоминал седьмой круг ада. Оставшихся в городе европейцев приковывали к батареям отопления, на улицах взрывались начиненные тротилом автомобили, а убийства по обе стороны зеленой линии были самым заурядным делом. Какие, к дьяволу, дела могли быть у Гримальди в Бейруте?
После Бейрута он принялся путешествовать между Италией и Испанией, въезжая в последнюю либо через Сан‑Себастьян, либо через Бильбао — страну басков. В 1989 году Гримальди через Мапуто прилетел в Мозамбик, а затем — ничего. Почти три года никаких путешествий. Лишь в июне 1992 года Гримальди возобновил свои странствия — на этот раз на Балканы. Последовала серия поездок в столицу Сербии, которая через год сменилась чередой посещений Загреба — столицы Хорватии. Затем перерыв до 1995 года, но зато в этом году он побывал в Праге, Сан‑Паулу и Нью‑Йорке. Последняя отметка в паспорте была сделана в международном аэропорту Кеннеди в Нью‑Йорке и датировалась 18 сентября 1995 года.
Ласситер, не понимая, что это означает, покачал головой. У Гримальди мог быть второй и даже третий паспорт, возможно, на другие имена. Италия входит в Европейское сообщество, поэтому в большинстве европейских стран штамп в паспорт при пересечении границы не ставится. Вне всякого сомнения, Гримальди немало попутешествовал по Европе, и его поездки властями зарегистрированы не были.
Однако трехлетний перерыв между 1990 и 1992 годом казался загадкой. Тюрьма? Не исключено. Но вполне возможно, что в это время Гримальди странствовал под другим именем. Время, проведенное в Белграде, Бейруте и Загребе, тоже вызывало любопытство. Эти города не входили в туристские маршруты. А как насчет визитов Гримальди в Испанию и Мозамбик? Если это было отдохновение, то от чего? Чем занимался Гримальди в свободное от убийств время? Чем зарабатывал на жизнь?
Испытав отчаяние от собственного бессилия, Ласситер отодвинул паспорт в сторону и веером разложил по столу банкноты. В пачке была валюта разных стран, и хотя Ласситер не мог точно подсчитать, он догадывался, что это приличная сумма — двадцать тысяч долларов или больше. Может быть, даже тридцать. Ну и что?
Установив днище сумки на место, Ласситер сложил деньги и паспорт в одно отделение, а одежду — в другое и закрыл все застежки. Утром надо будет послать сумку Риордану. Анонимно.
А сейчас чем быстрее он сможет вернуться в Вашингтон, тем лучше. Ласситер сел за телефон и в конце концов забронировал себе место на самолет, следующий в Балтимор. Рейс был далеко не идеальным: Балтимор находился в восьмидесяти милях от аэропорта Даллеса, где он оставил автомобиль, однако это не имело значения. Ласситер хотел скорее потолковать со старинным другом, знатоком одного из самых мрачных и таинственных закоулков в коридорах власти. С Ником Вудбаумом. С Вуди‑Дятлом.

Глава 14

Устроившись на заднем сиденье такси, мчавшегося из Балтимора в Вашингтон, Ласситер думал о Нике Вудбауме. Они дружили еще со школьных времен, когда жили в Джорджтауне неподалеку от Думбартон‑Окс. Они защищали честь колледжа Св. Альбана в соревнованиях по легкой атлетике на первом, втором и третьем курсах. И продолжали бы делать это на последнем, если бы Дятел не так ретиво стремился оправдать свое прозвище. Инцидент — так это назвали позже — произошел за пару недель до пенсильванской эстафеты, когда осматривающие учебное заведение родители споткнулись о Дятла и ученицу Национальной кафедральной школы, трахавшихся посреди лекарственных растений, произраставших в церковном саду. Кто‑то из экскурсантов онемел, захихикал, а некоторые взревели от ярости. Одним словом, поднялся страшный шум, в результате которого Нику Вудбауму пришлось проучиться последний год в каком‑то Богом забытом колледже в городе Бат, штат Мэн.
Все сходились во мнении, что Вуди‑Дятел плохо кончит, или, как сказал один из его однокурсников, «его просто никуда не возьмут». Во всех характеристиках Дятла будет упоминаться «сексуальная невоздержанность». Так и случилось. Гарвардский и Йельский университеты отказались принять его, так же поступили Принстонский, Дартмутский, Колумбийский и Корнеллский. Его мог принять университет Браун, но Дятел не стал подавать туда заявление, буркнув: «Там учился Ховард Хант».
В итоге Ник поступил в Висконсинский университет. Успешно выступая на беговой дорожке, он ухитрился не только в совершенстве овладеть арабским языком, но и получить стипендию Сесиля Родса, открывшую ему путь в Оксфорд.
По возвращении из Оксфорда его приняли в Государственный департамент. Два года Дятел работал специальным помощником в отделе политических и военных проблем, осуществляя связь между Фогги Боттом, как часто называют Госдеп, и Пентагоном. После восьми лет, проведенных за границей — Дамаск, Карачи и Хартум, — его перевели в Вашингтон для работы в Исследовательском разведывательном бюро (известном по непонятным причинам под аббревиатурой ИНБ, а не ИРБ). Он проработал в Бюро четыре года и теперь стал его начальником.
Имея в штате менее ста человек, ИНБ было одновременно самым маленьким и самым таинственным компонентом разведывательного комплекса Соединенных Штатов. Бюро не совершало грехов, принесших его более могущественным собратьям дурную славу, не организовывало тайных операций, не раскрывало шифров и не занималось электронным прослушиванием, хотя и пользовалось плодами трудов тех, кто все это делал. Бюро не подсыпало ЛСД в чай государственных служащих и не подсылало убийц в леса или во дворцы. Но со своей задачей оно справлялось блестяще. Никто лучше Бюро не мог проанализировать и обобщить данные разведслужб и сведения, полученные дипломатами в ста пятидесяти семи американских посольствах за рубежом.
И когда Ласситеру понадобилось невозможное — информация из Италии да еще в праздничный уик‑энд, — он позвонил своему другу.
— Вуди? Догадайся, кто это.
— Э‑э‑эй! Джо! — восторженно заревел Дятел на другом конце провода, но тон тут же изменился: — Господи, то, что произошло с Кэти, просто ужасно. Прими соболезнования. Я в это время был в Лиссабоне. Ты получил цветы?
— Да, получил. Спасибо.
— В газетах пишут, что парня, который это сделал, нашли.
— Да. По этому поводу я и звоню. Мне нужна помощь.
— Выкладывай.
— Парень — итальянец. Я подумал, что ты мог бы поспрашивать о нем. Я делаю все, что в моих силах, занял своих людей, полиция тоже старается, однако я решил, что...
— Никаких проблем. Сообщи по факсу все, что у тебя есть, — получишь ответ в понедельник.
Они потолковали немного и на прощание пообещали друг другу в самое ближайшее время вместе пообедать. Натянув перчатки, Ласситер подошел к ксероксу, чтобы скопировать страницы паспорта Гримальди. Работать в перчатках было крайне неудобно, но Ласситер все же управился и послал по факсу первую страницу с фотографией в контору Вуди в Госдепе. Затем, бросив паспорт в сумку Гримальди, он отправился в аэропорт Даллеса за своей машиной.
На обратном пути Ласситер заехал в службу доставки «Пар‑сел плюс» и купил большую коробку. Упаковав в нее сумку Гримальди, он написал адрес «Детективу Джеймсу Риордану, полицейское управление графства Фэрфакс», — и, немного подумав, придумал обратный адрес Хуана Гутиерреса, который нацарапал на коробке, по‑прежнему не снимая перчаток. Вначале Ласситер хотел адресовать коробку этому Писарчику, но тут же передумал. Имя Писарчика в газетах не упоминалось, и никто не знал, что дело передали ему.
Риордан догадается, кто прислал коробку, но промолчит, так как доказать ничего не сможет. Скорее всего он передаст сумку Писарчику без комментариев.
Вернувшись к себе в контору, Ласситер подошел к кабинету Джуди и постучал.
— Войдите!
Джуди отчаянно барабанила по клавиатуре компьютера и одновременно беседовала по телефону, поддерживая трубку плечом. При виде шефа ее физиономия приняла подчеркнуто изумленное и слегка насмешливое выражение, которое можно увидеть только в комиксах.
Джуди очень нравилась Ласситеру. У нее было тонкое лицо, нос с горбинкой и копна иссиня‑черных волос. Волосы курчавились, падая на лоб, и ей приходилось постоянно отбрасывать их назад резким движением головы. Джуди выросла в Бруклине, о чем свидетельствовала манера ее речи.
— Привет, Джо! — произнесла она, бросая на место трубку. — Как дела? — Но тут же, вернувшись к действительности, изменила тон: — Я хочу спросить, как ты поживаешь?
— Ничего, справляюсь. Но есть пара проблем. Я на некоторое время уеду. — Джуди хотела что‑то сказать, но Ласситер остановил ее взмахом руки. — Мы все сможем обсудить в понедельник. А сейчас я скажу одно: приедет Билл Бохакер, который во время моего отсутствия будет заниматься всеми административными делами. Лео возьмет на себя слияния и приобретения. Тебя же я прошу контролировать все остальное. Всю детективную часть.
— Спасибо.
— И еще кое‑что.
— Давай.
— Я хочу, чтобы ты занялась одним делом из СиП. А именно делом АМЭКС.
Джуди удивленно подняла глаза:
— "Американ экспресс"? Я даже не знаю, что существует такое дело.
— Никто не знает. Это — полнейшая тайна.
— О'кей. — Она взяла блокнот и карандаш и спросила: — За кем они охотятся? Кого желают прикупить?
— "Ласситер ассошиэйтс".
Джуди некоторое время молчала, затем довольно нервно хихикнула:
— Ведь это шутка, Джо?
— Нет. Они хотят превратить нас в свое специальное расследовательское подразделение.
Джуди задумалась.
— И эта идея тебе по вкусу?
— Не очень, — пожал плечами Ласситер. — Они же покупают компанию, а не меня.
— И ты продаешь...
— Не знаю. Но предложение лежит на моем столе.
— И ты хочешь, чтобы я приняла его?
— Нет, я хочу, чтобы ты договорилась об оптимальных условиях. Если это будет хоть немного напоминать повышение жалованья, которое ты выбила из меня в сентябре, мы бросимся на них, как бандиты.
— Да, это было бы здорово. Ты согласен? — ухмыльнулась Джуди.
— Для тебя — точно, — изобразив недовольную гримасу, ответил Ласситер.
— Нет, Джо, серьезно. Не лучше ли, если этим делом займется юрист?
— Нет.
— О'кей.
— Прежде чем уехать, я оставлю тебе памятную записку по ключевым вопросам. Не хочу привлекать юристов, пока ты не обговоришь условия. Да и после этого мы еще раз все взвесим вместе.
Джуди кивнула и тут же, помрачнев, спросила:
— Что случилось, Джо? Это из‑за Кэти? Если да, то, может быть, подождем немного?
— Нет, — покачал головой Ласситер. — Возможно, Кэти и имеет к моему желанию какое‑то отношение, но истина в том, что я перестал получать удовольствие от своей работы. Мне кажется, что я трачу все время на рукопожатия с клиентами, дискуссии с адвокатами... Одним словом, ты сама знаешь, на что. Мы из кожи вон лезем в борьбе с противниками, а в итоге, если взглянуть правде в глаза, оказывается, что мы часто стоим на стороне мерзавцев.
— Так ты тоже это заметил? — рассмеялась Джуди. — И почему только так получается?
— Очень просто. Здесь нет никакой тайны. Мы заламываем такие цены, что платить нам могут только плохие парни.
— Ты серьезно?
— Вполне. И у нас, если можно так выразиться, «низменные мотивации».
— О'кей. Я взгляну на твой меморандум... и возьмусь за дело.
— Отлично, а пока я приглашаю тебя на ленч. Закругляйся.
— И я могу выбрать ресторан?
— Валяй, но только вьетнамский или эфиопский. Итак, в час дня. Устраивает?
— Замечательно. — Нацарапав что‑то в своем блокноте, Джуди подняла голову и спросила: — Что еще? Ведь ты толковал о паре проблем.
Джуди обожала производить впечатление неорганизованной особы, являясь на самом деле воплощением деловитости. Ласситер извлек копию страницы паспорта Гримальди и протянул ее со словами:
— Это для меня. Свяжись с кем‑нибудь из наших агентов в Риме и попроси его узнать все, что можно, об этом парне.
— Боже мой... Тот самый?
— Да.
— Я все сделаю немедленно, но... — Она обеспокоенно взглянула на Ласситера.
— Знаю. Это — уик‑энд.
— Гораздо хуже. Это — Италия. Наш человек работает, но итальянская бюрократия в субботу и воскресенье пальцем не шевельнет.
— Что же, — пожал плечами Ласситер, — пусть сделает, когда сможет. — И, помолчав немного, добавил: — Скажи ему, чтобы не производил много шума.

* * *

В понедельник в конференц‑зале состоялось часовое совещание, на котором исполнительные директора фирмы согласились возложить на себя дополнительные обязанности. Они сделали это с весьма подходящим для данного случая чувством — «мрачного энтузиазма».
Когда совещание закончилось, Ласситер вернулся в свой кабинет, якобы для того, чтобы расчистить стол, но на самом деле он ждал звонка Ника Вудбаума.
Но звонка не последовало, и время неторопливо переползло за полдень. В два тридцать престарелый курьер в спортивном костюме и велосипедных туфлях доставил конверт от Риордана. Внутри оказалось несколько фотографий размером шесть на восемь, где под разными ракурсами изображался флакон, обнаруженный в кармане Франко Гримальди. Ласситер подумал, что теперь, когда личность убийцы установлена, флакон, по‑видимому, утратил свое значение, но тем не менее нажал кнопку интеркома и попросил секретаршу взглянуть, нет ли поблизости Фредди Декстера.
Некоторые из служащих агентства были особенно хороши, когда требовалось провести беседу, иные же являлись спецами в работе с бумагами. Они обожали рыться в счетах, накладных, банковских отчетах и заплесневелых архивах. Юный Фредди, лишь три года назад окончивший Бостон‑колледж, был необыкновенно хорош как в первом, так и во втором.
Когда Фредди явился, Ласситер вручил ему фотографии и дал несколько ценных советов.
— Сделай копии с каждого снимка и займись склянкой. Я хочу знать, где ее изготовили и с какой целью. Одним словом, выведай все, что можно. Где‑то есть музей стекла. По‑моему, в Корнинге, Стебине или Уотерфорде.
— Вначале я ударю по библиотеке конгресса и Смитсоновскому институту, — заявил Фредди. — Если они ничего не найдут, то скажут, куда можно обратиться.
— Попробуй связаться с одной из фирм аукционеров, вроде Сотби, у них наверняка отыщется специалист по стеклу, или они подскажут, где найти такого.
— Бюджет расследования?
— Можешь слетать в Нью‑Йорк, но не в Париж.

* * *

В пять часов вечера в кабинете появилась Джуди, размахивая листом бумаги.
— Факс из Рима, — объявила она. — Только что поступил.
Ласситер показал ей на кресло и протянул руку за сообщением.
— Вряд ли это тебя обрадует, — сказала Джуди, отдавая ему листок и усаживаясь.
— Почему?
— Да потому, что парень хочет баксов, а нарыл с гулькин нос.
— Да и то сплошное дерьмо?
— Вот именно. Как сообщает источник, Франко Гримальди никогда не арестовывали. Он зарегистрирован как избиратель, голосует за «Моторе»...
— Что это такое?
— Они требуют снять скоростные ограничения на дорогах.
Ласситер поднял глаза.
— Вот как? И это политическая платформа?
— Бепи говорит, что в Италии сотня партий. Короче, Гримальди не женат, точнее — он никогда не состоял в браке. Никаких задолженностей и судебных тяжб, одним словом, ничего.
— Как насчет кредита?
— На его счете в «Риначенте» целых три сотни долларов.
— Что за «Риначенте»?
— Универсальный магазин.
— Потрясающе. — Ласситер взглянул на факс. — А как обстоят дела с военной службой?
— Никогда не служил.
Вот так. Значит, Риордан ошибся.
— Род занятий?
— Не имеется.
— Безработный?
— Не регистрировался. — Джуди хотела что‑то сказать, но тут же остановилась. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, — произнесла она.
— Если верить источнику, у Гримальди нет никаких доходов. Ни работы, ни вспомоществования. Ничего! На что, спрашивается, он живет?
— Понятия не имею.
— Я хочу это знать. — Немного подумав, Ласситер добавил: — И еще. Здесь указано, что машины у него нет.
— Точно.
— И он голосует за ребят с моторами?
— "Моторе".
— Именно. Значит, он — первый за всю историю человечества пешеход, который против ограничения скорости на дорогах.
Джуди рассмеялась и потянулась к факсу.
— Я скоро вернусь, — сказала она, направляясь к двери.
— Подожди секунду, — попросил Ласситер. — У меня есть еще вопрос.
— И ответ, — сказала Джуди, возвращаясь, — девятьсот баксов. Бепи говорит, что трудился без отдыха как пчела.
— И ты ему веришь?
— Да. Он хороший сыщик и знает, что работает для тебя. Он не стал бы преувеличивать расходы. Парень ничего не нарыл и понимает, что ты будешь разочарован. Не исключено, что он работал больше, чем говорит.
— Ну и что же ты думаешь?
— Ты хочешь знать? — Она подумала, выпятив губы. — По‑моему, в твоем парне есть что‑то жуткое.
— Да, — согласился Ласситер, — мне тоже так кажется.

* * *

Во вторник, во второй половине дня, Ласситер, ощущая себя круглым идиотом, мерил шагами свой кабинет. Он взвалил всю работу на плечи Джуди, Лео и Билла, и компания вполне успешно (во всяком случае, он на это надеялся) функционировала сама собой. Все, что требовалось сказать Фредди Декстеру, он сказал, и теперь ему решительно нечего было делать.
Джо подошел к окну и посмотрел на улицу. Он разжег камин и понаблюдал, как постепенно гаснут поленья, прочитал «Уолл‑стрит джорнал» и подумывал о том, не совершить ли ему пробежку. Отыскав несколько причин не делать этого, Ласситер решил связаться с Клэр и узнать о ее планах на вечер. Но в следующий момент раздался звонок телефона. Голос на другом конце линии звучал негромко и спокойно.
— Джо?
— Вуди!
— Я проработал твоего парня.
Именно эти слова Ласситер хотел услышать, но в голосе Дятла звучали странные нотки.
— Я ужасно тебе благодарен!
— Подожди благодарить. И знаешь, что я тебе скажу, Джо? — Пауза. — Этот парень пугает меня до смерти.
Нажим, с которым была произнесена эта фраза, заставил Ласситера вздрогнуть.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что зря поставил свое имя под телеграммой.
Ласситер растерялся.
— Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос, — попросил Вуди.
— Какой?
— Ты наводил о нем справки по другим каналам?
— Да. В Риме есть субконтрактор, который ведет наши дела. А в чем проблема?
— У меня проблем нет. Но тебе стоит послать своего римского субконтрактора в командировку. И подальше.
— Ты шутишь!
— Вовсе нет.
Ласситер не верил своим ушам.
— Но он практически ничего не нашел.
— Ясно, не нашел. Именно это я тебе и втолковываю. Гримальди — весьма серьезный мужчина. Ты, наверное, знаешь, как парень голосовал или нечто подобное?
Молчание Ласситера было красноречивым ответом на вопрос друга. Затем они долго думали, сидя у телефонов. Первым молчание нарушил Вуди:
— Позволь мне еще кое‑что спросить.
— Что?
— В чем была замешана твоя сестра?
— Замешана? Она не была замешана ни в чем, Вуди! У нее был ребенок. У нее была работа. Она регулярно смотрела сериал «Друзья» и обожала мороженое. Ты же знал ее!
Вуди вздохнул.
— Что ж, наверное, он по ошибке пришил не ту леди.
— Наверняка. Но он «пришил» не только «леди». Разве не так? Я сам видел — он едва не отрезал моему племяннику голову. — Они опять погрузились в молчание, и на сей раз Ласситер первым возобновил разговор: — Так что же насчет этого парня, Вуди? Что ты сумел разузнать?
— Франко Гримальди из тех, кого мы называем тяжеловесами. Он ведет расчистку. Убивает людей, и имена нескольких его жертв ты часто встречал в газетах. Ты слышал что‑нибудь о СИСМИ?
— Нет.
— Я пришлю тебе документы.
— Ты хочешь мой эксклюзивный федеральный номер?
— Нет. Завтра к тебе явится мой сотрудник с атташе‑кейсом, прикованным к запястью. Из кейса он извлечет запечатанный конверт с информацией. Открой его, ознакомься с бумагами, а затем сожги их!

* * *

Когда в кабинет вошла секретарша, Ласситер стоял у окна, пытаясь разгадать причину напряжения, которое он уловил в голосе Вуди.
— На линии офицер Писарчик.
— Я отвечу, — сказал Джо, снимая трубку. — Алло!
— Мистер Ласситер?
— Да!
— Говорит Писарчик из полиции Фэрфакса. Как поживаете?
— Прекрасно.
— Я звоню, потому что у нас появились хорошие новости.
— Неужели?
— Да, сэр! Нам удалось установить личность подозреваемого в деле вашей сестры. Личность Джона Доу. Он гражданин Италии, некий мистер Франко Гримальди. Детектив Риордан сказал, что вам первому следует сообщить об этом.
— Отлично.
— И еще. Вы, вероятно, слышали, что Риордан больше этим делом не занимается?
— Да, я так понял.
— Отныне его веду я, поэтому я подумал, что нам надо встретиться.
— О'кей. Заезжайте прямо ко мне. Вам известно, где моя контора?
— Конечно. Но, хм... боюсь, сегодня ничего не получится. Конфиденциально?
— Что за вопрос?
— Мы перевозим заключенного в четыре тридцать.
— Вот как?
— Да, именно так, сэр. Мы переводим его в защищенное помещение больницы в Фэрфаксе. После этого у нас совещание на тему «Пол, раса и закон».
— В таком случае встретимся позже, на этой неделе.
— Так точно, сэр.
Ласситер повесил трубку и бросил взгляд на часы. Было четыре часа дня, за окном — легкий снегопад. Но он решил, что все равно успеет.
Обычно Джо ездил спокойно, но сейчас что есть силы вдавливал акселератор в пол. Его «акура» на огромной скорости лавировала между машинами. Дворники едва справлялись с налипающим на ветровое стекло мокрым снегом.
В том, что он сейчас делал, не было никакого смысла. Джо знал это, но ему было наплевать. Он хотел вблизи увидеть убийцу своей сестры — и не только увидеть. Он хотел бросить ему вызов. Даже больше. Он вытащит сукиного сына из инвалидного кресла и ткнет мордой в землю.
Он мечтал об этом, но был готов удовлетвориться и меньшим — любой реакцией негодяя. Пока Ласситер не знал, что сделает. Может быть, просто скажет: «Эй, Франко!» — чтобы увидеть выражение лица мерзавца при виде незнакомца, произносящего его имя — Франко Гримальди.

* * *

Пока Ласситер сражался с дорожным движением, полицейский Двейн Томпкинс готовился сопровождать подозреваемого Джона Доу из больницы Фэр‑Окс. В полиции Томпкинса называли просто Даблъю, так как, представляясь, он всегда говорил: «Двейн — пишется через даблъю».
Полицейский посмотрел на часы. Он ждал ординатора, обещавшего привезти кресло‑каталку. Кресло требовалось не потому, что пациент не мог передвигаться самостоятельно. Вот уже десять дней врачи заставляли Доу ходить по коридору, и Двейн повторял за ним каждый шаг. Дело в том, что, согласно правилам, пациент должен был покидать госпиталь только в каталке вне зависимости от того, мог он ходить или нет.
Когда кресло наконец доставили, Даблъю снова пришлось подождать — на сей раз сообщения о том, что полицейский фургон на месте.
Роль Даблъю в операции состояла в том, чтобы сопроводить заключенного на первый этаж, где тот перейдет в руки Писарчика. Там же будут подписаны необходимые документы, после чего заключенный попадет под юрисдикцию полицейского управления графства Фэрфакс.
Даблъю в качестве вооруженного эскорта поедет вместе с заключенным в фургоне, а Писарчик — следом за ними в полицейской машине. В Фэрфаксе Доу посадят в другое кресло‑каталку, а Писарчик и Даблъю препроводят его в защищенное помещение. И только тогда, но никак не раньше, заключенному позволят встать на ноги. Процедура закончится, и Даблъю больше никогда не увидит этого треклятого Джона Доу.
Даблъю всем сердцем радовался, что заключенного наконец переводят. Вот уже более трех недель он сидел восемь часов в день у дверей ожоговой палаты. Самым большим его развлечением была проверка всех докторов и сестер, входящих к этому парню. Когда возникала потребность облегчиться, полицейскому приходилось вызывать дежурную сестру, и это его смущало. Он даже дошел до того, что стал ограничивать потребление жидкости. Более того, он не мог позволить себе сносного ленча! Ему доставляли больничную жратву, и он давился ею, сидя у дверей и удерживая поднос на коленях.
Правда, здесь была одна маленькая сестричка, Джульетта. Он будет скучать без нее.
Доктор провел последний быстрый осмотр, и Даблъю подписал бумагу, подтверждающую отправку пациента. Затем появилась маленькая Джульетта, чтобы помочь Джону Доу сесть в инвалидное кресло.
— Что вы теперь с ними сделаете? Сунете в «пэддивоз»?
— Вообще‑то, доктор, мы больше не зовем так спецтранспорт. Начальство решило, что, упоминая имя Пэдди, мы наносим оскорбление ирландцам.
— А как же вы их теперь величаете? — рассмеялся доктор. — Какой термин ныне считается политически корректным?
— Мы их зовем, — Даблъю пожал плечами, — просто фургон.
Доктор снова рассмеялся и спросил:
— Ну и что же вы делаете с нашими пациентами, помещаете в «просто фургон»?
— По‑разному. Что касается Джона Доу — да. Правда, изредка мы используем кареты «скорой помощи», — с некоторой долей язвительности закончил полицейский.
— Ну, похоже, парень готов к отправке.
— Поехали, — сказал Даблъю и по рации сообщил Писарчику, что они уже тронулись в путь.
Джульетта покатила кресло к лифту, а полицейский двинулся следом. «Со спины она выглядит ужасно соблазнительно», — подумал Даблъю, но сразу вспомнил рассказы других сестер о том, что у девчонки на почве религии крыша поехала. В общем, на сексе здесь, видимо, надо поставить крест.
Тем не менее, нажав кнопку вызова, он ей слегка подмигнул. Никогда не знаешь, где тебе может обломиться удача.
Движение на дороге оказалось на удивление интенсивным, и, когда Ласситер припарковал «акуру» у больницы, было уже без четверти пять. Оставив машину на месте, зарезервированном для администрации, он обошел здание и у входа в отделение «скорой помощи» увидел большой фургон. Рядом с фургоном курил сигарету высокий полицейский.
— Простите, — обратился к нему Ласситер, — вы знаете офицера Писарчика?
— Внутри, — бросил коп.
Ласситер быстро проскользнул в автоматические двери. В приемной, как бывает по вечерам, кипела жизнь, и толпилось множество народу. Прошло немало времени, прежде чем Ласситер сумел привлечь внимание дежурной сестры.
— Я ищу полицейского по имени Писарчик, — объявил он.
Сестра кивнула в сторону коридора и бросила:
— До самого конца.
Ласситер отправился указанным путем и нашел Писарчика, которому, судя по виду, едва ли исполнилось двадцать пять. Коп стоял около лифта с портативной рацией в руках.
— Вам нельзя здесь находиться, — сказал он. — Мы перевозим заключенного.
— Знаю.
— С южной стороны есть еще один лифт.
— Меня зовут Джо Ласситер.
— О... Здравствуйте. — После некоторого колебания Писарчик добавил: — Вы не собираетесь...
— ...сотворить какую‑нибудь глупость? — закончил за него Ласситер. — Нет, всего лишь хочу взглянуть на парня.
— Хорошо, но если я...
В приемнике раздался треск, и полицейский переключил внимание на рацию.
— Писарчик, — произнес он в микрофон.
— Объект подготовлен к транспортировке. У вас там внизу все чисто?
Писарчик бросил недовольный взгляд на Ласситера и ответил:
— Да, все чисто.
— О'кей. Тогда мы поехали.
— Вы не могли бы отойти от двери? — сказал Писарчик, обращаясь к Ласситеру.
— Ну конечно, могу, — ответил тот, делая шаг назад.
Довольно долго на цифровом табло светилась цифра 9. Ласситер прислонился к стене, а Писарчик с рацией расхаживал туда‑сюда.
— У меня совещание, — пробормотал полицейский.
— Вы об этом уже говорили.
— Боюсь, опоздаю.
— Не ваша вина. Вы же работаете.
Писарчик поднес микрофон к губам:
— Эй, Даблъю, что там у вас?
— Какая‑то загвоздка — красавчика повезли в радиологию.
— Не забывай, у нас сборище.
— Ага. Они возвращаются. Мы спускаемся.
Писарчик повернулся к Ласситеру и повторил:
— Они спускаются. Джо кивнул и уставился на цифровое табло, указывающее этажи.
Восьмой этаж.
— Даблъю говорит, что более скучного задания у него в жизни не было, — заметил Писарчик.
— Неужели?
— Он почти месяц просидел у дверей палаты. Когда ему приспичивало помочиться, он вызывал медсестру.
— Хм, — произнес Ласситер.
— Надеюсь, у меня таких заданий не будет. Я все равно стеснялся бы, хоть это и медсестра.
Ласситер кивнул и тут же почувствовал, как у него от ужаса поднимаются волосы на голове. Третий этаж.
— Почему лифт остановился?
Писарчик посмотрел на цифровое табло.
— Не знаю. Это не положено.
Кабина лифта пришла в движение, и они стали ждать, когда вспыхнет цифра 2, но на табло появилась цифра 4, затем 5...
— Что за дьявол! — произнес Ласситер, отходя от стены.
Глаза Писарчика округлились, и он чуть ли не орал в микрофон:
— Эй! Даблъю, что происходит? Где ты?
Вместо ответа рация взорвалась треском помех, а лифт снова поехал вниз. Четвертый этаж, третий, второй, первый... Ласситер с Писарчиком одновременно облегченно вздохнули, услышав металлический лязг. Автоматические двери раздвинулись.
Двейн сидел на полу, привалившись спиной к стене. Рот был открыт, по лицу стекали тонкие струйки крови. Кабина лифта была забрызгана чем‑то красным, а из правой глазницы полицейского торчал тупой конец шариковой ручки.
Писарчик сделал шаг вперед и затем очень медленно опустился на пол. Ласситер понял, что коп провалился в глубокий обморок, но взгляда от трупа и торчащей из глазницы ручки оторвать не смог.
Раздался звонок, двери лифта стали сдвигаться, но Ласситер инстинктивно успел задержать их. Из глубины коридора, а ему показалось, что через тысячи миль, послышались крики. Двери лифта, затрепетав, разъехались, а затем опять попытались закрыться. Ласситер вторично остановил их. Все это повторилось снова. И снова.
Где‑то истошно закричала женщина. Писарчик застонал, и кругом начали суетиться люди.

Глава 15

Музыка.
Ласситер расхаживал перед окном своего кабинета, пытаясь не обращать внимания на слащаво‑приторные звуки, льющиеся из прижатого к уху сотового телефона. Риордан просил его подождать и...
Неожиданно музыка оборвалась.
— Мы нашли ее, — сказал детектив.
— Кого?
— Медсестру Джульетту.
— Она мертва?
— Нет, не мертва. Потрясена. Дрожит как лист.
— Как все произошло?
— Джульетта говорит, что Джон Доу что‑то прошептал — будто не мог говорить, и коп наклонился к нему, так как ничего не расслышал. На это гад и рассчитывал. Он хватает полицейского за галстук, притягивает к себе, и во все стороны брызгает кровь. Двейн на полу, а Гримальди хватает его пистолет. Так рассказывает Джульетта.
— Где он добыл ручку?
— Кто его знает? Это больница. Шариковых ручек там полно.
— Что потом?
— Она выкатывает его на кресле...
— Но какого дьявола...
— У него пушка. Ноги парня прикрыты одеялом, а на коленях полуавтоматический пистолет! И ты хочешь, чтобы сестра вступила с ним в спор? Не думаю, что такое возможно. Итак, девица делает все, что он требует. Нажимает кнопку, и они спускаются на третий этаж. Затем она везет его по коридору к другому лифту. Ничего особенного — медицинская сестра и пациент. Они благополучно добираются до лифта и спускаются в цокольный этаж. Примерно в это же время открываются двери первого лифта на вашем этаже, и Писарчик хлопается башкой об пол. В следующий момент Гримальди оказывается на автомобильной стоянке.
— Все так просто.
— Да. Мы даже нашли кресло‑каталку.
Ласситер плюхнулся на диван рядом с камином и спросил:
— Что потом?
— Потом она отвезла его туда, куда он приказал. В результате мы имеем федеральное преступление. Похищение транспортного средства с угрозой применения оружия. Теперь к делу подключится ФБР.
— Чем дальше, тем веселее. И куда же они поехали?
— В направлении Балтимора. Но туда они не добрались: парень вышвырнул ее неподалеку от Олни. Шериф заметил девицу, когда та плелась по обочине. Мы все еще ищем машину.
— Гримальди был в состоянии сесть за руль?
— Полагаю, да. По словам Джульетты, он и ходил очень даже неплохо.
— Но зачем в таком случае его усадили в каталку?
— Больничная политика. Ты заметил? — продолжил Риордан. — Я даже не спросил, какого черта ты делал в Фер‑Оксе.
Буркнув что‑то невразумительное, Ласситер задал вопрос:
— Как твой партнер Писсаро?
— Писарчик. Вот это да! Видел бы ты, как он смущен! Получил легкое сотрясение, и вдобавок все считают его просто тряпкой. Но знаешь, что я скажу? Он хороший мальчишка, и с ним все будет о'кей.
Риордан замолчал, и Ласситер даже по телефону почувствовал, как переключается передача в его черепной коробке.
— Я хочу тебя кое о чем спросить, — наконец произнес детектив.
— О чем же?
— Ты уверен, что тебе нечего мне сказать? Может быть, ты упомянул в чьем‑то присутствии, ненамеренно, конечно, о переводе заключенного?
— Я отказываюсь даже говорить на эту тему!
— Послушай. Перевод Гримальди в другое место не являлся государственной тайной, — сказал Риордан. — Об этом знали у нас, в больнице, это было известно и в Фэрфаксе. Одним словом, об этом узнала куча людей. Не исключено, что проговорился кто‑то из них. А может быть, ты.
— Ну ясно, что я, — ответил Ласситер, источая сарказм.
— Ладно... Доктора говорят, что парню так или иначе потребуется их помощь.
— Какого рода?
— Он нуждается в лечении. Ему нужны антибиотики, мази, использующиеся при ожогах. Много мазей. Мы сообщили об этом. Может быть, нам повезет.
— Он, наверное, уже далеко. Не исключено, что в Нью‑Йорке.
— Не важно, где он. После убийства полицейского всеобщее сотрудничество переходит на иной уровень. Кроме того, в дело вовлечены федералы. Сукину сыну будет нелегко раствориться в толпе.
— Это почему же?
— Да потому что он итальянец — настоящий итальянец, а его морда изувечена. И останется такой навсегда. Люди обращают на него внимание. Они отворачиваются, но все же вначале смотрят. Ты знаешь, как это бывает.
— Да. Похоже на несчастный случай.
Собеседники немного помолчали. Неожиданно в голове у Ласситера возникла идея, которая сразу оформилась в законченную мысль.
— Как получилось, что у сестры оказались ключи от машины? — спросил он.
— Что? У кого? О чем ты говоришь?
— У медсестры. Почему у нее с собой оказались ключи от машины? Насколько я знаю, женщины не носят ключи в карманах, ведь она была на дежурстве, не так ли? Женщины держат ключи в сумочке, в ящике стола или в... Что там у них в больнице — персональные шкафчики?
— Может быть, ее смена закончилась, или она хотела взять что‑то из машины. Не исключено, что они всегда были с ней.
— Ты спросишь?
— Конечно, спрошу.
— Вряд ли дежурная сестра будет весь день таскать с собой целую связку ключей.
Риордан немного подумал, а затем сказал:
— Не знаю. Во всяком случае — вопрос интересный. Мы ее спросим, но скорее всего они просто были у нее.
— Да, я понимаю. Вполне вероятно, что это ничего не значит. И все же не забудь поинтересоваться. Как видишь, дело моей сестры само собой не закончилось.

* * *

В тот вечер Ласситер остался в своем офисе допоздна. Сидя на диване, он прямо из коробки уплетал еду, принесенную из тайского ресторана. Рядом с его коленом находилась кнопка, управляющая панелью, за которой скрывались три телевизионных экрана — архитектурное нововведение предыдущих обитателей кабинета, занимавшихся рекламным бизнесом. Ласситер надавил кнопку, и панель заскользила в сторону.
Новости предваряла зловещая музыка, затем на экране возникла рожа Гримальди, и ведущий объявил, что «в результате дерзкого побега семья полицейского офицера оказалась в трауре, а среди нас бродит убийца». За этим объявлением последовала реклама газеты «Вашингтон пост» и лишь потом — «главная новость». Информация состояла из нескольких репортажей. Бойкая блондинка вела передачу с выгодной позиции на больничной стоянке машин. Рядом с перевернутым креслом‑каталкой девица смотрелась просто великолепно. Когда она произнесла: «А теперь ты, Билл», — на экране возник человек средних лет с налитыми кровью глазами и избытком волос на голове. Он стоял на неосвещенной дороге «неподалеку от Олни». Парень потолковал немного о «душераздирающих страданиях» медицинской сестры, после чего слово взяла черная женщина, которая сидела рядом с матерью Двейна Томпкинса. Последняя смотрела в камеру ужасающе пустыми глазами и, судя по всему, просто не могла говорить.
Ласситер смотрел передачу с палочками для еды в одной руке и банкой пива в другой. Он обнаружил, что не может сосредоточиться на том, что слышит. В телевизионном изложении катастрофа лишалась реальности, превращаясь в еще одно аппетитное блюдо к ужину. Смерть Кэти, эксгумацию и кремирование трупа племянника, а теперь и побег Гримальди телевидение переварило по‑своему, состряпав из них еще одну развлекательную передачу. Ну если и не развлекательную, то уж шумовой фон — точно. Трагедия, обезличиваясь, переставала считаться таковой.
Рассеянно размышляя на эту тему, Ласситер вдруг заметил, что на всех репортерах были одинаковые шарфы или шарфы одного типа — в черную и бежевую клетку. Это делало их похожими друг на друга. «Как бы репортеры ни выглядели, — подумал Ласситер, — они все принадлежат к одному племени — людей, одевающихся от Барберри Барберриты».
Он улыбнулся собственной мысли, но улыбка сразу исчезла, — Кэти тоже любила подобный умственный выпендреж. Ласситер раздраженно выключил телевизор, погасил свет и отправился домой. Усаживаясь в машину, он подумал: «Слава Богу, что за дело снова взялся Риордан», — но его тут же передернуло от этой мысли. «Господи, — сказал он себе, — неужели я уже начал искать светлые стороны?»

* * *

Он долго не мог заснуть, вспоминая звук от удара головы Писарчика об пол и шариковую ручку, торчащую из глазницы мертвого копа. Однако сильнее всего его беспокоила мысль, что Гримальди скорее всего не удастся схватить вторично. Это означало, что убийца останется безнаказанным, и Ласситер никогда не узнает, почему были убиты его сестра и племянник. Наконец он впал в беспокойное забытье, и ему приснилась Кэти.
Кэти, кажется, было двенадцать лет, а ему семь. Они жили в Кентукки и в тот момент находились в лодке посередине озера, скрываясь от Джози и всех остальных. Кэти, лежа на носу лодки, читала журнал. На ней были прописанные доктором и приобретенные всего две недели назад на ее день рождения солнцезащитные очки в роскошной белой оправе. Кэти без ума от своего нового приобретения и не снимает очки даже поздним вечером. На время чтения она подняла их на голову, но, вставая, неловким движением сбросила очки за борт. Джо до сих пор слышит ее вопль и видит, как очки медленно опускаются на дно. Достать их, казалось, не составляло труда, но, несмотря на то что Кэти тотчас прыгнула в воду, а позже они искали их с масками и дыхательными трубками, очки исчезли навсегда.
И вот сейчас во сне он видел покоящиеся на дне озера очки. Дужки их аккуратно сложены. Джо ныряет и ныряет, но поблескивающие стекла превращаются то в обломок кварца то в банку из‑под пива, то просто в отблеск. Каждый раз он возвращается на поверхность с пустыми руками. Ласситер проснулся с тем же чувством, которое овладело им и тогда, — ему казалось, что он предал свою сестру.

* * *

Явившись наутро в офис, он застал Фредди Декстера за украшением рождественской елки в приемной. Увидев Ласситера, Фредди сунул коробку с игрушками секретарше и помчался вслед за шефом.
— В чем дело? — спросил Ласситер.
— Стекляшка, — ответил Фредди с откровенно самодовольным видом.
— Что? — удивленно спросил Ласситер.
— Флакончик.
— Ах да. Поговорим в моем кабинете.
Они прошли в офис, и Ласситер жестом велел Фредди располагаться. Усевшись за стол, он поднял трубку телефона.
— Кофе хочешь?
Фредди отрицательно покачал головой, и Ласситер, положив трубку на место, откинулся в своем кресле. Молодой человек прокашлялся и начал:
— Эта стекляшка гораздо любопытнее, чем вы подумали.
— Вот как?
— Да. Конечно, сквозь нее можно смотреть, из нее можно пить, но это только начало. У бутылки масса других интересных свойств.
— Отлично. Я надеялся, что такие найдутся.
— Если желаете, я могу рассказать о пластических свойствах стекла, о металлических трубках для дутья.
— Что это за штуки?
— Воздуходувные трубки, изобретены в Месопотамии. Нет, серьезно, вы не представляете, насколько сложно было получить прозрачное стекло.
— Ты совершенно прав. Абсолютно не представляю.
Фредди самодовольно ухмыльнулся и продолжил:
— Никому не удавалось регулярно добиваться прозрачности примерно до 1400 или 1450 года. Но современные люди должны этому только радоваться, ибо в силу данного обстоятельства они имеют старинные витражи вместо прозрачных стекол. Итак, ваша бутылочка...
— Ну наконец‑то... — вставил Ласситер.
Фредди, полностью презрев сарказм босса, продолжил:
— ...ваша бутылочка — вершина мастерства. — И, сделав паузу, добавил: — Для своего времени, естественно.
— Ты хочешь сказать, что она такая древняя?
Фредди поерзал в кресле.
— Не исключено. Мы работаем с фотографией, и без самого флакона точно сказать нельзя. Но если это подделка, то очень хорошая. Ведь в конце прошлого — начале нашего века итальянцы подделывали все: статуи, одежду, церковные реликвии, стекло, — одним словом, все что угодно. Тогда произошел первый взрыв туризма. Приезжали из Штатов и других мест, и для антиквариата открылся безбрежный рынок.
— Итак, о флаконе...
— Старинный или в худшем случае копия тех, которые церковники использовали в средние века...
— Что?
— Для святой воды. Я переговорил с дюжиной экспертов — женщиной из «Кристи» и ребятами из Смитсоновского института. Они едины во мнении. Такие флаконы — а следовательно, и тот, найденный у вашего парня, — производились на стекольной мануфактуре на острове Мурано, в Венецианской лагуне. Если судить по маркировке и короне на пробке, этот сосуд некогда принадлежал рыцарю ордена тамплиеров. Подобные флаконы они брали с собой в крестовые походы.
Фредди с довольным видом откинулся на спинку кресла.
— Крестовые походы... — тупо повторил Ласситер, глядя на юное дарование.
— Да. Тамплиеры сражались против ислама.
— И они держали в таких флаконах святую воду?
— Да. В те времена, — продолжил Фредди, — святая вода считалась весьма важной субстанцией, и ее хранили в стекле. А для других жидкостей использовали глиняные сосуды. Если хотите, я расскажу вам о флаконах для святой воды. Марко Поло, например, захватил такой, отправляясь в Китай, если верить, что он отправлялся именно туда. Но это уже совсем другая история. Так или иначе, мне сказали...
— Ты не мог бы изложить это письменно?
— Само собой, — сказал Фредди, хлопая по блокноту, торчащему из нагрудного кармана рубашки. — Я напишу для вас меморандум. Но я подумал, что вы захотите узнать все немедленно. Итак, итог. Мы имеем дело с сосудом для хранения святой воды.
— Благодарю, — ответил Ласситер, — ты отлично поработал.
Расследование Фредди еще больше сгустило туман, и недоумение Джо только возросло.
— Рад стараться, — ответил Фредди. — Ну, я пошел.

* * *

Во второй половине дня явился курьер с прикованным к руке (как и говорил Вуди‑Дятел) атташе‑кейсом. Он попросил Ласситера предъявить удостоверение личности с фотографией и, сравнив фото на водительском удостоверении с физиономией стоящего перед ним человека, вынул из кармана ключ и открыл кейс.
Достав оттуда пакет из толстой желтой бумаги, он предложил Ласситеру расписаться в небольшой черной книжке. После этого вручил ему пакет, защелкнул замок атташе‑кейса и, не проронив больше ни слова, вышел.
Как только за посланцем закрылась дверь, Ласситер вскрыл пакет и извлек из него тонкую папку с приклеенным на ней желтым листком бумаги. На листке было начертано:
Подбеги завтра 06.00 ко мне.
Грейт‑Фоллз. Смотровая площадка.
На самой папке значилось: «ГРИМАЛЬДИ ФРАНКО». Там же имелась дата — 29/1/89, — степень секретности и стояли подписи тех, кто ознакомился с документами. Была там и надпись «Но Заг!», обозначавшая, насколько помнил Ласситер, категорический запрет вывоза данных материалов за пределы Соединенных Штатов.
Первая страница досье в основном состояла из имен и дат.
Франко Гриджио, Франк Гуттман, Гутиеррес (И.Н.).
«Что же, я помогу вам разобраться с этим И.Н.», — решил Ласситер. Сокращение означало: «Имя неизвестно». «Надо не забыть сказать Вуди, что Гутиеррес — Хуан», — подумал он.
Род.: 17/3/55 в Розарно, Калабрия.
Мать: Витториа Патуцци.
Отец: Джованни Гримальди (ум.).
Братья и сестры:
Джованни — 12/2/53 (ум.);
Эрнесто — 27/1/54 (ум.);
Джамполо — 31/1/57;
Лука — 10/2/61;
Анджела (Буччио) — 7/2/62;
Данте — 17/5/64.
Адреса:
114, виа Дженова, Рим.
237, виа Барберини, Рим.
Хайлештрассе, 49, Цуз, Швейцария.
Прохожд. воен. служ.:
Карабинеры: 20/1/73.
СИСМИ: 15/11/73 (отст. 12/4/86).
Особ, отм.:
L'Onda.
89 МАПУТО. 008041 — ТЕЛ.
Следующая запись позволяла расшифровать последнюю строку. Таинственные буквы и цифры означали, что Гримальди попал в поле зрения Государственного департамента 5 января 1989 года благодаря телеграмме, посланной из резидентуры ЦРУ в Мапуту, столицу Мозамбика. В телеграмме сообщалось об «убийстве сотрудника секретариата Африканского национального конгресса». Местная полиция разыскивала итальянца, прибывшего за день до этого в Мапуту из Йоханнесбурга. Дело попало в поле зрения ЦРУ потому, что покойный представлял особую ценность для Соединенных Штатов.
Составитель досье приступил к делу весьма основательно. Он пояснял, что Розарно — маленький городок, расположенный на самом носке «итальянского сапога». Франко Гримальди — один из семи детей рыбака — полностью порвал со своей семьей. Исключение составляла его сестра Анджела, живущая в Риме.
Как явствовало из досье, субъект начал проходить обязательную военную службу в 1973 году, после чего сразу был принят в Военную разведку Италии, известную под аббревиатурой СИСМИ. В досье пояснялось, что, помимо контрразведывательной деятельности и борьбы с терроризмом, в задачи СИСМИ до реорганизации в 1993 году входили внешняя разведка и ведение наблюдения при помощи электронных средств.
Гримальди зачислили в подразделение «L'Onda», что означало «Волна». Это была элитная полувоенная часть, расквартированная в Милане, — копия одной из английских спецслужб. На нее главным образом возлагались задачи по борьбе с терроризмом внутри страны, но успехи «Волны» в этой сфере были, как говорилось в досье, «несколько ограниченными». Если верить составителю документа, «репутация „Волны“ оказалась сильно подмоченной после того, как выяснилась ее роль в организации серии взрывов и убийств». В этих инцидентах, а по сути, террористических актах в супермаркетах и на вокзалах, погибли сто семь гражданских лиц. Первоначально ответственность возложили на ультралевые силы, но затем выяснилось, что за всем этим стояла «L'Onda». Взрывы и убийства, говорилось в досье, были частью стратегии СИСМИ, именуемой «Стратегией напряжения». В результате ее успешного осуществления к власти пришли бы военные. Заговор разоблачили в 1986 году, и вскоре после этого «Волна» была ликвидирована или, если взглянуть по‑иному, переименована. Последующие расследования выявили тайный сговор разведки Италии с сицилийской мафией и привели к тотальной реорганизации СИСМИ. Однако к тому времени Франко Гримальди в разведке уже не служил.
К докладу прилагалось несколько фотографий. С одной из них, предназначенной для военного удостоверения личности, на Ласситера смотрел красивый молодой человек с черными сверкающими глазами. Второй и третий снимки сделали службы наружного наблюдения, и отпечатки получились крупнозернистые. На одном Гримальди вылезал из «лендровера» в неизвестном аэропорту какой‑то тропической страны. На заднем плане виднелись пальмы, а у Гримальди — уже не столь молодого — был жесткий взгляд, знакомый Ласситеру по фотографиям, сделанным в больнице.
Ласситер вспомнил слова Риордана об отличном физическом состоянии Гримальди и о том, что он, видимо, принял на себя множество ударов, оставшись при этом в прекрасной форме. «Солдат», — высказал предположение детектив, и оказался прав. В некотором роде.
В досье нашелся листок бумаги с заголовком «Активы», за которым следовало перечисление всей собственности Гримальди:
Апартаменты (пентхаус) на виа Барберини в шикарном римском районе Париоли.
Еще одна квартира по тому же адресу (в примечании указывалось, что там живет сестра Гримальди Анджела).
Шале в Цузе, Швейцария (в примечании указывалось, что это небольшое поселение неподалеку от Санкт‑Морица).
Кроме недвижимости, у Гримальди был счет в «Банко Лаворо» примерно на двадцать шесть тысяч долларов. В докладе отмечалось, что он, по‑видимому, имел вклады в Швейцарии, в основном в «Швейцарском кредите», однако подробности были «недоступны».
Под рубрикой «Автомобили» значилось две машины: джип «Чероки» в Риме и «рэнджровер» в Цузе. За исключением кредитной карточки универсального магазина, о других кредитных картах Гримальди не упоминалось. Еду, развлечения и другие расходы «...объект, очевидно, предпочитал оплачивать наличными».
На последнее обстоятельство Ласситер обратил внимание, потому что «Хуан Гутиеррес» позаботился приобрести кредитную карту «Виза». Это было мудрое решение. В Европе по‑прежнему предпочитали наличные деньги, но в США все обстояло иначе, особенно когда речь шла о тысячах долларов. Приобретение авиационного билета или расчет в отеле живыми деньгами были делом весьма необычным и, несомненно, запомнились бы.
Ласситер откинулся на спинку кресла и глубоко задумался. Досье превращало Гримальди в личность, не срывая, однако, с него покрова таинственности. Хуже всего, что приведенные в документах данные уже устарели. За исключением упоминания о Мозамбике, здесь не было информации о событиях, произошедших после 1986 года. Где, кроме Мапуто, мог побывать Гримальди за последние десять лет? Чем он занимался? Почему в досье не отмечены смены адресов?
Ласситер взглянул на свой календарь. Он не собирался бегать завтра утром, особенно в шесть часов утра, но, видимо, придется.

* * *

Грейт‑Фоллз.
Когда Ласситер миновал будки при въезде в парк, еще только светало. От Маклина до парка было около двух миль, и он два‑три раза в неделю сюда наведывался, но не в такую рань. Вуди же, напротив, был марафонцем, а на службе любил появляться к восьми, и это означало, что его день частенько начинается до рассвета. Как правило, он бегал вдоль канала, в нескольких кварталах от своего дома в Джорджтауне, но иногда приезжал и в Грейт‑Фоллз, где его ждали более мягкая дорожка, захватывающий дух пейзаж и изматывающие душу и тело затяжные подъемы.
Уже на стоянке Ласситер услышал далекий рев падающей воды. Температура была чуть выше нуля, и он, ориентируясь на холод, натянул пару тренировочных костюмов с потертыми от времени рукавами. Постепенно небо на востоке расчистилось, бросая розовый отблеск на деревья и скалы на противоположном, мэрилендском, берегу. Ласситер миновал столб, где отмечался уровень воды во время наводнений за последние сто лет. Эти отметки приводили его в изумление, потому что столб стоял на утесе в шестидесяти футах над руслом реки. К столбу был прикреплен информационный щит с фотографией наводнения 1932 года. Отметка на столбе за тот год находилась на несколько футов выше его головы. Ласситер вспомнил, что давным‑давно решил показать эту достопримечательность наряду со многими другими Брэндону, когда мальчик немного подрастет. Свершиться этому, увы, не суждено.
На смотровой площадке Ласситер облокотился на металлическую ограду и всмотрелся в бурлящую внизу воду. Вид оказался великолепным. Создавалось впечатление, будто плавятся отполированные за тысячелетия скалы. Вдруг за деревьями мелькнул колеблющийся огонек. Это был Вуди с прикрепленной к голове лампой. Он походил на совершающего утреннюю пробежку шахтера.
— А вот и мой человек, — произнес Вуди, протягивая руку.
После рукопожатия шпион Госдепа сделал несколько глубоких наклонов вперед, чтобы растянуть икроножные мышцы.
— Спасибо за досье, — сказал Ласситер.
— Да ладно. Ты его сжег?
— Все, как ты сказал.
— Отлично, — промолвил Вуди и выпрямился. — А теперь побежали.
Они затрусили через площадку для пикников по вьющейся через лес конной тропе.
— Однако проблема в том, — начал Ласситер, — что...
— Знаю. Документы устарели.
Теперь они бежали быстрее, бок о бок, огибая отдельные выступающие из земли скалы. Не снижая темпа, Вуди произнес:
— Ну и крут этот парень.
— Куда уж круче, — откликнулся Ласситер.
— После СИСМИ он открыл свое дело.
— Какое именно?
— Охотился в Мадриде за басками. По контракту, разумеется.
— Что?
— За баскскими сепаратистами. Он охотился на них в Испании, во Франции. В разных местах. Ему платили по головам.
— Но как это может быть?
— Обыкновенно. Как охотятся за теми, кто сбежал до суда из‑под залога. Разница в том, что некоторые из этих людей считались легкой добычей. Например, те, кто получил политическое убежище в Стокгольме. Юристы, профессура. Мозамбик. Новый контракт, работа все та же. Гримальди прикончил человека по имени Мтетва, крупную фигуру в АНК. Мужику было по меньшей мере лет сто. Это была провокация. Но Гримальди не знал, что этот Мтетва — один из наших. ЦРУ полезло на стену.
— Не беги так быстро.
— Я разминаюсь трусцой.
— Нет, ты бежишь.
— Теперь ты знаешь все.
Когда они пробегали по мостику у подножия холма, Ласситер уже тяжело дышал. Его майка под двумя тренировочными костюмами промокла насквозь, а по спине, несмотря на холод, катились струйки горячего пота. Через две минуты он остановился и глубоко вздохнул, уперевшись руками в бедра. От его спины валил пар. Немного отдышавшись, Ласситер спросил:
— Почему он ушел из СИСМИ?
— Тонущий корабль. Контора настолько погрязла в коррупции, все запутались, и невозможно было понять, кто за кого играет. Побежали дальше. Я замерзаю.
Они возобновили движение, и Вуди пояснил:
— СИСМИ утверждала, что внедрилась в мафию, «Красные бригады», к масонам и коммунистам. Но не исключено, что все было наоборот. Я хочу сказать, что никто ничего определенно сказать не мог. Мы, во всяком случае, не могли. Они, по‑моему, тоже. Все вынашивали тайные планы — политики, банки, церковь.
Утро разгоралось. Они продолжали бежать молча, наблюдая за тем, как внизу у реки какой‑то байдарочник спускался к воде, выискивая путь между скалами. Его ярко‑желтое суденышко то появлялось в поле зрения, то исчезало вновь.
— Проблема в том, — продолжил Вуди, оборачиваясь к Ласситеру, — что все это не имеет никакого отношения к твоей сестре.
— Знаю, — согласился Ласситер.
— Так что, может быть, дело в тебе.
— Что ты хочешь сказать?
Вуди воздел руки к небесам.
— Годы, проведенные в Брюсселе. Твоя фирма. Как ты полагаешь, враги у тебя имеются?
— Враги? — фыркнул Ласситер. — Наверное. Но не такие.
— Ты уверен?
— Да. Значит, ты считаешь, что мне подали знак? В противном случае какой смысл?
Посмотрев, как байдарочник спускает свое судно на воду, они побежали дальше.
— Ты мне все сказал? — спросил Ласситер.
— В основном, — пропыхтел Вуди. — После Мозамбика парень залег на дно. Как старый солдат. Он затих на несколько лет и вот, объявившись вновь, убивает твою сестру и ее сына.
Теперь они бежали по гряде холмов, идущих параллельно Потомаку. Почва здесь была пронизана корнями деревьев, и им приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Наконец Вуди спросил:
— Что теперь?
Ласситер не успел ответить. Впереди возникло упавшее дерево, и ему пришлось прыгать. За ним последовал Вуди.
— Не знаю. Может быть, мне обратиться в бюро путешествий? Поехать куда‑нибудь. Развеяться.
— Отличная идея, — подхватил Вуди. — Пусть копы занимаются своим делом.
— Именно так.
Они пробежали еще немного и очень скоро выскочили к автомобильной стоянке.
— Итак, куда же ты думаешь отправиться? — спросил Вуди.
— Не знаю, — ответил Ласситер, пожимая плечами. — Может быть, в Италию.
Вуди не стал спорить. Они слишком хорошо знали друг друга.
— Береги задницу, — посоветовал он.

Глава 16

Рим. Аэропорт Леонардо да Винчи 
Ласситер сидел в бизнес‑классе «Боинга‑737» и листал потрепанный журнал, ожидая, когда пассажиры выйдут из самолета. Салон был забит усталыми от длительного перелета людьми с воспаленными глазами, жаждущими как можно скорее оказаться в аэровокзале, где им, вне всякого сомнения, предстояло выстоять еще одну очередь. Через пять минут, когда последний путешественник, изнемогая под тяжестью огромного рюкзака, скрылся из виду, Ласситер бросил журнал на соседнее кресло, поднялся и зашагал к терминалу.
Рядом с багажной каруселью располагалась стойка, где можно было выпить кофе. Ласситер заказал одну чашку, заплатив за нее тремя долларовыми бумажками. Его попутчики, образовав несколько рядов, столпились вокруг карусели. Они провожали жадными взглядами проплывающие чемоданы и напоминали голодных, изготовившихся к прыжку хищников. Схватив свои вещи, они спешили пройти паспортный контроль и занимали новую очередь.
Ласситер был слишком опытным путешественником, чтобы впадать в подобный экстаз. Когда на карусели появился знакомый чемодан, он остался у стойки, неторопливо потягивая отличный кофе. Затем, прихватив свой багаж, который успел совершить немалое число оборотов, он без всякой задержки миновал паспортный контроль.
Он почти забыл, насколько уродливо выглядит римский аэропорт. Как инженер, Леонардо пришел бы в восторг при виде летающих машин, но, как художник, отвернулся бы от терминала с липким полом и усталыми карабинерами. Даже в лучшие времена в аэропорту Леонардо да Винчи постоянно царил бардак, он всегда был грязным и переполненным пассажирами.
Сегодня его осаждали туристы, прилетевшие в Рим на празднование Рождества. Тренер финской команды по боулингу (игроки топтались за его спиной, как цыплята за курицей) спорил с сурового вида дамой, восседавшей за пластиковой стойкой под огромным красным вопросительным знаком. Пара крошечных индусов, лавируя в толпе, волокла за собой такой чемодан, какого Ласситеру видеть не доводилось. Небесно‑голубой пластмассовый контейнер был скреплен узловатой веревкой и угрожал развалиться. Взвод арабских женщин в чадрах и черных одеждах восседал на покрытом линолеумом полу, а мимо них торопились итальянские бизнесмены и туристы со всего мира. Работники пассажирской службы метались от одной очереди к другой, задавая одни и те же вопросы и приклеивая ярлыки на ручную кладь. Сотрудники службы безопасности прохлаждались или парами расхаживали туда‑сюда, придерживая висящие через плечо автоматы. Не обращая внимания на всю эту суету, Ласситер вышел из терминала и отправился на поиски такси.
День оказался серым и холодным, воздух был насыщен тяжелой влагой. Ласситер нашел такси, договорился о плате и, усевшись на заднее сиденье, стал смотреть, как за окнами проносятся унылые жилые кварталы и потрепанные промышленные строения. «Италия, — думал он, — могла бы позволить себе кое‑что получше».
И Италия позволяла. Старомодный отель «Хасслер Медичи» возвышался над только что реставрированной лестницей на площади Испании, его окна выходили на виа Кондотти, чайное заведение Бабингтона и местный «Макдональдс». У дверей отеля длинноволосый юнец в компании нескольких девиц раздавал прохожим какие‑то листовки. Ласситер взял одну и получил за это слова благодарности.
Когда он заполнял регистрационный лист, портье в смокинге объяснил ему причину появления пикета. После многих столетий варварского использования лестница так износилась, что ее надо было либо восстанавливать ценою огромных затрат, либо объявить руинами. После бесконечных затяжек была произведена реставрация, которая завершилась шумной церемонией открытия с разрезанием алой ленточки. Однако после того, как ленту убрали, а фотографии напечатали в газетах, лестницу объявили закрытой, иначе она якобы снова может пострадать.
От подобной нелепости портье едва не хватил удар.
— Они чинят ее и затем делают так, чтобы никогда больше не чинить! Они, видите ли, желают превратить лестницу в музей! — Циничный смешок. — Но при этом кое‑что забывают! Это — лестница, и она служит определенным целям. — Портье покачал головой. — Сегодня она еще открыта. Вы спросите: а завтра? Отвечу: завтра — никаких гарантий. — Улыбнувшись, он протянул ключи и добавил: — Однако, так или иначе, добро пожаловать в Вечный город, мистер Ласситер.
Обставленный дорогой мебелью номер оказался просторным и тихим. Когда за мальчиком‑коридорным закрылась дверь, Ласситер со вздохом облегчения рухнул на кровать. Он не собирался спать, но устал после перелета, да и день за окнами скорее напоминал вечер.
Проснувшись уже в темноте, он не мог понять, сколько сейчас времени — шесть вечера или шесть утра. Закрыв глаза, Джо заставил себя вспомнить о том, где (и в какое время) он находится. В отель он приехал в полдень, значит, сейчас вечер.
Встав с кровати, он распаковал чемодан. Положил умывальные принадлежности на край мраморной ванны и разделся. Встал под душ и позволил горячим струям разбиваться о плечи и стекать по телу, смывая сон. Через пять минут он вылез из‑под душа и надел тяжелый белый махровый халат, который нашел в ванной комнате. Затем, подойдя к мини‑бару, достал бутылочку воды «Пеллегрино».
Свежий и бодрый, Ласситер открыл молнию ручной сумки, извлек оттуда портативный компьютер и воткнул штепсель в сеть. Когда машина закончила самопроверку, он обратился к директории «Путешествия» и, остановившись на файле «Рим», набрал номер парня, к которому обращалась Джуди, — частного детектива, так и не сумевшего найти ничего полезного о Гримальди.
— Слушаю?
— Вы говорите по‑английски?
— Да‑да.
В коротком слове ответивший сделал двойное ударение, причем во втором слоге звук был выше, чем в первом. Где‑то в глубине комнаты хохотал ребенок.
— Мне нужен мистер... Бепи... — Нет, произнести такое имя не было никакой возможности.
— Бепистравезе! Это я. Вы — Джо?
— Да.
— Джуди сказать, что вы позвонить.
— У вас найдется немного времени?
— Конечно. Кстати, меня все называют Бепи.
— Хорошо, Бепи. Где вы хотели бы встретиться? Я мог бы зайти в ваш офис...
— Минутку... — Бепи прикрыл ладонью трубку, но Ласситер все же услышал крик на другом конце провода: «Дочь! У‑мо‑ля‑ю!» Тишина. Смех. И затем снова медоточивый голос: — Думаю... «Ла Розетта» будет лучше. Мы там можем ужинать. — Бепи объяснил, как добраться до траттории на Трастевере, и добавил, что закажет столик.
Ласситер поспешно оделся и уже через несколько минут вышел из отеля. По дороге он купил «Геральд трибюн» и ненадолго задержался в кафе, чтобы выпить чашечку кофе. Новости в газете были отвратительные, зато кофе оказался настолько хорошим, что Ласситер не удержался и заказал еще. Неподалеку журчал фонтан и бубнил радиоприемник негра, промышляющего гравировкой имен на зернышках риса.
«Ла Розетта» — крошечная траттория — находилась в районе, который когда‑то считался рабочим, а сейчас превратился в Мекку как для туристов, так и для местных жителей. Ласситер бывал здесь раньше — летом, когда город изнывал от жары и дуновение ветерка казалось блаженством. Они с Моникой сидели за маленьким столиком на улице, а мимо шумной вереницей проносились мопеды и мотороллеры. Джо помнил, что тогда его впечатление было неоднозначным — этакая романтическая смесь мерцающих свечей и выхлопов дизельных двигателей.
Но сейчас близилось Рождество. Столы и стулья внесли в помещение, а вслед за мебелью двинулись туристы, бизнесмены и влюбленные парочки. «Ла Розетта» оказалась очень милым подвальчиком с гирляндами чеснока, свисающими со стропил, и жарким пламенем в камине. Как только Ласситер переступил порог, рядом с ним возник стильно одетый молодой человек. У него были черные, ниспадающие на плечи волосы, зеленые глаза и самоуверенная, но приятная улыбка. Если бы не улыбка, можно было подумать, что он только минуту назад соскочил с рекламного плаката Армани.
— Вы Джо?
— Да.
— Тони Бепи.
Обменявшись рукопожатиями, они заняли столик в глубине зала, рядом с дверью, ведущей в кухню. Беседа шла с трудом, вращаясь вокруг загрязнения атмосферы в Риме и обменного курса доллара и лиры. Наконец официант, водрузив на стол графин вина и бутылку «Сан Гиминьяно», принял заказ.
Когда он ушел, Бепи склонился к Ласситеру и негромко спросил:
— Вы на меня рассердиться?
— За что?
— Такой большой счет за маленькую информацию.
— Какой счет?
— Гримальди.
Бепи откинулся на спинку стула и непонимающе покачал головой.
Ласситер, пожав плечами, ответил:
— Нет, не рассердился.
— И я вас не осуждать за это.
— Неужели? — рассмеялся Ласситер.
— В таком случае... — Бепи явно не понимал, почему они здесь оказались.
— Я поговорил кое с кем, — сказал Ласситер. — Этот человек работает в государственном учреждении. Он говорит, что наш знакомый — очень крутой парень.
Бепи повторил незнакомое для себя слово, стараясь разгадать его смысл, но так ничего и не поняв, переспросил:
— Крутой?
— Опасный. Человек, с которым я говорил, сказал, что Гримальди способен доставить вам серьезные неприятности. И это — первый пункт нашей повестки. Если вы были недостаточно осторожны...
Бепи помахал рукой, как бы отметая подобное предположение, протянул Ласситеру пачку «Мальборо», а когда тот отказался, спросил, не находит ли американец его курение оскорбительным для себя. Ласситер ответил отрицательно, и Бепи с облегчением вздохнул. Он раскурил сигарету, сделал глубокую затяжку и выпустил длиннющую струйку дыма в направлении соседнего столика.
— Я был... — начал он, — я был... как это у вас говорить, бдительный. Джуди предупреждать, чтобы я быть осторожный. Я использовать службу, и когда они проделывали... — Бепи с трудом подыскивал слова. — Ах да! Широкий поиск и ничего не находить, я уже знать, что этот человек... Как вы сказали? Крутой?
— Почему вы так решили?
Последовал широкий жест рукой и еще одна струйка дыма.
— Мы — итальянцы! У нас самая знаменитая бюрократия в мире! В Италии есть полмиллион человек, единственный смысл жизни которых ставить печать на бумаг! И тогда они писать ваше имя на маленький лист! Много‑много маленький лист. Поэтому, когда вы вести поиск и ничего не находить... — Он пожал плечами и, вновь доверительно склонившись к Ласситеру, сказал: — Позвольте мне вас что‑то спросить. Вы знаете Шерлок Холмс?
— А что там у вас с Шерлоком Холмсом? — поинтересовался Ласситер.
— Очень просто, — промолвил Бепи с глубокомысленной и немного снисходительной улыбкой, — собака — он не лаять.
Они потолковали о том о сем, пока не появился официант с полудюжиной тарелок на согнутой руке. Когда он раздал их по одной, словно карты, и удалился, Бепи взглянул прямо в зрачки Ласситера и произнес:
— Скажите мне еще. Это — СИСМИ? Или мафия? Или то и другое?
Ласситер усмехнулся. Похоже, он недооценил своего собеседника.
— Это СИСМИ.
Бепи понимающе кивнул.
— Очень хорошо, что вы проявили осторожность, — продолжил Ласситер.
— И теперь вы приехать сюда из‑за этого человека? — поинтересовался Бепи. — Если это не иметь большого значения, то идея не такой хороший. Ваш гонорар может не оправдать ее. — Подумав немного, он добавил: — Можно спросить, кто клиент?
— Клиент — я. Разве Джуди вам этого не сказала?
— Вы знаете Джуди. Она сообщила, вы звонить. Сказала — ждать у телефона. И больше ничего.
— Значит, так... Этот самый Гримальди убил мою сестру ударом ножа в сердце. А затем перерезал горло ее сыну.
— О! — Бепи скривился как от боли и на мгновение отвернулся. — Я... я очень жалею. — После приличествующего моменту молчания он продолжил: — Итак?
— Мне потребуется ваша помощь.
— Какая?
Как и по телефону, голос итальянца поднялся на октаву. Бепи всем своим видом выражал готовность помочь, но как бы с некоторыми оговорками. Наполнив бокалы вином, Ласситер продолжил:
— Я собираюсь пройтись по его адресам, посмотрим, что из этого получится. Возможно, встречусь с его сестрицей. Мне потребуется переводчик и гид.
Бепи отпил вино, подумал немного и, склонившись к Ласситеру, ответил:
— Я вам помогу.
— Вы действительно этого хотите?
Бепи взмахнул рукой, как бы отметая опасность.
— Как вы говорить, — сказал он, — это дело личное между вами и Гримальди. И я не беспокоиться. Даже если здесь мафия... то они не психопаты. Если я только перевожу для вас, то я для них... как обои на стене. Вы меня понимаете?
Ласситер кивнул, но кивок получился несколько неуверенным. После этого они оба принялись за еду — кальмары с тушеными овощами.

* * *

Рано утром они тронулись в путь в машине Бепи «фольксваген‑гольф». На стареньком кузове не было ни пятнышка, и все говорило о том, что машина содержится в превосходном состоянии. На приборной доске, там, где обычно помещают лик Спасителя, Ласситер увидел портрет Ленина в пластиковой рамке, а на зеркале заднего обзора болтался миниатюрный футбольный мяч. Бепи вставил в магнитофон кассету, и салон заполнился музыкой Верди.
Как только «фольксваген» влился в поток машин, последовала серия почти смертельных сближений с идущими рядом и навстречу автомобилями. Бепи, изрыгая проклятия в адрес ослов, севших за руль, нещадно давил на клаксон, но это не помогало. На улицах столицы Италии царил час пик, и все водители так же сигналили во всю мочь. Ласситер показал итальянцу три адреса: один, обнаруженный в паспорте Гримальди, и два, которые сообщил ему Вуди. Бепи, взглянув на адреса, нахмурился.
— Они принадлежать разным мирам. В какой вы хотите первым?
— Действующий. Тот, что в паспорте.
Квартира находилась в Тестаччо — квартале, где жил преимущественно рабочий люд. В шестиэтажном доме не было лифта, а единственным украшением облупившегося серого фасада служило выстиранное белье, развешенное чуть ли не на каждом балконе. Истощенная женщина, оживленно беседуя сама с собой, мела тротуар.
— Этого не может быть, — сказал Ласситер.
— Почему? — поинтересовался Бепи.
— Потому, что он водит «рэнджровер» и у него шале в Швейцарии.
— Но это номер 114.
Ласситер отказывался верить. Здесь явно была какая‑то ошибка.
— Позвольте мне говорить с этой женщина.
Бепи выбрался из машины, подошел к старухе и, сложив ладони на груди, просительно пробормотал:
— Простите, дорогая.
Через минуту Бепи вновь сидел за рулем.
— Гримальди отсутствовать около два месяца, но рента оплачен. Поднимемся. Может быть, мы посмотрим квартира.
Жилище Гримальди оказалось на последнем этаже рядом с темной лестничной клеткой, откуда сильно тянуло капустной похлебкой. Пару минут они стояли перед дверью, готовя себя морально.
— Не нравится мне это, — сказал Ласситер.
— Что это? — удивился Бепи.
— Такого рода дела. Однажды в Брюсселе я сделал нечто подобное, и ничего хорошего из этого не получилось.
— Вот как?
— Я иногда жалею, что со мной нет пистолета.
— Никаких проблем, — бросил Бепи, вытаскивая «берету» из кобуры сзади на поясе. — Пожалуйста. Возьмите мой.
Ласситер от изумления открыл рот.
— Боже мой! — произнес он, придя в себя. — Уберите его! Вы кто? Сэм Спейд?
Бепи пожал плечами, и пушка исчезла, а Ласситер на всякий случай постучал в дверь, так как не знал, есть ли кто внутри. Никто не ответил, и он постучал во второй раз — уже громче, а затем — в третий. Отступив в сторону, Ласситер предоставил остальное Бепи. Тот без труда открыл дешевый пружинный замок при помощи пластиковой карточки «Виза».
— Боюсь, что мы пришли не туда, — сказал Ласситер, когда язычок замка скользнул в сторону и дверь распахнулась.
Комната, в которой они оказались, была безукоризненно чистой и напоминала монашескую келью. Старые полы из сосновых досок блестели так, словно их долго полировали щеткой. На одной стене висело старинное деревянное распятие. Крест украшали пальмовые ветви. Никаких картин или фотографий на стенах. Мебели в помещении тоже почти не было. Узкая металлическая койка, видавший виды платяной шкаф, металлический письменный стол, стул с прямой спинкой и умывальник с потрескавшимся зеркалом. Единственное окно выходило на засыпанный мусором двор, а из осветительных приборов в комнате оказалась лишь сорокаваттная лампочка под потолком.
— Посмотрите, — сказал Бепи, указывая на стол. — Человек читать. — Он взял книгу, затем вторую и добавил: — А может быть, только молиться.
На столе лежали три книги. Библия — ее страницы от частого употребления истончились и замусолились. Она была открыта на «Откровении святого Иоанна Богослова», учебник латинского языка для начинающих, а также лежала брошюра, которая называлась «Крочиата Дьечима».
— Что это? — спросил Ласситер.
Бепи подал ему брошюру. Под заголовком в овале единой линией был как бы намечен холм с крестом на вершине. Крест отбрасывал длинную тень. На тени яркими золотыми буквами значилось:
UMBRA DOMINI
Ласситер ткнул пальцем в заглавие «Крочиата Дьечима» и спросил:
— Что это значит?
— Десятый крестовый поход.
— Что за поход?
— Не знаю. Я не предрассудочный.
— Не религиозный?
— Э‑э‑э!
Крик раздался у дверей за их спинами. Ласситер и Бепи обернулись, ожидая увидеть полицию, но вместо карабинеров в комнату вплыл какой‑то старикан, грозя взломщикам указательным пальцем с таким видом, словно перед ним стояли несмышленые дети. При этом старец выкрикивал:
— Vietato! Vietatol Vergogna!
Он вырвал брошюру из рук Ласситера, швырнул ее на стол и препроводил незваных гостей к дверям; его указательный палец работал как метроном.
— Что он говорит? — поинтересовался Ласситер.
— То, что мы плохие и нам должно быть стыдно.
Положение было не из приятных, но, оказавшись на улице, они оба уже смеялись.
— А ведь он врезал нам под зад, — сказал Ласситер, усаживаясь в машину. — Кстати, что это за фокус с пальцем?
— Vergogna! — ответил Бепи, включая первую скорость. — Посмотрите — он еще там! Я думаю, он писать наш номер.
Ласситер обернулся и увидел, что старикан пялится на их машину.
— Что такое «Vergogna»?
— Это означать «Стыдно вам!», — пожав плечами, ответил Бепи. Он высунул руку из окна, помахал старику и спросил: — Куда теперь?
Ласситер достал из кармана листок бумаги и показал его Бепи.
— Виа Барберини.

* * *

На сей раз они увидели роскошный жилой дом, располагавшийся в одном из самых фешенебельных районов Рима, чуть севернее виллы Боргезе. Фасад здания сверкал кремовым мрамором, а все остальное было из стекла и бронзы. В фойе пожилой консьерж устанавливал горшки с папоротником вокруг небольшого фонтана. Даже не глядя, Ласситер знал, что в фонтане плавают золотые рыбки.
Поначалу консьерж никак не мог вспомнить Гримальди, но пачка лир быстро освежила его память. Положив деньги в карман, старик, улыбнувшись, заговорил с Бепи по‑итальянски. Оказывается, он хорошо помнил синьора Гримальди и его сестру, хотя с тех пор прошло много времени. Кивая и подмигивая, консьерж высказал предположение, что жилец был человеком дела.
— Какого дела? — поинтересовался Ласситер.
Бепи спросил старика и затем перевел ответ:
— Разные дела. Женщины и бизнес. Много путешествовать.
— Да, да, — со смехом заметил консьерж, — Джакомо Бонди!
— Джеймс Бонд. Я понял.
Старик принялся описывать человека, образ жизни которого был больше чем сама жизнь, и вдруг — пф‑ф‑ф‑ф! — все пошло прахом. Он сделал жест, пытаясь изобразить взрыв. Неожиданно синьор Гримальди совершенно переменился. Никаких женщин, вечеринок, чаевых! Он продает свой автомобиль и апартаменты! Он избавляется от мебели, картин — от всего. В результате у него ничего не осталось. Старик и сам получил кое‑что от щедрот этого человека. Гримальди отдал ему прекрасный кожаный пиджак. Старик замолчал, погладил свой рукав и с шумом выдохнул воздух, воздев глаза к небу, как бы желая подчеркнуть полное недоумение.
— И когда же это случилось? — спросил Ласситер.
— Пять лет назад.
— И что потом?
— Ничего, — ответил консьерж, пожимая плечами.
— Спросите, не знает ли он, куда переехала сестра Гримальди.
Бепи спросил, и старик, кивнув, провел их в свою комнатушку. Полистав какой‑то гроссбух, он нашел нужные имена и передал книгу Бепи.
Гримальди № 601 — 03 — 114 виа Дженова, Рим.
Буччо № 314 — 1062 авеню Кристофоро Коломбо, Рим.
Поводив по адресам указательным пальцем, консьерж неодобрительно скривился и покачал головой.
— Не есть хорошо, — сказал он по‑английски.

* * *

Их машина была припаркована в чисто итальянском духе: Бепи бросил ее прямо на тротуаре. «Фольксваген» сторожила премиленькая девица, стоя в дверях продуктовой лавки. В случае появления полиции она должна была объявить автомобиль своим.
— Спасибо, — произнес Бепи, осчастливив девицу ослепительной белозубой улыбкой.
Хозяйка расположенного рядом цветочного магазина, пожилая женщина сурового вида, выскочила на тротуар и принялась ругать парочку на чем свет стоит. Бепи заверещал что‑то писклявым голосом и поскакал по тротуару, задирая колени и дергая задом, как будто его пороли. Девица весело рассмеялась, и даже пожилая дама улыбнулась. Бепи поднял палец, зашел вместе с цветочницей в магазин и вскоре вернулся с небольшой пуансеттией в глиняном кашпо, завернутом в красную фольгу.
— Для сестры Гримальди, — сказал он. — Цветы почти всегда пропускают меня через дверь.
Бепи долго и старательно пристраивал цветок в машине. Он извлек из багажника старые газеты, полиэтиленовые мешки и расстелил их под кашпо, чтобы, не дай Бог, не испачкать землей салон своего замечательного автомобиля.

* * *

Бепи потратил без малого сорок пять минут, чтобы добраться до многоэтажного здания на самой окраине Рима. Это оказался уродливый обшарпанный серый дом без каких‑либо архитектурных излишеств. Стены были испещрены граффити, а территория вокруг засыпана мусором — ни единой травинки, лишь пыльная, выжженная солнцем земля да асфальт.
Бепи нажал кнопку и что‑то живо произнес в видавшую виды решетку домофона. Через секунду замок надрывно заскрипел, и Бепи распахнул двери.
— Что вы ей сказали?
— Правду, — пожал плечами итальянец. — Что мы хотеть задать несколько вопросов о ее брате Франко. Она сильно волноваться. Спросить, есть ли о нем новость. Я говорил — да. В некотором роде.
Он вскинул брови и, держа кашпо прямо перед собой, вошел в дом. В лифте воняло мочой.
Сестра Гримальди Анджела выглядела довольно потрепанной. На ней был розовый спортивный костюм и тяжелая золотая цепь вокруг шеи. Бепи вручил ей цветок, и презент вызвал шумный восторг. Последовала оживленная дискуссия на итальянском, в результате которой Бепи капитулировал и согласился присесть, чтобы выпить немного лимонада.
Пока хозяйка готовила питье, на что ушло порядочно времени, Бепи изучал комнату, то и дело поглядывая на Ласситера. Вокруг царил беспорядок на грани полного разгрома. В углу стояла крошечная искусственная елка, на стенах висели огромные фотографии детей, заключенные в вычурные рамки. Повсюду валялись игрушки, одежда, старые газеты и грязная посуда. Из соседней комнаты доносилась однообразная мелодия игровой приставки «Нинтендо».
Когда на позолоченном деревянном подносике прибыла последняя порция лимонада, они уселись за стол в обеденной нише, и Анджела, приняв, с ее точки зрения, наиболее обольстительную позу, начала теребить золотую цепь на шее.
Бепи произнес какую‑то вводную фразу, и Анджела ответила ему неуверенной улыбкой, накручивая длинную прядь черных волос на указательный палец. Бепи заговорил очень серьезно, и Ласситер уловил слово fratello.
Анджела оживилась и произнесла целый монолог, сопровождая слова рубящими жестами. В голосе слышались горькие нотки, но в переводе Бепи ее довольно длинная речь была сведена к трем фразам:
— Она хочет знать, что на этот раз сотворить ее большой брат. Он продать ее красивый апартамент. Не хотеть ли он продать и этот?
— Я не понял, — ответил Ласситер. — Что она говорит?
Женщина яростно выпалила какую‑то короткую фразу и ткнула себя в грудь большим пальцем. Ее лицо перекосилось от ненависти.
— Брат сгубить ее жизнь, — перевел Бепи.
Затем на слушателей обрушился целый водопад причитаний.
— Франко быть... был очень щедрый, — сказал Бепи. — Он купить ей квартиру в Париоли, где мы быть до этого. А затем, примерно пять лет назад, у него стало, э‑э‑э... религиозный действие.
— Стало — что?
— Он становится очень преданный религии. Забирать апартаменты у Анджела, продавать их и отдать деньги благотворительность. Так же с ее машина. И его машина. И его апартаменты. Он отдавать все какой‑то религиозной группе и говорить, что все должны жить как монахи. Затем... ничего. Он снимать комната в трущобе и ссориться с ее муж. Муж уходить. Она бездомный, а потом — здесь. Вместе с детьми. Она говорит, — в этот момент Анджела перешла на визг, — что этот ханжа с дерьмо вместо мозги рушить ее жизнь. С таким же успехом он мочь застрелить ее. — Бепи глубоко вздохнул и предложил Анджеле носовой платок.
Ласситер покачал головой. Сестра Гримальди явно говорила правду или то, что в ее представлении было правдой. Но в то же время она явно ошибалась. Монахи не убивают детей и, дав обет нищеты, не разъезжают по миру с двадцатью тысячами долларов, спрятанными в дне дорожной сумки. Так Ласситер думал. Вслух же он произнес:
— Я хочу узнать, не был ли ее брат каким‑то образом связан с моей сестрой. Скажите, что мою сестру зовут... звали Кэти Ласситер.
Последовал очередной диалог, в ходе которого Ласситер уловил слова «Стати юнити», но вопросы Бепи, похоже, ставили Анджелу в тупик. Наконец она отрицательно покачала головой.
— Нет, — перевел Бепи, пожимая плечами.
— Скажите, что этот «ханжа с дерьмом вместо мозгов» убил мою сестру и ее маленького сына. Скажите, что его разыскивают за убийство.
Последовавшая за этим речь Бепи неоднократно прерывалась скептическими возгласами: «Невозможно», «Невероятно». Наконец женщина молитвенно сложила руки и закатила глаза — поза, которую часто можно увидеть на картинах Гойи.
— Она говорить, что правда — раньше Франко быть очень жестокий человек. Очень жестокий... Но то, что вы сказать, невозможно.
— Почему?
— Потому что он практически — священник. Он дать обет невинность и бедность... Он... по... — Бепи рукой изобразил в воздухе кавычки: — ...полировать свою душу. Он жить в другой мир, не заботиться своя маленькая сестренка, племянники и племянницы. Говорить, что Бог дать им пищу. — Бепи весьма выразительно пожал плечами и закончил: — Она вовсе не хочет плохо сказать о церковь. Говорит, что вы искать не тот человек.
Женщина опять заговорила. Ее речь была такой же эмоциональной.
— Он не мочь никого убить, — перевел Бепи, когда Анджела замолчала. — Это не есть возможно, потому что Бог послать его в ад. Она говорить, что ее брат — вонючий святой, это цитата, и он бить себя за нечистый мысль.
— Бичует себя?
— Да, да! — радостно подхватил Бепи. — Он бичует себя даже за самый маленький грех, так что грех смертный — невозможно.
Говорить больше было не о чем. Анджела бросила взгляд на часы и поднялась, давая понять, что беседа окончена. Последовал взаимный обмен благодарностями за пуансеттию, с одной стороны, и лимонад — с другой, после чего Бепи с Ласситером вышли на грязную улицу.
— И что же вы думает? — спросил Бепи, когда они шли к машине.
Ласситер думал о банковском подтверждении, выпавшем из паспорта Гримальди.
— Я размышляю о том, — сказал он, — каким образом у человека, давшего обет нищеты, может появиться счет в швейцарском банке.

Глава 17

Ласситер и Бепи обменялись прощальными рукопожатиями у входа в «Хасслер». Еще в машине они договорились, что Бепи, соблюдая максимальную осторожность, продолжит расследование. В частности, ему предстояло найти «потерянных» членов семьи Гримальди, упомянутых в досье Государственного департамента. Не исключено, что они снова где‑то возникли.
Что же касается Ласситера, то он решил лететь утром в Швейцарию, если, конечно, сможет купить билет.
— Проверять банковский счет Гримальди? — спросил изумленный Бепи и с безнадежным видом покачал головой.
— Конечно, нет, — ответил Ласситер не совсем искренне. — Но Гримальди купил там дом.
— Ах да, — согласился Бепи, вниманием которого завладела премиленькая девица, собирающая подписи в защиту лестницы на площади Испании. — Я помню. Около Санкт‑Морица. А что потом?
Ласситер ответил, что пока не знает.
Девица, нещадно флиртуя, потянула Бепи за рукав к молодому человеку с подписными листами. Итальянец бросил на Ласситера веселый взгляд и, пожав плечами, ухмыльнулся.

* * *

Перелет до Цюриха занял всего час, и столько же времени Ласситер потратил, чтобы найти себе временное жилище. Все наиболее известные гостиницы были переполнены. В конце концов он сумел получить номер во «Флориде» — старом, потрепанном, но все же довольно приятном отеле, расположенном на улочке рядом с набережной Лиммат. Джо останавливался здесь однажды, когда «Ласситер ассошиэйтс» вела дело, связанное со спором между профсоюзом металлургов и алюминеплавильным заводом, которым владел таинственный миллиардер из Швейцарии.
Комната была очень похожа на ту, в которой Джо останавливался прошлый раз. Неожиданно большая, с огромным окном, выходящим на Цюрихское озеро, расположенное в нескольких кварталах от входа в гостиницу. Из номера, наверное, открывался великолепный вид, однако сейчас стекло запотело, а за окном кружились снежинки.
Ласситер любил Цюрих, хотя и не мог объяснить причину этой любви. Серый, каменный и высокомерный город стоял на берегу темного озера, холодные воды которого подпитывались ледниками Альп. Город навсегда породнился с высокой культурой и был создан для пеших прогулок. Забросив багаж в шкаф, Ласситер вышел из гостиницы, чтобы пройтись по набережной. С бесцветного неба сыпался легкий снежок, и снежинки оседали на плечах прохожих. Двигаясь в направлении старого города, Джо наблюдал за парой лебедей, скользящих по темной холодной реке. Может, он просто забрел в такой район, но, судя по витринам магазинов, жители Цюриха занимались в основном книгопечатанием, торговлей цветными литографиями, антикварными музыкальными инструментами и производством лекарств из целебных трав.
Миновав Мюнстерский мост, Ласситер очутился на узеньких, мощенных булыжником улицах старого города, славившегося своими сверхъестественно дорогими магазинами. Ласситер надеялся, что прогулка улучшит его настроение. Так и случилось, но, к сожалению, очень ненадолго. В итоге он остался в подавленном расположении духа и вдобавок еще сильнее замерз. Магазины были прекрасны, но в данных условиях бесполезны: Джо ни в чем не нуждался, а под боком не имелось никого, кому можно было бы сделать подарок.
Ласситер свернул на Банхофштрассе и, прошагав несколько кварталов мимо великолепных, ярко освещенных рождественских витрин, оказался у входа в здание, которое бессознательно искал, — цюрихское отделение «Швейцарского кредита», откуда четыре месяца назад Франко Гримальди получил телеграфное подтверждение.
Он не знал, почему ему так хотелось взглянуть на здание, — обычный банк. Но пребывание на темной цюрихской улице, которая была частью мира Гримальди, осознание того, что Гримальди проходил через эти двери, пробудило в душе Ласситера надежду. Такое же чувство он испытал в пустой комнате на виа Дженова — ему казалось, что он приблизился к убийце своей сестры.
В ресторане отеля Джо проглотил безвкусный ужин и спросил у портье, как лучше всего добраться до Цуза. Тот не рекомендовал ехать на машине.
— Поездом вы доберетесь быстрее, по крайней мере до Шура. А там пересядете в автомобиль.
Портье был готов взять на себя организацию всей поездки вплоть до возвращения арендованного автомобиля. Швейцарцы славятся отсутствием любопытства, но на сей раз, возможно под влиянием щедрых чаевых, Ласситера осчастливили беседой.
— Цуз — очень живописное место. Вы хотите покататься на лыжах?
— Да. — Что еще он мог сказать?
— В этом году у нас выпало мало снега, но неподалеку от Цуза, в Понтрезине, есть ледник.
Они побеседовали еще несколько минут, после чего Ласситер вернулся в номер. Открыв мини‑бар, он достал миниатюрную бутылочку шотландского виски и вылил ее содержимое в стакан для воды. Затем сел в кресло и набрал номер Макса Ланга.

* * *

Макс был президентом «Международного братства банковских клерков и финансовых служащих», насчитывающего свыше двух миллионов членов в разных концах мира, и утверждал, что его жизнь «в основном состоит из ночных перелетов между выступлениями».
Дело металлургов, которым когда‑то занимался Джо, носило несколько иной характер. Макса тогда попросили не толкать очередную речь, а помочь положить конец войне, результатом которой было увольнение полутора тысяч рабочих на заводе в Равенсвуде. Профсоюз поручил «Ласситер ассошиэйтс» выяснить, кто владеет предприятием. Из западной Виргинии, где располагался завод, бумажный след вел в Швейцарию, что уже само по себе было странным. Дальнейшее расследование показало, что заводом владеет швейцарский делец — плейбой, обожающий истреблять профсоюзы.
Организация Ланга, представлявшая интересы банковских клерков, кассиров, финансовых статистиков и страховых агентов, не имела никакого отношения к металлургии. Однако, действуя в духе братской помощи, Ланг не поленился вступить в контакт с банкирами миллиардера и сумел убедить их, что изничтожение профсоюзов наносит ущерб престижу банков и противоречит их долгосрочным стратегическим интересам.
Банкиры прислушались к голосу председателя профсоюза своих работников и решили вмешаться. Конфликт был исчерпан, рабочие вернулись на завод, а Макс Ланг прославился как герой.
— Макс, говорит Джо Ласситер.
— Джо! Привет!
— Как ты?
— Отлично. У тебя новое дело? Как в Равенсвуде?
— Нет.
— Плохо. Мы тогда здорово ткнули его рожей в дерьмо.
— Да.
— Я хочу сказать, что мы его классно поимели.
— Вот‑вот.
— Он это заслужил! Разве не так?
— Верно.
— О'кей! Трахни его!
Ласситер рассмеялся. Он совсем забыл, что Макс обожал изображать персонаж, сыгранный Аль Пачино в «Лице со шрамом».
— Да, Джо, — сказал Макс, похохатывая от воспоминаний, — хорошее было дело. Со счастливым концом.
— Мне нужна твоя помощь.
— Все что угодно...
— Дело серьезное. Ты можешь отказаться.
— Слушаю тебя.
— Это нечто такое, о чем нельзя говорить по телефону.
— О'кей.
— Ты еще пользуешься PGP?
— Пока ничего лучшего не придумали, — буркнул Макс.
— Тот же ключ?
— Абсолютно.
— Я хочу направить тебе послание. Адрес не изменился?
— Нет.
— Отлично. А затем мы можем встретиться в Женеве.
— Превосходно! Когда?
— Через пару дней. Я предварительно позвоню.
— Хорошо.
— И как я уже сказал... если тебе что‑то не понравится, откажись, хотя для меня это очень важно...
— Да шли ты мне этот чертов файл!
— Итак, я посылаю.
— Посылай!
Повесив трубку, Ласситер включил портативный компьютер, создал файл, озаглавив его «Гримальди», и напечатал короткое письмо:
"Макс, дело трудное, но мне нужна история одного счета в «Швейцарском кредите» — отделение на Банхофштрассе в Цюрихе. Я думаю, ты мог бы получить эти сведения. Счет открыт на имя итальянца Франко Гримальди. Номер счета Q6784 — 319. Особенно меня интересует телеграфный перевод, сделанный в июле. Сумма $ 50 000. Мне надо знать, кто его послал.
Джо".
Ласситер сохранил файл «Гримальди» на жестком диске и перешел в другую директорию, подключившись к шифровальной программе с практически не поддающимся расшифровке кодом. Ведь то, о чем он просил Макса Ланга, было не просто преступлением. Подобное действие граничило с объявлением войны: покушением на священные устои Швейцарии, на самый смысл существования страны — тайну банковских вкладов. Даже разговор на эту тему мог стоить Максу его работы, и Ласситер зашифровал послание на жестком диске. Заботясь о безопасности Макса, более чем о своей, он снабдил зашифрованный файл примечанием «Только для чтения». Это означало, что Макс не мог по ошибке забыть текст в компьютере, такое послание можно было прочитать с экрана, но переписать на жесткий диск или на другой носитель нельзя.
Приняв меры предосторожности, Ласситер отправил файл. Когда он приедет в Женеву, его уже будет ждать ответ. А может быть, и нет, ведь дело очень серьезное.

* * *

На следующее утро, завтракая в своем номере, Ласситер позвонил Риордану.
— Мог бы и не звонить, — заворчал Риордан. — Что значит ввести в курс дела? Вводить‑то некуда. У меня ничего нет. Ноль! Могу лишь сказать, что машину медсестры нашли в кювете к северу от Хагерстауна.
— А Гримальди?
— Растворился. Это слово использовали газетчики, и теперь использую я. О'кей? И это полная катастрофа. Полицейский убит при исполнении служебных обязанностей — второй за неделю. Рождество, а у нас похороны. Двое похорон! Подумай только, у нас имеется «мужественная вдова» номер один, «мужественная вдова» номер два и куча сирот. И кого мы ищем, спрашивается? Преступника с мордой как шкура запеченного поросенка. И его, представь себе, никто не видел. Не видел, и все. — Риордан фыркнул и после короткой паузы спросил: — А что у тебя? Может, хоть ты немного разгонишь тучи? И где ты, дьявол тебя побери?
— В Швейцарии.
— Ха!
— Только что приехал из Рима.
— Без шуток? Ну и что ты разнюхал в Риме?
— Я узнал, что Гримальди претерпел некую религиозную трансформацию. Ликвидировал все свои активы. Пожертвовал деньги на благотворительность.
— Ты издеваешься?
— Вовсе нет.
На другом конце провода воцарилась тишина, затем детектив присвистнул:
— Религиозная трансформация. Охренеть!

* * *

Цуз оказался на удивление красивым городом — этакий денди, небрежно прислонившийся к горе. На узких улочках стояли добротные дома шестнадцатого века, окрашенные в кремовые, светло‑коричневые или серые тона, каждый украшали массивные деревянные двери. По тротуарам под мелким дождем торопились щегольски одетые люди.
Обратившись к подробному плану города, Ласситер с трудом нашел нужный дом, от него до центра было минут десять хода. Однако, несмотря на план и небольшие размеры города, Ласситер дважды терял направление, и ему приходилось расспрашивать прохожих, путаясь в огрызках своего немецкого. Он прошел через площадь с простым, абсолютно квадратным фонтаном, разительно отличавшимся от фонтанов Рима. Единственным его украшением было скульптурное изображение медведя с отрубленной лапой — эмблема одного из старинных швейцарских родов.
Наконец Ласситер увидел дом, который искал. Трехэтажное шале с бронзовой пластинкой, прибитой к дверям, наверняка более древним, чем Соединенные Штаты. На пластинке было начертано:
Гюнтер Эглофф, директор
Salve Caelo
Северное отделение Католического сообщества Пия VI.
Ласситер постучал, и из домофона рядом с пластинкой послышался голос, спросивший по‑немецки: «Кто там?»
Ласситер назвал себя, и через несколько секунд дверь открыл средних лет человек, на вид весьма преуспевший в жизни. Умеренное брюшко, дорогой кашемировый свитер, меховые шлепанцы на ногах. В одной руке человек держал очки, а в другой — бокал красного вина. Из глубины дома доносились оперная музыка и легкий запах горевших в камине поленьев.
— Что вам угодно?
Ласситер не знал, как начать. Его история на фоне здешнего буржуазного покоя казалась совершенно нелепой. Убийства. Поджог. Бездарный фильм ужасов.
— Вы говорите по‑английски?
— Немного.
— Потому что мой немецкий...
— Да‑да. Чем могу быть полезен?
— Речь идет о владельце этого дома — мистере Гримальди.
На лице человека промелькнуло выражение неподдельного изумления, затем он улыбнулся и, открыв дверь пошире, сказал:
— Проходите, пожалуйста. Вы, наверное, замерзли.
Ласситер поблагодарил и, переступив порог, еще раз представился.
— А я — Эглофф, — ответил мужчина, провожая его в огромную комнату, где господствующее положение занимал массивный, сложенный из известняка камин. — Не желаете вина?
— Большое спасибо. Не откажусь.
Хозяин тем временем выключил музыку Пуччини, взял кочергу и, поковыряв ею пылающие поленья, произнес:
— Боюсь, вы ошиблись. Вот уже несколько лет мистер Гримальди не является владельцем этого дома.
— Вот как?
— Да. Позвольте задать вопрос. Вы — американец или канадец?
— Американец.
— Скажите, вас интересует дом или мистер Гримальди?
— Гримальди.
— Понимаю. — Эглофф наполнил бокал вином и протянул его Ласситеру.
— Я — детектив.
Хозяин вскинул брови и переспросил удивленно, но весело:
— Детектив?
Внимание Ласситера привлекла висящая на стене карта какой‑то горной страны. Эглофф, перехватив взгляд гостя, спросил:
— Вы можете догадаться, где это?
— Наверное, в России, — пожал плечами Ласситер. — Возможно, в Грузии.
— Это Босния. В последнее время мы работали там очень активно. С беженцами.
— Мы?
— Salve Caelo.
— Простите, но... — покачал головой Ласситер.
— Благотворительность. Дела милосердия. Мы весьма активно трудимся на Балканах.
— Понятно, — пробормотал Ласситер, припомнив паспорт Гримальди и его многократные посещения Загреба и Белграда.
— Вы что‑нибудь знаете о Боснии, мистер Ласситер?
Американец беспомощно развел руками.
— Достаточно, чтобы понять сложность ситуации.
— Ничего сложного. Все — просто, и я могу объяснить положение двумя словами.
— Неужели?
— Да. Исламский империализм, — кивая, ответил Эглофф. — В Боснии мы столкнулись с политической опухолью, зародышем чего‑то ужасного. Что вы думаете?
— Думаю, что в два слова вы не уложились.
— Верно! — рассмеялся Эглофф. — А теперь скажите, что вы расследуете? Цуз — последнее место, где можно что‑либо расследовать!
— Убийство. Вернее, убийства.
— О! Вот как? Воистину, мистер Ласситер, вы преподносите мне сюрприз за сюрпризом!
— Были убиты женщина и ее сын.
— Понимаю. А при чем здесь герр Гримальди?
— Он — убийца.
— О... — Эглофф откинулся на спинку кресла, отпил вино и сказал: — Я думаю, это не он.
— В таком случае вы заблуждаетесь, — пожал плечами Ласситер.
— Ну, если вы так уверены. А что в таком случае вы хотите узнать?
— Я надеюсь узнать, почему он это сделал.
Эглофф прищелкнул языком и недоумевающим тоном спросил:
— Вы приехали из Америки только для того, чтобы взглянуть на его бывший дом?
— Я был в Риме. Узнал, что у Гримальди здесь дом и...
— Да. Хорошо. Дом. Он действительно принадлежал Гримальди, но это было много лет назад.
— Вы встречались?
— О да.
Еще один глоток вина.
Из стоящего на столе динамика раздался шорох. Это был интерком, которым пользовалась Кэти, чтобы следить за Брэндоном. Когда он засыпал, она клала микрофон у его подушки, чтобы услышать, если малыш вдруг заплачет.
— Моя жена, — пояснил Эглофф. — Она очень больна.
— Весьма сожалею.
— Я вернусь через минуту. Позаботьтесь о себе. — Он указал на графин и поднялся.
Когда хозяин вышел, Ласситер принялся рассматривать развешанные по стенам акварели. На них с большим мастерством были изображены библейские персонажи, перенесенные в современную обстановку. На «Благовещении» коленопреклоненная дева в современной ночной рубашке с веселеньким рисунком внимала мускулистому, похожему на Сталлоне архангелу, смотрящему на нее с экрана телевизора. «Тайная Вечеря» происходила за большим столом в кафетерии. Направляющийся в Дамаск Савл преобразился в туриста с огромным рюкзаком, дорога кишела автомобилями, а потоки света над головой странника напоминали водопад. Неслышно ступая в меховых шлепанцах, подошел Эглофф.
— Потрясающе, — сказал Ласситер.
— Благодарю вас. Это работы моей супруги. — Эглофф уселся в кресло и сменил тему разговора: — Итак, что касается мистера Гримальди. Впервые увидев этот дом, я подумал: евродерьмо. Сплошная кожа и хром. Черная кожа! В таком шале! Но когда я встретил хозяина, то он... Одним словом, я ожидал иного. Скромно одетый. Спокойный. В общем, джентльмен.
— И он продал вам дом за хорошую цену?
После недолгого колебания Эглофф ответил:
— Да. Цена немалая, но справедливая.
— Он не объяснил вам, почему хочет продать шале?
— У меня создалось впечатление, что он испытывает финансовые трудности, — пожал плечами Эглофф.
— Странно, — заметил Ласситер. — Я слышал, будто он потратил все деньги на благотворительность.
— И кто же вам это сказал?
— Его сестра.
— Понимаю, — пробормотал Эглофф, первый раз за время беседы утратив душевное равновесие.
— Возможно, ваша организация... Ведь вы сказали о ее благотворительной деятельности.
Эглофф неожиданно всплеснул руками, вскочил и с улыбкой сожаления проговорил:
— Все это интересно, но боюсь, меня ждет работа. — Взяв гостя под локоть, он провел его к двери, где они обменялись прощальным рукопожатием. — Может быть, вы оставите мне свою визитную карточку? — предложил он. — Если я что‑нибудь припомню...
— Хорошо, — ответил Ласситер, доставая карточку из внутреннего кармана пиджака.
— А где вас искать здесь, в Швейцарии, мистер Ласситер? — спросил Эглофф, бросив взгляд на визитку.
— Я остановлюсь в «Бо Риваж» в Женеве.
— Прекрасно. А затем?
— А затем назад, в Вашингтон, — ответил Ласситер, осознав, что говорит неправду.
Лицо Эглоффа озарилось улыбкой. Дверь широко распахнулась, и они снова пожали друг другу руки. Ласситер вышел на холод и плотнее запахнул воротник пальто.
Эглофф прощально взмахнул рукой, после этого дверь захлопнулась, и Ласситер остался на ступенях один. Он задержался на мгновение, чтобы получше запомнить незнакомые словосочетания: «Salve Caelo. Северное отделение Католического сообщества Пия VI». Когда он поворачивался, чтобы уйти, его взгляд скользнул по двери, и в этот момент глазок на ней явно мигнул. Так затягивается пленкой глаз ястреба.
Но Ласситер знал, что это всего лишь его разыгравшееся воображение. Дверь как дверь. А если на него и смотрела птица, так это был всего‑навсего Эглофф.

* * *

Вообще‑то Ласситер действительно собирался, как и сказал Эглоффу, в тот же вечер отправиться в Женеву. Он даже купил у консьержа билет на поезд, идущий из Кура. Однако, стоя на холодной платформе и внимательно изучая расписание поездов, он бросил взгляд на аккуратную, чистенькую карту Швейцарии, предназначенную для пассажиров, и принял другое решение. Никакой необходимости спешить в Женеву не было, а здесь, в Куре, у него появилось неотложное дело. И Ласситер снял номер на одну ночь в небольшой гостинице напротив вокзала.
Беседа с Эглоффом посеяла в нем некоторые сомнения. Этот человек не только выступил с заявлением об «исламском империализме», но и не задал ни одного вопроса об убийстве Кэти. Последнее было чрезвычайно странно. Ласситер по опыту знал, что людей всегда волнуют убийства. При этом Эглофф весьма живо интересовался его дальнейшими планами и тем, где он собирается остановиться в Женеве.
«Но и это еще не все, — думал Ласситер, глядя в окно на здание вокзала. — Встреча с Эглоффом была пронизана целой серией совпадений».
Конечно, надо признать, что в самих совпадениях ничего страшного или удивительного не было. Эглофф занимался благотворительностью — Гримальди тоже. Последний, правда, только в роли жертвователя. Одна из организаций Эглоффа весьма активно действовала на Балканах, так же как и Гримальди, судя по отметкам в паспорте. В общем, ничего особенного. Множество людей участвуют в благотворительности, значительная часть которой направляется в Боснию. Ничего удивительного, что у Эглоффа и Гримальди есть нечто общее. Гораздо более подозрительными выглядят противоречия в информации о передаче дома. Был ли дом продан, как утверждает Эглофф, или передан безвозмездно, как сказала Анджела? Или, иными словами, не соврал ли Эглофф? Вопрос представлялся Ласситеру очень важным, и в отличие от других загадок на него можно было найти прямой ответ... И именно здесь, в Куре — столице кантона.
Утром он спросил портье, где располагается кантональное ведомство, регистрирующее операции с недвижимостью. Контора находилась в нескольких кварталах от вокзала, и, оказавшись там, Ласситер объяснил служащему, что интересуется недвижимостью в Цузе. Ответив энергичным кивком, служащий куда‑то отбыл и через минуту вернулся с древним гроссбухом, похожим на географический атлас, переплетенный в сафьян. Открыв увесистую книгу, Ласситер обнаружил перечень всех сделок с недвижимостью, имевших место в городе Цуз начиная с 1917 года. Записи были сделаны десятками разных каллиграфических почерков, и при этом все как одна — синими чернилами. Джо неторопливо листал страницы, пока не наткнулся на адрес: «Хай‑лесштрассе, 49».
В гроссбухе была зарегистрирована продажа дома религиозной организации «Salve Caelo». Сделка датировалась 1991 годом. Дом был оценен в один швейцарский франк, или чуть меньше доллара. Под записью о продаже стояли подписи Франко Гримальди (Итал.) и Гюнтера Эглоффа. Склонившись над «Указателем недвижимости», Ласситер машинально водил пальцем по строчкам, пытаясь понять, почему соврал Эглофф.

* * *

За окнами «Альпийского экспресса», сменяя друг друга, проносились виды с цветных открыток, но наконец поезд, скрипнув тормозами, остановился у перрона женевского вокзала. У Ласситера было полчаса на поиски отеля. Какой угодно, только не «Бо Риваж». Обосновавшись, он пешком отправился в ресторан «Перл дю Лак», где за столиком с видом на озеро его уже ждал Макс Ланг.
Президент «Международного братства банковских клерков и финансовых служащих» напоминал маленького игрушечного тролля, вроде тех, что в детстве коллекционировала Кэти. У него была такая же пухлая физиономия с несколько отвислыми щеками, плотное короткое тело и в довершение всего такая же, как у куклы, взлохмаченная огненно‑рыжая шевелюра. Макс походил на эльфа или, скорее, на одного из помощников Санта‑Клауса. Вскочив со стула, он широко улыбнулся и радостно потряс ладонь Ласситера, обхватив ее двумя лапами. Когда они уселись, американец попытался сообразить, достают ли ножки его приятеля до пола. Скорее всего — нет.
Однако этот лилипут обладал аппетитом титана, и вскоре Ласситер с восторгом мог наблюдать, как Макс поглощает двойную порцию окуней в кляре.
— Они утверждают, что у меня обмен веществ, как у колибри, — сказал он, не переставая работать челюстями.
— Естественно. Тебе приходится все время порхать.
Макс усмехнулся и подмигнул:
— Вот именно. Я только и делаю что порхаю. — Он захихикал. — Порхаю. — Ему, видимо, очень понравилось это слово. — Как ты, наверное, уже заметил, капитализм сейчас в самом расцвете и шагает под развернутыми знаменами. Казалось бы, должно появляться все больше мест для банковских служащих и кассиров. Так нет же. Эти дерьмовые банкоматы понатыканы даже там, где год назад не слыхали о телефоне. Они стоят на Целебесе и в Пномпене, где совсем недавно не имелось ни единого приличного банка! Когда‑то клиенты платили за телеграфные переводы, теперь им приходится нести дополнительные расходы за то, чтобы пообщаться за стойкой кассы с человеческим существом! Скоро все мои ребята окажутся без работы. Я окажусь без работы! И отсюда следует вопрос: у кого в таком случае найдутся деньги, чтобы открывать счета? Да ни у кого. Таким образом и банки останутся без работы! И наступит конец света! Знаешь, что я тебе скажу, Джо? Когда мир погибнет, на небо попадут не кроткие и смиренные, как говорится в Священном Писании. На небо попадут банкоматы! Что может быть трагичнее?
Официант убрал со стола, и, как только он приступил к ритуалу подготовки бифштекса «в пламени», Макс начал с шумом рыться в своем портфеле. Сравнительно скоро он извлек оттуда рекламный конверт, который перебросил Ласситеру. Конверт был красным с надписью белыми буквами и грубо имитировал швейцарский национальный флаг. Надпись гласила:
ТАЙНА.
НАДЕЖНОСТЬ.
ВЫ ПОЧУВСТВУЕТЕ СЕБЯ УВЕРЕННЕЕ,
ИМЕЯ СВОЙ ЛИЧНЫЙ ВКЛАД
В ЛЮБОМ
ШВЕЙЦАРСКОМ БАНКЕ
Увидев, как вытягивается физиономия Ласситера, Макс залился краской, радуясь своей веселой шутке.
История счета оказалась компьютерной распечаткой на длинном перфорированном рулоне бумаге, и Ласситер ознакомился с ней в уединении своего номера. В некоторых местах Макс отметил звездочками собственные примечания.
Гримальди открыл счет двенадцать лет назад и долгое время снимал с него деньги редко и разными суммами. По цифрам Ласситер мог определить, когда Гримальди купил апартаменты в Риме, шале в Цузе и автомобили. Однако весной 1991 года все изменилось. В апреле на счет Гримальди поступил телеграфный перевод из римского отделения «Банко ди Лацио». В примечании Макса говорилось, что это была оплата по сделке с недвижимостью, означавшей, видимо, продажу пентхауса в Риме. После этого на счете Гримальди образовалось без малого два миллиона швейцарских франков. Но двумя днями позже посредством нескольких сертифицированных чеков Гримальди опустошил свой счет, низведя его до тысячи франков. Три чека были сравнительно мелкими. 10 000 франков в «Кровельный фонд Капеллы Чичилии», 5000 франков в пользу Африканского национального конгресса и 5000 франков для какого‑то образовательного фонда в Сан‑Себастьяне, Испания.
Однако четвертый чек на некоммерческую организацию «Умбра Домини» (Неаполь) изымал почти всю оставшуюся часть вклада Гримальди, а именно 1 842 000 швейцарских франков.
Ласситер разглядывал распечатку, пытаясь осмыслить увиденное. Два мелких чека были не чем иным, как платой за кровь, жестами в сторону АНК и басков, за лидерами которых охотился Гримальди. Что касается «Кровельного фонда»... то это скорее всего и был фонд для починки кровли, или, как говорят в Америке, «иногда сигара — не что иное, как просто сигара». И вот среди мелких тварей появляется горилла весом в 800 фунтов — чек почти на два миллиона франков.
Ласситер нахмурился. Его познания в латинском языке были весьма ограниченны. Однако, несмотря на это, он знал, что означает «умбра домини». Тень Господа. Под сенью Господней! Ласситер вспомнил, где видел эти слова. Они были начертаны на брошюре в унылой норе Гримальди на виа Дженова.

Глава 18

Ласситер встал, потянулся и посмотрел из окна на Женевское озеро. Огни фонарей в пропитанном влагой воздухе тонули в светлой дымке, чуть поодаль по густой воде медленно скользила яхта. С французского берега доносились сигналы, предупреждающие о тумане. «Наверное, все это очень красиво», — подумал Ласситер, отдавая себе отчет, что сердцем он эту красоту не воспринимает.
Его сердце забилось радостно и возбужденно после того, как он прочитал банковский отчет Гримальди. Анализ денежных потоков почти всегда приносил хорошие результаты, и в своих расследованиях Ласситер никогда не жалел времени на тщательный просмотр бухгалтерских документов, раскрывая при помощи сухих цифр секреты могущественных корпораций и смысл их тайных игр.
Вернувшись к распечатке, Ласситер увидел, что в 1992 — 1993 годах на счет Гримальди от имени «Salve Caelo» — филантропической организации Эглоффа — ежемесячно поступало около тысячи долларов. Поступления шли примерно год, а затем полностью прекратились. К концу 1993 года на счете вновь осталась тысяча франков — минимально необходимая сумма, как следовало из примечания Макса.
После этого к счету не прикасались вплоть до 4 августа 1995 года — дня, указанного в телеграфном подтверждении, выпавшем на пол чикагской гостиницы из паспорта убийцы Кэти. В тот день, как увидел Ласситер, на счет Гримальди со счета неаполитанского отделения «Банко ди Парма» поступили 50 000 долларов. Около записи стояла звездочка, и чуть ниже рукою Макса было выведено:
СЧЕТ «УМБРА ДОМИН И»
Ровно через неделю — 11 августа — Гримальди забрал все деньги наличными.
Это означало, что те двадцать — тридцать тысяч долларов, спрятанные в дорожной сумке, почти наверняка были остатком денег, полученных итальянцем от «Умбра Домини». Пораскинув мозгами, что бы это могло означать, Ласситер пришел к выводу, что Гримальди наняли для какой‑то работы. Но какой именно?
А как насчет платежей 1992 — 1993 годов?
Ласситер взглянул на страницы паспорта, и его подозрения подтвердились. Месячные выплаты совпадали с пребыванием Гримальди в Сербии, Хорватии и Боснии. Создавалось впечатление, что он просто работал в организации Эг‑лоффа. Но чем он мог заниматься? Весь прошлый опыт Гримальди вряд ли имел отношение к делам милосердия, впрочем, и отношение Эглоффа к событиям в регионе сочувственным не назовешь. Как он говорил? Политическая опухоль?
Ласситер потянулся к телефону и, не отрывая глаз от туманных пятен фонарей на набережной, набрал номер Бепи в Риме. После нескольких гудков, когда он уже собирался повесить трубку, послышался какой‑то странный звук и задыхающийся голос:
— Слушаю.
В глубине помещения на другом конце линии громко хихикала женщина.
— Бепи? Говорит Джо Ласситер.
— Джо! Как поживаете?
Ласситер извинился за поздний звонок и сказал, что ему срочно требуется информация. Не мог бы Бепи узнать подробнее о религиозной организации «Умбра Домини» и благотворительном обществе «Salve Caelo»?
— Никаких проблем.
— Но очень тихо. О'кей? Мне не хотелось бы гнать волну.
— Да‑да, конечно.
— Отлично. Можно это сделать побыстрее?
— Вы хотеть письменный отчет?
— Нет.
— О'кей. Мы иметь ленч с Джанни. Он знать все о религия! Абсолютно все! Все, что вы желать узнать.
— Прекрасно. Завтра я буду в Риме. Встретимся за ленчем.
— Железно.
— Что?
— Железно, — повторил Бепи. — Так говорить американские джазмены. Разве нет?
— Ох.

* * *

Джо встретился с Бепи в открытом кафе на виа Венето, неподалеку от американского посольства. Погода стояла прохладная, но за столиками было очень уютно. Инфракрасные лампы под потолком, пульсируя оранжевыми нитями, просто истекали теплом. Когда появился Ласситер, Бепи сидел в обществе журналиста по имени Джанни Мазина, пишущего о религии для известного журнала «Аттенционе».
Пожимая ему руку, Ласситер поразился сходству журналиста с Джонни Карсоном. Правда, по сравнению со сдержанной жестикуляцией шоумена — уроженца Среднего Запада — жесты его итальянского двойника были широкими и экспрессивными. Мазина рассмеялся, когда Ласситер объяснил причину своего изумления.
— Да, знаю, — сказал он весело. — «Второй Джанни». Мне это говорили. Жаль только, я не обладаю его состоянием.
— Нам всем остается только пожалеть об этом.
— Хотя, боюсь, богатство Карсона несколько поуменьшилось из‑за его пристрастия к законным бракам. — Покачав головой и вздохнув, Мазина продолжил: — Беда Америки в том, что вы так и не овладели искусством любви. Естественно, я не говорю о вас лично. В отношении вас я ничего не знаю, мы только что познакомились, но что касается Америки... Пуританское наследие. У вас господствуют закон и развод, у нас — грех и любовные приключения. — Мазина фыркнул, довольный своим обобщением, но сразу стал серьезным. — Прошу прощения. Я веселюсь, а у нас между тем важное дело.
Подошел официант, и они заказали себе эспрессо.
— Итак, — произнес Мазина, после того как они поболтали еще несколько минут, — мой друг сказал, что вас интересует «Умбра Домини» — «Под сенью Господней».
— Совершенно верно.
Мазина доверительно наклонился к Ласситеру:
— В таком случае вам следует быть очень и очень осторожным. «Умбра Домини» — одна из так называемых групп религиозного возрождения. Мне кажется, в Соединенных Штатах тоже есть такие.
Ласситер не понял. Почувствовав это, Мазина обернулся к Бепи, и между ними произошел короткий диалог по‑итальянски.
— Ренессанс, — с улыбкой пояснил Бепи, — значит «рожденные опять».
— Именно, — согласился Мазина. — Они возрождаются повсюду. Пэт Робертсон, например. Они говорят, что настоящая вера — только старая вера. В Америке, конечно, эти группы состоят из протестантов, и почти каждая организует новую церковь. Здесь же подобные деятели остаются внутри церкви и формируют... как это... — И, найдя нужное слово, журналист добавил: — Сообщества мирян. Светские ордена.
— Как доминиканцы?
— Нет. Не так, как доминиканцы. В «Умбра Домини» священнослужителей — лишь горстка. Это скорее... Не знаю, как выразить.
Мазина и Бепи опять затараторили по‑итальянски.
— Что‑то вроде хамаза! — наконец произнес Мазина, поднимая глаза к небесам. — Да, это, пожалуй, будет точно. Их можно считать движением сопротивления, но католическим! Очень консервативные, сильно идеологизированные в религиозном, а не в политическом смысле.
— Во что же они верят?
— В древние обряды. Тридентская месса...
— Месса на латыни, — пояснил Бепи.
— И когда священник обращен спиной к пастве, — добавил Мазина. — После II Ватиканского собора священники обращены лицом к пастве и ведут службу на местном наречии.
— Это так важно? — спросил Ласситер.
— Вопрос жизни и смерти, — ответил Мазина.
— Вообще‑то, — вмешался Бепи, — это вопрос жизни после смерти.
Журналист ответил на эту попытку сострить кривой улыбкой.
— Итак, если «Умбра Домини» — движение сопротивления, то чему они противятся? — спросил Ласситер.
— Второму Ватикану, — в унисон ответили итальянцы. Ласситер отодвинул чашку с кофе и, чуть наклонившись вперед, произнес:
— Послушайте, допустим, понятия «глупый вопрос» не существует. Скажите мне наконец, что такое Второй Ватикан? Это вроде теории относительности?
— Поворотный пункт, — объявил Бепи.
— Настоящий переворот, — поправил его Мазина. — Он едва не расколол Церковь. Но я, кажется, становлюсь чересчур мелодраматичным. Вообще‑то это был собор — встреча католических лидеров всего мира с целью модернизировать — некоторые предпочитают говорить «либера‑лизировать» — церковь. Традиционалисты выступили против большинства реформ и создали собственные ассоциации, такие как «Умбра Домини» или «Христово воинство». Во Франции против Второго Ватикана выступал архиепископ Лефевр.
— Похоже, что вы недоумевать, — заметил Бепи, взглянув на Ласситера.
— Чтобы все это понять, надо быть католиком.
— Наверное, — согласился Мазина. — Но может быть, и необязательно. Некоторые из этих людей психически неустойчивы. Они утверждают, что папа — антихрист и на престоле Святого Петра восседает дьявол. Называют мессу на местном языке черной мессой.
Ласситер улыбнулся.
— Но они утверждают это вполне серьезно!
— А «Умбра»?
— "Умбра" — наихудшая из всех. Поначалу она была страшно шумной, и мы ждали, что произойдет раскол. Ждали, что ее отлучат от Церкви, но они притихли. Была достигнута договоренность, и найден компромисс. Теперь они служат мессу на латыни, мужчины и женщины молятся отдельно, и у них — собственные школы.
— Ватикан не хотеть раскола, — добавил Бепи.
— Да и для «Умбра» выгоднее оставаться в лоне Церкви. Но пресса называет их «католической хезболлах».
— Пресса? — откровенно захохотал Бепи.
Мазина скорчил гримасу и произнес:
— О'кей! Пусть я! Какая разница? Я и есть пресса. А кто они? «Хезболлах» в переводе означает «Партия Бога». А что такое «Умбра Домини»? Такая же радикальная религиозная организация, преследующая политические цели. Поэтому я и назвал ее «Католическая хезболлах». Вот взгляните! — Мазина покопался в своем портфельчике и извлек брошюру. — Полюбуйтесь! Я принес ее специально для вас. «Crociata Diecima»!
Ласситер посмотрел на книжечку. Та же самая, что он видел в логове Гримальди на виа Дженова.
— Пять или шесть лет назад «Умбра» распространяла это барахло десятками тысяч экземпляров, — сказал Мазина. — Вербовка для участия в десятом крестовом походе.
— Что за поход?
— Первый за последние пятьсот лет, — пояснил Мазина, небрежно махнув рукой в сторону брошюры. — Против ислама, естественно. Они утверждают, что Босния — плацдарм ислама в Европе и призывают к оружию. И здесь возникает ваша вторая группа «Salve Caelo». Ее деятельностью управляет «Под сенью Господней».
— Благотворительность. Дела милосердия, — проговорил Ласситер.
Презрительно фыркнув, Мазина отмахнулся от этой характеристики.
— То, что они творят, к благотворительности никакого отношения не имеет. Около Бихача они организовали лагерь беженцев. Но это то же самое, что назвать Освенцим лагерем для перемещенных лиц. Это самый настоящий концентрационный лагерь и одновременно база коммандос для рейдов против мусульман. Чувствуете иронию? Они сами создают беженцев и затем помещают их в свой лагерь. Они основали лагеря вначале для сербов, а затем для хорватов. И все это против мусульман.
— Теперь мне понятно, чем именно Гримальди занимался в Боснии, — сказал Ласситер. — Делами милосердия.
Характер отношений между Гримальди и Эглоффом стал для него совершенно ясен.
— Они называют это католицизмом с крепкими мускулами, — пояснил Бепи.
— И это очень важно, — добавил Мазина, барабаня пальцами по брошюрке, — так как Второй Ватиканский собор объявил, что все конфессии «пребывают в свете Господа». Вы — не католик, и вам этого не понять, но до Второго Ватикана подобная мысль считалась смертным грехом. Поэтому идея о том, что мусульмане, протестанты или иные могут «пребывать в свете Господа» и принимать его благодать, является фундаментальным изменением для Церкви, которая еще недавно сжигала еретиков на кострах.
— Что еще делают члены «Умбра Домини»?
— Занимаются издательской деятельностью. Книги, брошюры, аудио— и видеоматериалы о контроле над рождаемостью, масонах, абортах, гомосексуалистах — последних, по их мнению, следует клеймить.
— Ставить татуировку, — уточнил Бепи.
Обдумав услышанное, Ласситер спросил:
— Какова численность ордена?
— Тысяч пятьдесят, — пожал плечами Мазина. — Они наиболее активны в Италии, Испании, Аргентине, но их можно встретить и в США. Даже в Японии, если не ошибаюсь. И Синих и Белых.
Ласситер недоуменно поднял брови.
— Члены «Умбра Домини» делятся на две группы, — пояснил Мазина. — Белые очень консервативны. День они начинают с посещения церкви. Ежедневно раздают милостыню. Женщины не могут появляться на улице с непокрытыми головами, скрывают тело под глухими одеждами. Одним словом, строго выполняют все традиционные предписания. Но Синие — совсем другие! Синие «уходят от мира».
— Каким образом? — уточнил Ласситер.
— Как монахи. Синими могут стать только мужчины. Они дают обеты нищеты и безбрачия.
— Хорошо, что я не религиозен, — заметил Бепи.
— ...занимаются самобичеванием.
— Вы хотите сказать, истязают себя плетьми?
— Да, — пожал плечами Мазина. — Это очень старая традиция, а они, мягко говоря, традиционалисты.
— Расскажи ему о «пути», — подсказал Бепи.
— Пути? — переспросил Ласситер.
— Еще один вид самоистязания. По воскресеньям Синие отправляются к причастию на коленях. Они как бы повторяют крестный путь Христа на Голгофу. И это, наверное, очень болезненно из‑за неровных камней на площади и гранитных ступеней.
Ласситер посмотрел в сторону. В его ушах звучал голос Риордана, и он повторил слова детектива вслух:
— Кровельщик укладывает черепицу.
— Что?
— Один полицейский считал, что Гримальди зарабатывает на жизнь, укладывая черепицу на крышах, — никто не мог понять, откуда у парня такие мозоли на коленях.
— Что ж, если он был Синим...
— Кто все это возглавляет? Архиепископ?
Мазина склонился к Ласситеру.
— Вы, похоже, не очень‑то религиозны?
— Нет.
— Я так и подумал. Главой организации является человек, которого постоянно называют, — он изобразил в воздухе кавычки, — «простым, скромным священником». Этого типа зовут делла Торре.
— "Простой, скромный священник", чтоб я сдох! — воскликнул Бепи. — Да это же...
— Я только хотел сказать, что он — весьма харизматическая личность.
— ...то же, что назвать «Битлов» уличными музыкантами!
— Как я уже сказал, — продолжал Мазина, — это личность весьма харизматическая. Он еще очень молод — около сорока лет. Доминиканец, разумеется, как и основатель.
— Почему «разумеется»?
— Да потому, что доминиканцы — чемпионы среди ортодоксов. «Черные братья инквизиции» были в их руках. Делла Торре — прирожденный оратор, его церковь всегда переполнена, паства толпится даже на улице. Когда он проходит мимо сторонников, они целуют полу его сутаны. Это впечатляет!
— Где это происходит?
— В Неаполе. Церковь Святого Евфимия — крошечная, но очень древняя, построенная в седьмом веке. Служба похожа на театрализованное представление. Только на освещение «Умбра Домини» потратила целое состояние. Я слышал, что они приглашали человека из Лондона — специалиста по подсветке рок‑концертов, однако результат получился, можно сказать, готический. Когда делла Торре выходит на кафедру, он возникает из тьмы, и — не знаю, как они этого добились, — создается впечатление, что он светится изнутри. А когда он начинает говорить — негромко и страстно, — вас просто тянет к нему, и вы жаждете только одного — спасти свою душу.
— Значит, вы там бывали? — спросил Ласситер.
— Однажды, — ответил Мазина. — И это меня сильно напугало. Я был вот настолько близок к тому (он сблизил пальцы, оставив между ними пространство в пару миллиметров), чтобы поцеловать делла Торре руку.
— Как вы считаете, он захочет меня принять?
— Если вы появитесь как журналист, возможно, — не очень уверенно ответил Мазина. — Ведь он старается распространять на земле слово Божие.
— Значит, если я, скажем, собрался написать статью...
Бепи остановил его взмахом руки и напыщенно произнес:
— "Новые горизонты католицизма".
— Кто знает? — пожал плечами Мазина. — Не исключено, что он с вами встретится.
— Он говорит по‑английски?
— Делла Торре говорит на всех языках. Он учился в Гейдельберге, Токио и Бостоне. Превосходное образование для «скромного священника».
— Но не слишком ли это опасно для Джо? — спросил Бепи.
— Не думаю, — рассмеялся Мазина. — Но все‑таки будьте поосторожнее, — произнес он, обращаясь к Ласситеру. — Делла Торре попытается обратить вас в свою веру.

* * *

Неаполь. Ласситер попросил таксиста затормозить в нескольких кварталах от штаб‑квартиры «Умбра Домини» и неторопливо прошел оставшуюся часть пути пешком.
Теперь, когда он прибыл на место, придуманный в Риме предлог для посещения делла Торре казался ему весьма сомнительным. Правда, он запасся визитной карточкой на фамилию Делани — обозревателя Си‑эн‑эн из Вашингтона, но существовала реальная угроза, что лидер «Умбра Домини» ему не поверит. Ведь он молотил в дверь Гримальди в Риме, встречался с его сестрой, влез в банковский счет и рассказал практически все Понтеру Эглоффу. У Ласситера были серьезные основания сомневаться, что швейцарец забыл о госте, как только захлопнул за ним дверь своего шале. Эглофф получил его визитную карточку, спросил о гостинице и дальнейшем маршруте (здесь Ласситер солгал) и внимательно следил через глазок в двери за тем, как гость удалялся.
У человека, ведущего расследование, была причина для любопытства, так как прослеживались несколько звеньев одной цепи: Гримальди и «Умбра Домини». «Умбра Домини» и «Salve Caelo», «Salve Caelo» и Эглофф. Гримальди и Эглофф.
«С моей легендой можно сесть в лужу», — думал Ласситер, а внутренний голос подсказывал и худший вариант развития событий.
Он стоял перед ветхой виллой неоклассического стиля, с высоченными деревянными дверями, выходившими в небольшой дворик. В центре журчал фонтан, подпитываемый струйками воды из пастей совокупляющихся на его краю горгулий.
Но насколько старинным был внешний вид виллы, настолько современным оказался ее интерьер. Под потолком пульсировали лампы дневного света, негромко жужжали факсы, еле слышно гудели компьютеры, и на разные голоса издавали трели сотовые телефоны. Свободно владеющая двумя языками дама в платье с длинными рукавами взглянула на карточку Ласситера, впрочем, не прикасаясь к ней, и направила посетителя в отдел связей с общественностью, где, по ее словам, решались все вопросы, касающиеся прессы.
В отделе связей Ласситеру пришлось подождать десять минут в окружении роскошно изданных книг и брошюр с эмблемой «Умбра» на корешках и обложках. Эмблема являла собой золотой овал, внутри которого на пурпурном фоне одной темной линией изображался холм с крестом на вершине. От креста падала длинная тень с начертанными на ней золотыми буквами:
УМБРА ДОМИНИ
Брошюры были изданы на нескольких языках, включая английский. Однако, прежде чем Ласситер успел как следует ознакомиться с их содержанием, из внутреннего помещения возник модно подстриженный и весьма элегантный молодой человек.
— Данте Вилла, — представился он, протягивая руку.
— Джек Делани из Си‑эн‑эн, — в свою очередь, назвался Ласситер.
— У вас есть визитная карточка?
— Само собой, — ответил американец, извлекая карточку из кармана и протягивая молодому человеку.
— Чем могу быть полезен, мистер Делани?
— Мы готовим материалы о новых направлениях в христианстве.
Молодой человек поднял брови и, отбросив со лба сверкающие волосы, произнес:
— Вот как? Очень интересно.
— Да, весьма. И насколько мы слышали, «Умбра Домини» — один из наиболее активно развивающихся католических светских орденов. Рассказ о вашей организации мог бы стать частью основного материала в зависимости...
— От чего?
— Вы же знаете, что такое телевидение. Многое зависит от того, кого мы поместим перед камерой. Собственно, это и есть основная причина моего визита. Мне сказали, что отец делла Торре перед объективом выглядел бы отлично. Я надеялся взять у него предварительное интервью, чтобы наметить основные темы. Это не отнимет у него много времени. Кроме того, я смог бы поделиться с ним нашими планами.
Молодой человек задумался.
— Мне говорили, что мистер делла Торре — выдающаяся личность, — восторженно добавил Ласситер.
Задумчивость не исчезла с лица молодого человека, но он спросил:
— Как долго вы собираетесь пробыть в Неаполе?
— Я знаю, что мне следовало предварительно договориться о встрече, но это оказалось невозможно, — сморщившись, как от боли, произнес Ласситер. — Мы работаем по другой теме, и я подумал, почему, дьявол его... Простите. Я хотел сказать, что находился в Риме и решил съездить сюда. В расчете на то, что мне повезет.
— Понимаю, — ответил молодой человек, задумчиво причмокивая губами. — Отец делла Торре, естественно, очень занят, но я уверен, что он пожелает рассказать. Понимаете, он считает, что у ордена большое будущее, — молодой человек улыбнулся, — на другом берегу пруда.
— Вот как?
— О да. У нас имеется несколько центров в Штатах.
— Неужели? — восхитился Ласситер, извлекая стенографический блокнот.
— И они растут не по дням, а по часам. Я могу познакомить вас с некоторыми данными.
— Где они расположены?
— Там, где больше всего людей. В Нью‑Йорке, Лос‑Анджелесе, Далласе.
— Следовательно, это в основном городской феномен?
— Совершенно верно. Организация строится вокруг школ, но у нас есть, если так можно выразиться, своего рода реколлекционные дома в загородных зонах. Очень приятные места.
— А если мы захотим снять фильм?
— Вы сможете сделать это, не покидая Вашингтона. — Молодой человек подошел к механизированной картотеке на своем столе и принялся просматривать карточки. — По правде говоря, вы можете очень много сделать, находясь в Вашингтоне. Начнем со школы Святого Варфоломея.
— "Сант‑Барт"?!
— Вы ее знаете?
— Играл против нее, когда учился в школе. «Сант‑Барт» входил в лигу.
— Простите, какую лигу?
— Спортивную. Вот уж не представлял, что «Сант‑Барт»...
— Один из наших? — хихикнул молодой человек. — Большинство людей считает, что все католические школы одинаковы, но это не так. — Вернувшись к картотеке, он продолжил: — Мариланд (так он произнес Мэриленд) — это ведь около Вашингтона?
— Да, — ответил Ласситер. — По соседству.
— Там у нас реколлекционный дом. Кроме того, мы работаем в каком‑то месте, именуемом Анакостия.
— Это же часть Вашингтона!
— Вот видите? Я дам вам список.
— Замечательно.
— Вообще‑то у меня имеется подборка информационных материалов. И если вы желаете...
— Превосходно. Просто сказочно. А как насчет отца делла Торре?
Молодой человек одарил Ласситера широкой улыбкой.
— Вы не возражаете, если я подготовлю для вас печатный материал и переговорю с его секретарем? Не могли бы вы пока присесть?
Пока молодой человек отсутствовал, Ласситер изучал карту. В центре ее находился Неаполь, обозначенный эмблемой «Умбра Домини». От эмблемы расходились лучи в разные части мира — туда, где организация имела свои филиалы. «Умбра» выстроила аванпосты в Чили, Словении, Канаде. По меньшей мере в двадцати странах на всех континентах.
На обратной стороне карты имелся график, указывающий число членов организации. Едва Ласситер успел приступить к изучению цифр, вернулся молодой человек. В его руках была папка листовок, украшенных золотыми и пурпурными эмблемами.
— Здесь вы найдете массу интереснейшей информации, — сказал Данте, — включая статью из «Нью‑Йорк таймс» и католическую брошюру «Изменяющиеся времена». Возможно, это случайно прошло мимо вашего внимания.
— Чудесно! — восхитился Ласситер.
— Что же касается отца делла Торре... — произнес Данте, лучась улыбкой и бросая взгляд на фальшивую карточку Ласситера, — ...то вам, мистер Делани, очень повезло.
— Мистер Делани — мой отец. Меня обычно все называют Джеком.
Данте улыбнулся и продолжил:
— В девять состоится прием в честь новых членов ордена, а в десять — рукоположение, так что у отца делла Торре будет окно в... сейчас посмотрим... примерно в одиннадцать тридцать.
— Я вам весьма признателен.
— Он интересуется, приведете ли вы с собой фотографа?
— Нет. Я не...
— Впрочем, это не имеет значения. В наборе информационных материалов вы найдете массу его цветных фото, — закончил Данте и, отбросив со лба шевелюру, протянул для прощания руку.
Ласситер почувствовал угрызения совести. Молодой человек был к нему так внимателен. Кроме того, Ласситера несколько беспокоила легкость, с которой проходила операция.
— Простите, в какое время? — переспросил он, доставая блокнот с таким видом, словно у него имелась масса иных обязательств.
— Утром в одиннадцать тридцать. И не здесь. Отец делла Торре будет в церкви, в своем офисе. А теперь позвольте мне набросать вам небольшую схему, как найти церковь.

Глава 19

Возвращаясь в отель, Ласситер вдруг почувствовал такую усталость, что готов был уснуть. Он бы так и сделал, будь такси оборудовано мягкими подвесками. Но поскольку ни о чем подобном здешние водители даже не слыхали, ему оставалось только сидеть на заднем сиденье, вцепившись руками в кожаную петлю над дверью, пока машина, трясясь и подскакивая, неслась мимо Театро Сан‑Карло в сторону порта. Одной из причин усталости была необходимость лгать, выдавая себя за другого. Ложь всегда изматывала. Но больше всего Джо выбивала из колеи мысль, что невозможно находиться сразу в двух местах. Убийца Кэти остался в Америке, в то время как все ответы на загадку приходилось искать здесь, в Европе. Они были погребены в средневековой трясине политики «Умбра Домини» и в прошлом Гримальди.
У Ласситера начало зарождаться смутное подозрение, что вовсе не Кэти была целью Гримальди. Истинной целью являлся Брэндон. Кэти погибла, сражаясь за жизнь своего ребенка, а сам Брэндон был убит. Его горло почти ритуально разрезали от уха до уха, а после того как Гримальди учинил поджог, именно тело Брэндона извлекли из могилы и кремировали вторично. Итак, Брэндон. А не Кэти.
И сделал это не Гримальди, который в то время лежал в больнице. Кто‑то другой не пожалел сил, чтобы эксгумировать трупик ребенка и сжечь его дотла. Следовательно, Гримальди — лишь часть более широкого заговора. И это практически сводит на нет теорию Риордана о том, что Гримальди... (Как он тогда сказал? Чокнутый, кажется...) Иными словами, человек, в поступках которого глупо искать логику. Ее там просто нет. Но насколько Ласситер знал, сумасшедшие в заговор не вступают. Они действуют. И действуют в одиночку.
От подобных мыслей у него разболелась голова. Если рассматривать убийство в свете теории заговора, то оно становится еще более необъяснимым и труднораскрываемым. И какое отношение к преступлению имеет «Умбра Домини»? Сомнений нет — именно «Умбра» платила Гримальди.
Окна его номера в маленьком отеле выходили на порт Санта‑Лючия. Стоя на балконе с телефонным аппаратом в одной руке и с трубкой в другой, Ласситер позвонил Бепи узнать, могут ли они вместе поужинать завтра вечером. Ожидая ответа и слушая гудки, Ласситер смотрел, как солнце заходит в Средиземное море. Подобно погружающейся в ванну женщине, оно медленно коснулось поверхности воды и начало неторопливо исчезать в глубине.
В Риме никто не отвечал. Ласситер набрал номер пейджера Бепи и указал телефон отеля, чтобы итальянец мог позвонить ему сам, как только получит сигнал. Все. На сегодня никаких дел больше не осталось. Вдруг Джо вспомнил о папке с информационными материалами.
Собрание листовок представляло «Умбра Домини» милейшей и добросердечнейшей организацией — своего рода клубом для тех, кто ищет душевного покоя. В папке нашелся список дочерних обществ, включая и благотворительные. Среди последних Ласситер сразу увидел «Salve Caelo». Все противоречивые вопросы сводились на нет, а об экстремистских взглядах «Умбра» не упоминалось вообще.
Основное внимание в материалах уделялось добрым делам организации и постоянному росту количества ее членов. В папке лежали многочисленные фотографии большеглазых детишек, сидящих за партами или играющих около приходских школ, существующих на средства «Умбра Домини», снимки молодых людей, собирающих мусор в парках, опекающих престарелых или помогающих служить мессу, фото реставрированных церковных зданий, изображения миссионеров в африканских дебрях и, наконец, фотография счастливых мусульман, с радостными улыбками работающих в огороде «лагеря беженцев» в Боснии. Лагерь, естественно, принадлежал организации Эглоффа.
Стоящего за этими добрыми делами человека представляли несколько глянцевых цветных фотографий размером восемь на десять дюймов. «Если портреты точно передают образ, — подумал Ласситер, — то Сильвио делла Торре следует сниматься в кино». Священник был обладателем столь обожаемого женщинами всех возрастов мальчишеского лица с высокими скулами, выразительнейших глаз потрясающего голубого цвета, сардонической улыбки и иссиня‑черной вьющейся шевелюры.
Кроме фотографий и пресс‑релизов, Ласситер нашел несколько газетных статей о полезной деятельности «Умбра Домини» и пару восторженных заметок о самом делла Торре. В обеих заметках отмечалась удивительная способность священника к изучению языков (если верить одной, он говорил на шести, а если другой, то — на девяти языках), а также его успехи в кикбоксинге. В одной даже говорилось: «Отец делла Торре справится с любым противником. Берегись, Жан‑Клод! Бах!»
И наконец, в папке обнаружилось некое «миссионерское послание», весьма вкрадчивое по тону. В послании ни слова не было об обрядовых противоречиях, «исламском империализме» или необходимости клеймить гомосексуалистов. Упор делался на роль «семейных ценностей», значение христианской культуры и «незыблемость важнейших догматов католицизма».
Содержащиеся в подборке материалы подействовали на Ласситера не хуже патентованного снотворного, и он погрузился в сон, сидя в кресле.

* * *

Проснувшись, Ласситер почувствовал себя несколько лучше, но настроение вновь упало, когда он вошел в расположенное рядом с гостиницей кафе, чтобы выпить капуччино. Из дребезжащего динамика неслись идиотически‑радостные каденции в исполнении европопсы. Ласситер никогда не мог понять, что люди находят в этой пародии на музыку. Хорошо хоть кофе ему подали весьма приличный.
Церковь Святого Евфимия оказалась маленькой и очень старой. Земля под храмом осела, и он покосился настолько, что ни одна из стен не была отвесной. Сооружение с обеих сторон стискивали современные здания, и искривленный вид церкви создавал впечатление, будто соседи стараются вытолкнуть ее из своего ряда, а старушка сопротивляется из последних сил.
Короткая дорожка вела к огромным арочным вратам, скрепленным металлическими полосами. Двери были настолько почтенного возраста, что дерево, из которого их когда‑то соорудили, стало ребристым и напоминало стиральную доску — более мягкая древесина между слоями камбия давным‑давно выветрилась. Ласситер видел эти двери на фотографии из информационной подборки. Правда, там створки были распахнуты, и из темной церкви выступали счастливые жених и невеста. Под снимком имелась надпись, утверждавшая, что двери были сооружены в восьмом веке. Ласситер прикоснулся к неровной поверхности, оказавшейся твердой как камень.
Но сейчас двери были закрыты. Ни ручек, ни дверного молотка, только огромная замочная скважина древнего вида. Ласситер двинулся вокруг здания в поисках второго входа и вскоре его обнаружил. Прежде чем постучать, он на минуту задержался, чтобы повторить в уме свою легенду: Джек Делани, Си‑эн‑эн, «Новые направления в католицизме».
Лидер «Умбра Домини» лично ответил на стук. На священнике были темно‑серая водолазка, коричневые брюки и мокасины. В жизни он выглядел еще привлекательнее — неужели такое возможно?! — чем на фотографиях. Но в отличие от киноактеров, которых вспоминал Ласситер, делла Торре оказался гораздо крупнее. Его отличало атлетическое сложение, а ростом он даже превосходил своего гостя. Он совершенно не отвечал сложившемуся в представлении Ласситера стереотипу священнослужителя — облаченного в сутану, убеленного сединой шестидесятилетнего старца с мудрым взглядом.
— Вы, наверное, Джек Делани, — с улыбкой произнес священник. — Данте предупредил меня о вашем приходе. Прошу вас, входите. — В его безупречном английском не было и намека на акцент.
— Благодарю вас.
Они прошли в элегантно, однако без всяких излишеств обставленный кабинет. Ласситер сел в красное кожаное кресло, а делла Торре занял место напротив за большим деревянным столом библиотечного типа. Вспомнив слова Мазины о том, с каким искусством делла Торре освещает церковную службу, Ласситер обратил внимание на изощренную систему светильников под потолком и на то, как свет падает на точеное лицо руководителя «Умбра Домини».
— Итак, насколько я понимаю, вы готовите материал для Си‑эн‑эн.
— Во всяком случае, думаю об этом.
— Замечательно! Иногда мне кажется, что крупные средства массовой информации сбиваются с пути истинного, игнорируя нашу организацию.
Ласситер, как и положено в подобных обстоятельствах, рассмеялся.
— Надеюсь, это не совсем так.
— Я тоже надеюсь, — пожал плечами священник. — Но это, как мне кажется, не имеет никакого значения. — Наклонившись вперед, он уперся локтями в стол, сплел пальцы и, возложив на них подбородок, осведомился: — Итак, с чего мы начнем?
— В основном я хотел взглянуть, как вы будете смотреться на экране, и получить предварительную информацию. Если бы вы рассказали мне о возникновении «Умбра Домини»...
— Нет ничего проще, — прервал его делла Торре, откидываясь на спинку кресла. — Вам хорошо известно, что нас называют продуктом — некоторые предпочитают говорить «субпродуктом» — Второго Ватикана.
Последующие десять минут глава «Умбра Домини» рассказывал о своей организации, время от времени даря Ласситеру улыбку.
— Какие изменения претерпела организация за последние годы?
— Джек, ни для кого не секрет, что наши ряды стали куда многочисленнее.
— Не могли бы вы назвать программу, которая является предметом вашей особой гордости?
— "Обращение к человеку" — вне всякого сомнения. Я горд...
— Кто или что, по вашему мнению, более всего угрожает церкви в наши дни?
— Угроз очень много, ведь мы живем в такое трудное время! Но самой большой угрозой католицизму является то, что я называю «искушением модернизма».
Каждый ответ Ласситер сопровождал кивком и старательной записью в блокноте. Он начал лучше понимать своего собеседника. Казалось, делла Торре сделан из тефлона, но только более прочного. Тефлон и сталь — так будет точнее.
Ласситер решил изменить тактику:
— Говорят, что «Умбра» преследует политические цели.
— Вот как? — Почувствовав перемену тона, делла Торре вскинул голову. — И кто же так говорит?
— В отеле у меня много вырезок, — пожимая плечами, ответил Ласситер. — Причем пара статей весьма критических. Там утверждается, что «Умбра Домини» тесно связана с крайне правыми группировками типа Национального фронта...
— Но это полная нелепость! Да, некоторых братьев беспокоят проблемы иммиграции, но это их личное дело, поскольку оно не касается вопросов теологии. Мы исповедуем политический плюрализм, и члены нашей организации придерживаются разных взглядов.
— Говорят также, что «Умбра Домини» страдает гомофобией.
— Что же...
— Я слышал, вы даже призываете клеймить геев.
— Боже мой! Хорошо, что вы подняли этот вопрос, — я получил возможность пролить свет на истинное положение дел. Да, мы действительно считаем гомосексуализм грехом и заявляем об этом совершенно открыто. Не исключено, что некоторые обвиняют нас в гомофобии. Однако надо помнить, что «Умбра Домини» осуществляет и педагогические функции. Мы учителя и для пояснения своей точки зрения можем использовать гиперболы. Но кто бы что ни говорил, ни один человек в «Умбра Домини» даже не допускает мысли, что гомосексуалистов следует клеймить. Хотя лично я считаю, что они должны регистрироваться в полиции.
— Интересно, — произнес Ласситер, делая очередную пометку в блокноте. — Еще я хотел спросить вас вот о чем. В одной из вырезок упоминается благотворительная организация. — Он сделал вид, что пытается вспомнить. — Salve...
— Caelo, — подхватил делла Торре.
— Именно. «Salve Caelo». Там говорится о работе, проводимой в Боснии. Автор утверждает...
— Я знаю. Он заявляет, что под предлогом оказания помощи мы организовали там концентрационный лагерь.
— Ммм...
— Мне известны подобные обвинения. Было проведено тщательное расследование. Ни одно из них не подтвердилось.
— И это действительно так?
Делла Торре поднял взгляд к потолку, как бы обращаясь к высшему судье, затем, вновь посмотрев на Ласситера, произнес:
— Позвольте мне, Джек, спросить вас кое о чем.
— Пожалуйста.
— Вас не удивляет, что вера и набожность гораздо чаще вызывают не восхищение и умиление, а резкие нападки? То, о чем вы говорите, есть не что иное, как зависть, обрядившаяся в одежды сплетен.
— Зависть? Что вы имеете в виду?
Делла Торре вздохнул и снова заговорил. Его голос, низкий и страстный, наполнил помещение. Модуляция была само совершенство, слова подбирались безукоризненно, тембр отличался глубиной и изобиловал тонкими оттенками.
— Подумайте об «Умбра Домини» как о юной прекрасной девственнице, — начал он, наклонившись вперед и не сводя с собеседника изумительных голубых глаз.
Такой речи, которая последовала за этим, Ласситеру не доводилось слышать. На него накатывались волны фраз и слов, которые жили своей собственной, особой жизнью, вне зависимости от смысла сказанного. Слушая журчание речи, Ласситер почувствовал, что впадает в транс. Нет сомнения — ему пели колыбельную. И в этот момент произошло заурядное явление, вызвавшее, однако, совершенно необычайный эффект. Солнце скрылось за облако, в комнате потемнело, и Ласситеру неожиданно открылось все тщеславие священника. Оно таилось в его глазах. Глаза делла Торре обладали притягательной аквамариновой голубизной. Это были, бесспорно, красивые глаза, но красота их, увы, оказалась фальшивой. В потемневшей комнате стало видно, что священник носит тонированные контактные линзы. Ласситер даже узнал их оттенок.
Это были глаза Моники.
Интересно, мучился ли делла Торре так же, как она, выбирая между лазурно‑аквамариновым и цветом голубого сапфира? Вне зависимости от того, колебался он или нет, их выбор оказался одинаковым и, очевидно, по одной и той же причине. Голубизна глаз была чрезвычайно притягательной, если не сказать соблазнительной.
Делла Торре улыбнулся и покачал головой. Он не уловил смены настроения гостя.
— Таким образом, когда я становлюсь свидетелем нападок на «Умбра Домини», слышу клеветнические слова и шепоток о якобы сомнительных намерениях ордена, я не сержусь. Я испытываю скорбь и жалость. Люди, которые сочиняют подобные истории, просто заблудились в темных уголках своей души.
Делла Торре закончил речь так же, как и начал. Его локти стояли на столе, а подбородок упирался в сплетенные пальцы.
Ласситер некоторое время молчал. Но когда солнце выглянуло из‑за туч и комнату залил свет, Джо откашлялся и, не задумываясь о последствиях, выпалил:
— А как насчет Франко Гримальди?
Делла Торре откинулся на спинку кресла и бросил на Ласситера насмешливый взгляд.
— Гримальди? — переспросил он.
— Один из ваших людей...
— Неужели?
— Он в розыске за убийство.
— Ах, вот как, — промолвил делла Торре, задумчиво кивая.
— В Соединенных Штатах.
— Хм‑м, — протянул делла Торре, раскачиваясь взад и вперед вместе с креслом. — Ведь вы и явились ко мне только для того, чтобы задать этот вопрос. Разве не так?
— Да, — кивнул Ласситер.
— Что ж... — пожал плечами священник.
— Я хочу знать, почему он сделал то, что сделал.
— И вы полагаете, мне это известно?
— Полагаю — да.
— Почему же?
«Надо надавить на него», — подумал Ласситер и бросил:
— Да потому, что вы заплатили ему много денег.
— Я заплатил? Когда же?
— В августе.
— Понимаю. — Делла Торре повернулся на вращающемся кресле, посмотрел в окно и спросил: — Так когда же, как вы утверждаете, я ему заплатил?
— Ему платила «Умбра Домини». Чек от вашего банка был отправлен в «Швейцарский кредит». Это его банк.
Делла Торре, сидя спиной к Ласситеру и глядя в окно, что‑то буркнул, а затем, повернувшись лицом к собеседнику, проговорил:
— Я займусь этим делом. — И тут же чуть ли не с нежностью произнес: — Вы ведь не репортер, Джек.
— Нет.
— И люди, которых убил Гримальди, были вам очень близки.
— Совершенно верно.
Уже отвечая, он задумался над словами священника. Откуда ему известно, что убит не один человек? После короткой паузы делла Торре проговорил:
— Вы же понимаете, Джо... — Он снова сделал паузу, намекая, что легенда о «Джеке Делани» осталась в прошлом. — Вы прекрасно понимаете, что нет таких сил, которые помогли бы вам их вернуть.
— Да, понимаю, — согласился Ласситер, — но...
— Давайте не будем больше лгать друг другу. Мне известно о вашем визите в Цуз. Гюнтер звонил. И я знаю, что до этого вы были в Риме. Я понимаю ваши переживания и не могу вас осуждать.
Ласситер вдруг ощутил мощный выброс адреналина.
— Ну и?
— Вы позволите мне задать вам вопрос?
Ласситер кивнул.
— Вы верите в Бога?
Немного подумав, американец ответил:
— Полагаю, да. Да, верю.
— Верите ли вы, что все доброе в мире исходит от Него?
— Видимо, так.
— А как насчет дьявола?
— Что насчет дьявола?
— Верите ли вы в него?
— Нет, — ответил Ласситер.
— Поставлю вопрос несколько иначе. Верите ли вы в существование зла?
— Естественно. Я видел его.
— Итак... откуда же исходит зло, если не от дьявола?
— Не знаю, — бросил Ласситер, неожиданно теряя терпение. — Никогда об этом не думал. Но я узнаю зло, когда его вижу. И я видел его.
— Как и все мы, но этого недостаточно. Зло заслуживает, чтобы о нем размышляли.
— Но почему?
— Хотя бы потому, что убийство вашей сестры и племянника вызвано серьезными причинами.
В помещении повисла мертвая тишина. Ласситер отчаянно старался понять смысл слов священника. Ни до чего не додумавшись, он спросил:
— Что это означает?
— Только то, что я вам сказал. Подумайте об источнике зла.
Ласситер потряс головой, как бы прогоняя наваждение, и с трудом выговорил:
— Если вы хотите сказать, что источник — Гримальди, то мне это хорошо известно. Я видел, что он сделал.
— Я вовсе не это имел в виду.
— Тогда что же? Неужели зло порождала Кэти? Или, может быть, Брэндон?
Делла Торре, как показалось Ласситеру, бесконечно долго смотрел на него, а затем сменил тему.
— Позвольте мне показать вам церковь, — сказал он, поднимаясь с кресла.
Ласситер вслед за священником прошел по узкому коридору в церковный зал. Делла Торре щелкнул парой выключателей, и помещение при свете вдруг показалось больше, хотя его истинные размеры определить по‑прежнему было трудно. Крошечные окна, прорубленные в стенах, пропускали странный голубоватый свет, в котором делла Торре казался не человеком из плоти и крови, а сотканным из синеватого тумана фантомом.
— Помолитесь вместе со мной, Джо.
Священник взошел на кафедру — старинное сооружение из резного дерева, которое словно парило в воздухе, а Ласситер сел на скамью, чувствуя себя крайне неловко. Он не молился уже очень давно и, говоря по правде, не желал делать этого в данный момент, особенно в обществе делла Торре. Ему казалось, что вставать на колени перед этим человеком опасно.
И тем не менее Джо чувствовал себя таким одиноким, что пребывание в крошечной церкви напомнило ему о детстве, когда он и Кэти сидели бок о бок в Национальном соборе — «седьмом по величине храме мира». Сколько раз им твердили об этом? Сто, может быть, даже больше. Они обожали собор с его витражами, возвышенной музыкой, страшноватыми склепами под полом, высокими готическими шпилями и глупыми, но тем не менее ужасными горгульями. Теперь все это навсегда осталось в прошлом. С тех пор он ни разу там не был.
Делла Торре парил вместе с кафедрой, колеблясь в странном освещении и в то же время оставаясь удивительно твердым, подобно статуе, застывшей в молитвенной позе — сложенные ладони и склоненная голова. Свет образовывал подобие нимба над его густой курчавой шевелюрой. Он был само совершенство.
— Нет больше боли, — шептал делла Торре, и Ласситеру показалось, что этот жалобно причитающий голос чудесным образом звучит у него в голове. — Нет больше боли, — повторил делла Торре, прижимая ладони к груди и поднимая взор к потолку (Ласситер сидел, не в силах пошевелиться). — Мы предстали перед Тобой в Твоем доме, чтобы Ты, Господи, узрел свое чадо, испытывающее боль. Изыми жажду мести из его сердца, Господи, и сделай так, чтобы оно снова принадлежало Тебе. Ибо мщение принадлежит только Тебе. Прими его в свое сердце, Господи! Избавь от ненависти! Очисти от зла!
Слова словно лились со всех сторон, даже сверху.
— Мы пришли в дом Твой, Господи...
— Scuzi!
Делла Торре замер с открытым ртом, как выброшенная на берег рыба.
— Scuzi, papa...
По проходу между скамьями, покачиваясь, брел вдрызг пьяный старикашка. С блаженной улыбкой он шлепнулся на колени, взглянул на кафедру и вдруг нырнул вперед, смачно врезавшись в пол.
Делла Торре стоял как вкопанный, но это продолжалось недолго. Ступор сменился яростью. Святой отец замахал руками и заорал упавшему пьянчуге:
— Vaffanculo! Vaffanculo!
Ласситер не знал итальянского, но понял, что слова делла Торре означали больше чем просто «Уходи!». Они означали «Убирайся отсюда, такой‑разэдакий!» Физиономия священника странно преобразилась. Красота и сострадание превратились в маску злобной ненависти, но через мгновение эта ужасная маска исчезла, и делла Торре, вновь став воплощением всепрощения, сошел с кафедры и помог старику подняться.
Ласситер подошел поближе.
— Давайте отведем его в мою комнату, — сказал священник. — Я знаю этого старика и позвоню его жене.
Подхватив пьяного с двух сторон, они отволокли его в кабинет. Оказавшись в офисе, впавший в беспамятство старик с воплем «Папа! Папа!» толкнул священника обеими руками. Делла Торре попятился, и из его кармана выпал какой‑то предмет.
Маленький флакончик. Ласситер завороженно смотрел, как бутылочка запрыгала по полу. Когда она остановилась, чудом не разбившись, Ласситер поднял ее и поднес к глазам.
Это была точная копия сосуда, изъятого полицией у Гримальди. Ласситер вспомнил, как увидел флакон первый раз, сидя вместе с Риорданом в кабинете врача в Фэрфаксе. Крошечная бутылочка в медицинской кювете и нож с запекшейся кровью и прилипшим к этому страшному пятну тоненьким нежным волоском. Волоском Брэндона. Перед мысленным взором Джо промелькнуло сделанное в полиции фото — грубое стекло, кресты и металлическая крышечка в виде короны.
— Благодарю вас, — произнес делла Торре, протягивая руку. — Просто удивительно, что она не разбилась.
— Думаю, мне пора, — опустив голову, выдавил Ласситер. — Мне надо успеть на самолет.
И прежде чем священник успел ответить, он зашагал к дверям. Делла Торре бросился следом, стараясь попадать в шаг.
— В чем дело, Джо? — спросил он дрожащим голосом. — Умоляю, вернитесь! Ведь мы еще не закончили.
Ласситер даже не обернулся. Его губы шевельнулись, однако то, что они прошептали, услышал только он сам.
— Ты прав, сукин сын. Дело еще не закончено.

Глава 20

Ласситер совершенно не помнил, как добрался до гостиницы. Его мысли были заняты делла Торре и особенно его странным согласием видеть в посетителе журналиста. Почему священник не пожелал сразу разоблачить его? «Мы могли бы ходить кругами несколько часов, — подумал Ласситер, — если бы я не осмелился напрямую спросить о Гримальди». После этой встречи дело приняло еще более таинственный оборот. Делла Торре с самого начала знал, кто такой Ласситер, и тем не менее согласился принять его. Почему? Вся эта шарада, казалось, не имела смысла.
В конце концов Ласситер решил, что делла Торре согласился принять его только для того, чтобы оценить лично, и, разыгрывая эту сцену, показал свое могущество. Священник поступил как бандит, который якобы случайно сбрасывает пиджак, чтобы продемонстрировать «кольт» за поясом и оказать психологическое давление на противника.
Так или иначе, но он явно хотел удержать Ласситера в своем обществе, и ему было наплевать, что знает или о чем догадывается гость.
Последняя мысль посетила Ласситера, когда такси уже затормозило перед входом в отель. Сунув шоферу пачку лир, Ласситер бросился к вестибюлю. Служащий за стойкой поднял голову и воскликнул:
— Синьор!
Ласситер не останавливаясь оглянулся:
— В чем дело?
Клерк открыл рот, поднял руки и произнес:
— Д‑д‑добрый день, синьор.
— Добрый день, — ответил Ласситер. — Вас не затруднит подготовить мой счет? Я скоро вернусь.
— Но, синьор...
— Да? — произнес Ласситер, нажимая кнопку вызова лифта.
— Может быть, — начал клерк, выходя из‑за стойки, — вы окажете мне честь... — Он махнул рукой в сторону бара, и его физиономия скривилась в заговорщицкой улыбке.
— Слишком рано для меня, — покачал головой Ласситер.
— Может, все же...
— Простите, но я должен бежать.
Номер Ласситера располагался на третьем этаже, в самом конце коридора. Еще около лифта американец услышал звонок и понял, что надрывается телефон в его комнате. «Бепи», — подумал он и заспешил к дверям, роясь на бегу в кармане в; поисках ключа — белой пластиковой карточки. Он сунул карточку в щель замка и подождал, пока загорится зеленый глазок. Глазок заморгал, телефон перестал звонить, дверь распахнулась, а чей‑то голос в номере произнес:
— Слушаю?
Что это?
За письменным столом перед включенным компьютеров с телефонной трубкой в лапе восседал здоровенный амбал. Он был настолько большим, что не умещался в кресле. Узрев Ласситера, он глубоко вздохнул, повесил трубку, поднялся на ноги и с небрежным видом двинулся к дверям.
Ласситер не знал, что сказать, поскольку перечень хороших манер подобной ситуации не предусматривал. В результате первыми словами, которые он выпалил, были:
— Какого дьявола вам здесь надо?
Произнеся это, он увидел, что незваный гость телосложением напоминает матрас, которому давно следовало бы побриться.
— Извините, — с невеселой полуулыбкой негромко произнес амбал, поворачиваясь боком, чтобы протиснуться мимо Ласситера в дверь.
Все это он проделывал спокойно и неторопливо, почти вежливо.
— Подождите секунду, — произнес Ласситер, прикоснувшись к рукаву гиганта.
События приняли совсем иной оборот. Кегельный шар или нечто подобное ударил в лицо Джо. Именно в лицо целиком, а не в какую‑то его часть. Перед глазами, словно рой светлячков, замелькали искры. Ласситер отшатнулся и ощутил во рту вкус крови. Он поднял руки, чтобы защититься от следующего удара, но этот весьма обнадеживающий прием не помог ему уклониться от лома, ударившего его в грудь. Один удар, второй... и дальше целая серия.
Теперь боль вспыхивала в разных частях тела, оголенные нервы цеплялись друг за друга, а дневной свет в комнате мерцал, как перегорающая электрическая лампа. Впрочем, нельзя было исключать, что лампа собиралась перегореть у Ласситера в голове. Затем на его шею упало нечто тяжелое и твердое, и перед носом оказались весьма дорогие на вид ботинки, один из которых скользнул назад, как будто намереваясь пробить по мячу. Ласситер видел ботинок с удивительной ясностью — шнурки, складки на коже, швы...
Внезапно послышался крик. Ласситер подумал, что кричит он сам, но, подняв глаза, увидел стоящую в дверном проеме горничную. Ее рот был широко открыт. Джо попытался что‑то произнести, но ботинок, быстро изменив направление движения, врезался ему под ребра. Раздавшийся звук был похож на хруст хвороста или сухого бамбука. Горничная завопила вторично, хотя не исключено, что на этот раз заорал сам Джо. Все‑таки нет, кричала она — в легких Джо не хватало воздуха. Он не только не мог издавать звуки, но и дышать. Казалось, атмосфера вокруг лишена кислорода, а сам он умирает от удушья.
Все кончилось так же неожиданно, как и началось. Матрас удалился, а горничная бегала по коридору, визжа на самых высоких нотах. Она, наверное, спасла ему жизнь, и Ласситер знал, что ее следует поблагодарить, однако боль не располагала к вежливости. Он поднялся на ноги и побрел в ванную.
Каждый вздох казался ударом ножа, поэтому Ласситер дышал мелко и часто, прижимая ладони к раздробленным, как ему казалось, ребрам. Волоча ноги, он добрался до умывальника и, сам не зная почему, прежде всего повернул кран. Это, как ни странно, помогло. Помог шум воды. Оперевшись руками на туалетный столик, Джо склонился к зеркалу. То, что он увидел, выглядело не так уж и плохо. Физиономия была, конечно, разбита, но напоминала не обломки столкнувшихся поездов, а ударившийся бампером и слегка помявший крылья автомобиль. Нос и губы кровоточили. Ласситер провел языком по зубам, и один с удивительной легкостью выпал внутрь. Он сплюнул, и зуб отправился в канализацию. Набравшись мужества, Джо решительно поднял полу рубашки — на правом боку расплывалось большое красное пятно. Джо осторожно прикоснулся к гематоме кончиками пальцев и чуть не потерял сознание. Боль поднялась как волна и рассыпалась миллионами брызг во всех направлениях. Пришлось, поборов боль в челюсти, стиснуть зубы. «Потребуется рентген, — подумал Ласситер, — дантист и болеутоляющее. Но не в таком порядке».
И не в Неаполе.
Теперь — хотя, надо признать, с некоторым опозданием — он понял замысел делла Торре. Священник просто хотел задержать «журналиста», пока обыскивали номер в гостинице.
Раздался стук в дверь, и настойчивый мужской голос попросил открыть.
— Мистер Ласситер, с вами все в порядке?
— Да‑да! — крикнул Ласситер, кривясь от боли. — Не беспокойтесь.
— Вы уверены, синьор? Полиция...
— Не беспокойтесь!
Человек, стоявший за дверью, удалился, бормоча что‑то по‑итальянски.
Минутой позже зазвонил телефон, и первый раз в жизни Ласситер обрадовался, что отводная трубка имеется в ванной комнате. Он поднял ее и шокировал управляющего, наотрез отказавшись обратиться в полицию и представить формальную жалобу.
— Но, мистер Ласситер, это же ваше право. На вас совершено нападение!
— Лучше доставьте мою машину из гаража и произведите расчет по кредитной карте.
— Вы уверены, синьор?
— Скоро буду внизу.
Однако ему потребовалось почти полчаса, чтобы сменить рубашку, упаковать багаж и, выпрямившись, пересечь вестибюль. Управляющий, пытаясь сохранять чувство собственного достоинства, торчал на тротуаре у входа, но вид у него был испуганный и извиняющийся. Мотор арендованного Ласситером автомобиля уже работал на холостом ходу, и управляющий, заметив американца, поспешил к машине. С легким поклоном он открыл дверь и подождал, пока гость устроится на водительском месте. После этого он поднял голову и улыбнулся.
— А где тот парень, что сидел за стойкой? — опустив стекло, поинтересовался Ласситер.
— Роберто? — помрачнев, спросил управляющий.
— Да. Я хотел попрощаться.
— Он недавно ушел. Приступ астмы.
— Прекрасно, скажите ему, что я надеюсь на его выздоровление.
— Вы очень добры, синьор. После того, что случилось...
— Потому что, когда я в следующий раз увижу этого сукина сына, я проделаю ему в заднице еще одну дырку.
Последовало продолжительное молчание, наконец управляющий произнес:
— Простите, не понял.
— Я это твердо обещаю.
Ласситер приехал в Рим той же ночью. Ведя машину по автостраде на север, он прижимал мешочек со льдом к ребрам и беседовал сам с собой.
— О чем ты думаешь? — бормотал он. — И думаешь ли вообще? Если бы ты пораскинул мозгами, тебя бы не отметелили, как молокососа, в собственном номере. А теперь ты получил пару ударов по ребрам, проткнувших легкие, и очень долго не сможешь спать на боку. О‑о‑о! Господи! Как больно!
У Ласситера болело не только тело. Его гордость страдала не меньше. Делла Торре держал его в церкви как можно дольше вначале забавной речью, затем молитвой, пока его коллега, Матрас, обыскивал комнату. А ведь он мог отсутствовать гораздо дольше («Прими его в свое сердце, Господи!»), если бы пьянчужка не разрушил наваждение. А затем этот подонок клерк пытался задержать его. Не окажете ли вы мне честь... Сколько же намеков тебе требуется, чтобы сообразить: затевается какая‑то пакость, и она имеет прямое отношение к тебе.
И наконец, сам номер...
" — Слушаю?
— Какого дьявола вам здесь надо?
— Извините!
Бах!"
Особенно обидно было, что он — неплохой боксер — не смог постоять за себя. А ведь он прилично выступал на ринге и редко проигрывал. Рост противника не имел значения, потому что еще студентом Ласситер знал, как надо бить и уходить от ударов. Во всяком случае, он так думал. Вплоть до вчерашнего дня.
— Эта взбучка пойдет тебе на пользу, — бормотал Ласситер. — Она должна тебя разбудить и заставить как следует поработать мозгами. Подумать о том, как избежать повторения.
Итак, по здравом рассуждении Ласситер решил не возвращаться в «Хасслер». Он занял номер в отеле «Моцарт» — скромном заведении на мощенной булыжником улочке неподалеку от виа дель Корсо.
Гостиница занимала правое крыло ветхого особняка, с потолками в четыре метра, полузаброшенным цветником и пустынным баром. Несмотря на поздний час, клиенту немедленно предоставили двухкомнатные апартаменты с окнами на улицу. Дряхлый коридорный проводил его, и Ласситер, стискивая зубы, из последних сил старался не отстать от старика.
Когда коридорный ушел, Джо закрыл дверь на все запоры, достал из бара две миниатюрные бутылочки виски и опорожнил в пластмассовый стакан для воды. Затем, усевшись за рабочий стол у окна, открыл записную книжку. Много лет назад, в Брюсселе, у него выработалась привычка обзаводиться новой адресной книжкой, начиная очередное расследование. Подобная практика была полезной в силу целого ряда причин, и в первую очередь потому, что в общей книжке нужные имена быстро терялись. Ласситер мог забыть фамилию детектива, патологоанатома или эксперта, но никогда не забывал самого дела и помнил, как тот или иной человек с ним связан. В результате отыскать нужный телефон и адрес не составляло труда.
После долгих экспериментов с несколькими типами книжек Ласситер остановился на дешевом репортерском блокноте, форматом три на восемь дюймов, который очень удобно ложился в ладонь и входил во внутренний карман пиджака. Если такие скрепленные металлической спиралькой блокноты вдруг перестанут производить, «Ласситер ассошиэйтс» может остаться без дела.
Джо всегда начинал вести запись с последней страницы, поэтому любой адрес или телефон было легко найти и постоянно оставались чистые листки для новых примечаний.
Он не изменил этой привычке, открывая дело Кэти и Брэндона, — в книжке уже скопилось изрядное количество телефонов и адресов. Первыми были записаны Риордан и несколько медиков, за которыми следовали Том Труонг и гостиница в Чикаго, Бепи, Анджела, Эглофф и «Умбра Домини».
Ласситер посмотрел в окно, из которого открывался вид на довольно приятную улочку, по обеим сторонам которой росли прекрасные липы. Подняв телефонную трубку и сверившись с записной книжкой, он набрал номер Бепи — домашний, а затем рабочий. Услышав и там и там голос автоответчика, Ласситер взялся за сотовый телефон, но ему опять никто не ответил. Наконец он передал номер своего телефона в «Моцарте» на пейджер Бепи. Он начинал беспокоиться, ведь всю эту процедуру он проделал сутки назад в Неаполе, а мальчишка еще не ответил. На Бепи это не похоже, и Ласситер уже опасался, не случилось ли чего с итальянцем. Небрежности со стороны римского агента он не допускал. Во‑первых, Ласситер был слишком выгодным клиентом, чтобы его игнорировать. А во‑вторых, Бепи обожал новейшие технические штуковины и часто хвастался, что ответит на любой звонок, «вне зависимость, где я находиться — смотреть „Лацио“ или лететь в Токио или Лос‑Анджелес».
Ласситер улыбнулся, припомнив эти слова. Скорее всего мальчишка не видел даже Женеву, не говоря уж о Лос‑Анджелесе.
Джо позвонил к себе в офис в надежде, что Джуди задержалась на службе. Когда его соединили с коммутатором, он услышал гвалт и вспомнил, что сегодня в конторе проводится ежегодная рождественская вечеринка. Слышимость была отвратительной, а женщина, поднявшая трубку, оказалась временной служащей и никак не могла взять в толк, чего он хочет.
— Что‑о?
— Говорит Джо Ласситер.
— Кто?
— Джо Ласситер.
— Простите, но мистер Ласситер в данный момент отсутствует.
— Да нет же...
— И в любом случае контора закрыта.
Разозлившись, Ласситер бросил трубку и набрал номер собственной телефонной почты в Маклине. Там оказалось с полдюжины сообщений, но интерес представляло одно — от Джимми Риордана. Однако из‑за помех слова детектива практически невозможно было разобрать. Речь шла, по‑видимому, о чеках. «Тебе эти чеки очень понравятся!» Интересно, о чем речь?
Ласситер посмотрел на часы. Сейчас в Штатах семь часов вечера. Он набрал домашний номер Риордана, но ответа не последовало. Тогда он попытался связаться с участком.
— Сожалею, детектива Риордана нет в городе.
В сердцах Ласситер шлепнул ладонью по столу так сильно, что стакан с виски подпрыгнул. Что за дьявол! С таким же успехом он мог бы сидеть и в водолазном колоколе. Ласситер поинтересовался, когда вернется Риордан.
— Не знаю. Думаю, двадцать четвертого — «Ночь Рождества, святая ночь...» и так далее.
— Могу ли я с ним связаться?
— В зависимости от того, кто вы.
— Я его друг.
— В таком случае он вам, наверное, сообщил, что собирается на конференцию в Прагу.
— В Прагу?
— Прагу, Пругу, Прогу — одним словом, он на пикнике.
— У вас есть его телефон?
— Не кладите трубку.
Ожидая ответа, Ласситер припомнил, что детектив действительно собирался на конференцию, речь на которой пойдет о Восточной Европе и демократизации полиции. Риордан даже похвастался печатной программой, где значилось его имя.
— Вы все еще там?
— Да.
— Джимми поселился в сказочном отеле «Интерконтиненталь», расположенном в экзотической Прог, — произнес коп. — Постойте, здесь номер длиною в милю. Вначале вы набираете 011. Ручка у вас имеется? На слух ни в жизнь не запомнить.
— Валяйте.
Ласситер пополнил коллекцию номеров в блокноте, разъединился и тут же обратился к международной связи. Было почти два часа ночи, но детектив не ответил, и Ласситеру пришлось общаться с автоответчиком.
После этого он растянулся на кровати, со стоном скинул ботинки и впал в беспокойное забытье.

* * *

Ласситер проснулся в полдень и обнаружил, что лежит в той же позе, в которой заснул, — на спине, глядя в потолок. Он принял сидячее положение, осторожно поднялся и, держась за бока, неуверенно проследовал в ванную. Став перед зеркалом, он чрезвычайно бережно поднял майку и тут же скривился. Бок был окрашен во все цвета радуги — желтый, розовато‑лиловый, ярко‑красный, розовый и даже черный.
Для того чтобы отрегулировать температуру воды, ему потребовалось пять минут, а обтереться досуха после душа — десять. Тело выше пояса почти полностью утратило подвижность — наклоны давались Ласситеру с большим трудом, а каждое резкое движение отзывалось острейшей болью. Одеться Джо сумел, проявив бесконечное терпение, а заказать кофе и круассаны — лишь хорошенько передохнув. Когда десять минут спустя принесли завтрак, Ласситер еще сражался со шнурками ботинок. «Надо будет купить мокасины», — подумал он.
Когда официант ушел, Джо включил телевизор. В поисках Си‑эн‑эн он переключался с одного канала на другой, и вдруг на экране мелькнуло лицо Тони Бепи.
Фотография относилась, судя по всему, ко времени окончания школы. Бепи самоуверенно улыбался, его волосы были коротко пострижены и тщательно причесаны. Он походил одновременно на эстрадного певца и мальчика из церковного хора. Интересно, почему парня показывают по ТВ? Ласситер попытался вслушаться в незнакомые слова, но ни черта не понял.
Через пару минут фотография Бепи исчезла, и на экране появился репортер. Он стоял на тротуаре у входа в большую церковь и с кем‑то беседовал, а орава детишек тянула шеи перед камерой и совала руки в объектив. Неподалеку на мостовой виднелась пара полицейских машин и карета «скорой помощи».
Репортер что‑то говорил, а камера остановилась на двух мрачных мужчинах в униформе. Они с трудом толкали вперед каталку, которая то и дело подпрыгивала или наклонялась на неровном, мощенном булыжником тротуаре, а иногда даже приподнимали ее.
Вслушиваясь изо всех сил, Ласситер разобрал несколько слов: «Санта‑Мария. Полиция. Бепистравезе». Затем появившийся на экране диктор улыбнулся и перешел к другому сюжету.
Ласситер переключал каналы, нажимая кнопку дистанционного управления, но не знал, что смотрит. Заплаканная женщина в черной шали на голове давала интервью, но он понятия не имел, кто это — жена Бепи или очередная беженка.
Наконец он выключил телевизор и позвонил Джуди Ривкин. В Вашингтоне было семь тридцать утра, но Ласситер решил, что ему наплевать, спит Джуди или бодрствует.
— Джо! Ты где?
— В Риме.
— Я собиралась тебе позвонить. Сделка с «Американ экспресс», похоже, набирает обороты.
— Боюсь, Тони Бепи мертв.
Телефон затих. Джуди на другом конце провода не могла произнести ни слова.
— Обстановка вдруг накалилась, и я только что видел его фотографию по телевизору. Не знаю, что они лопочут, но там были «скорая помощь», копы, носилки.
— Ты уверен?
— Нет, не уверен. Возможно, его в чем‑то подозревают. Я не знаю, где он, и... — В боку неожиданно вспыхнула боль, и Ласситер непроизвольно вдохнул широко открытым ртом.
— Джо, в чем дело?
— Да ничего... Вчера вечером побывал в нокауте.
— Ты?!
— Да, я, но это не важно. Самое главное сейчас — Бепи. Посмотри телеграммы — Рейтер, Ассошиэйтед Пресс, одним словом, все. Перешли факсом то, что найдешь.
— Где ты остановился?
Ласситер сообщил ей все номера и повесил трубку. Ожидая ответ, он взял телефонный справочник, нашел Ассошиэйтед Пресс и набрал нужный номер. В агентстве еще ничего не знали. Столь же бесполезными оказались переговоры с Би‑би‑си, Вестинхаус‑радио и отличными ребятами из ежедневника «Римский американец».
Через два часа раздался стук в дверь, и в номер скользнул конверт, внутри которого Ласситер нашел два листка — бланк «Ласситер ассошиэйтс» и еще одну небольшую страничку.
На бланке была единственная фраза:
«Информация Рейтер прилагается. Как ты там? Джуди».
"Копирайт 1966 Рейтер лимитед.
Информация библиотеки Рейтер.
23 декабря, 1995.
ОБЪЕМ: 136 слов.
ЗАГЛАВИЕ: ТРУП НА СТУПЕНЯХ ХРАМА.
МЕСТО: РИМ.
ОСНОВНОЙ ТЕКСТ: Тело частного детектива было обнаружено сегодня ранним утром у собора Санта‑Мария Маджоре, в нескольких кварталах от Колизея. По словам полиции, жертва, Антонио Бепистравезе (26 лет), перед смертью подвергался пыткам.
Тело лежало у подножия лестницы, ведущей на холм от задней двери базилики. Его обнаружила шестидесятилетняя Лючила Конти. Миссис Конти сообщила репортерам, что вначале приняла труп за одного из бездомных, давно облюбовавших в качестве своей базы расположенную неподалеку площадь Виктора Эммануила II. Она обошла лежащего стороной, опасаясь, что тот начнет клянчить у нее деньги. Однако, заметив, что человек лежит неподвижно, подошла поближе и увидела, что его голова заключена в пластиковый мешок.
Детективы из отдела расследования убийств заметили, что трагедия произошла в «неблагополучном районе», и выразили уверенность, что преступление будет раскрыто".

* * *

Ласситер трижды перечитал сообщение, надеясь, что он что‑то не понял, но результат оставался тем же. Бепи умер, и, более того, умер очень скверно. Мучительно. Неожиданно Ласситера осенило: надо связаться с Джанни Мазина. Если кто‑то и может сказать, что произошло, то это только Мазина. Схватив записную книжку, Ласситер нашел и поспешно набрал номер репортера.
— Слушаю?
— Это Джо Ласситер.
— Да?
— Мы встречались несколько дней назад.
— Ну конечно! — обрадовался Мазина. — Вы слышали о Бепи?
— Да, видел по телевизору.
— До сих пор не могу поверить, — с тяжким вздохом произнес журналист.
— Я позвонил, потому что... Не знаю. Бепи все еще работал для меня, когда это случилось. Может быть, «Умбра». Ведь его нашли рядом с церковью.
Мазина скептически хмыкнул:
— Об «Умбра Домини» постоянно ходят какие‑то слухи, но чтобы такое! Нет‑нет, не думаю. Церковь, у которой его нашли, очень интересная, но к «Умбра» отношения не имеет.
— Почему вы считаете ее интересной?
— Да потому... что она такая и есть! Ей шесть сотен лет, и посвящена она Пресвятой Деве. Утверждают, что ее построили после снегопада, чудесного снегопада... образовавшего на поверхности земли чертеж церкви! Поэтому каждый год в день рождения храма с колокольни разбрасывают лепестки цветов — белые лепестки, разумеется. Кроме того, в базилике хранятся реликвии — куски дерева от ясель, в которых лежал Спаситель. Пять обломков! Что вы на это скажете?
— И они подлинные?
— Откуда мне знать? Это же религия. Все самое что ни на есть подлинное! И в то же время ничего подлинного. Я знаю точно лишь то, что место, где расположена церковь, имеет самое что ни на есть отношение к реальной жизни.
— В сообщении Рейтер упоминается «неблагополучный район».
— Мы называем это место «Площадь шприцев и дерьма»! Даже шлюхи избегают тех мест. Там собираются наркоманы да психи.
— Какая разница, что это завшивленный район? В материале Рейтер говорится, что Бепи перед смертью мучили. Это происходило в другом месте. На ступенях церкви людей не пытают.
— Вы правы. Его там просто бросили. Я разговаривал с копами, но это не для публикации. О'кей? Так вот, они сказали, что Бепи привезли на ступени около пяти часов утра. Они не знают, где он находился до этого, но, судя по кровоподтекам на теле, только не на ступенях. И умер он скорее всего сутки назад и не в той позе, в которой его нашли. — Мазина замолк, а потом добавил: — Вы знаете, у него был ребенок.
— Да, он мне говорил.
Вновь повисла пауза.
— Вы знаете, как он умер? — нарушил молчание журналист.
— Нет, не знаю.
Мазина с шумом втянул в себя воздух и начал:
— Полиция не обнародовала эти сведения, но, одним словом, Бепи связали руки и ноги за спиной, и ту же веревку надели на шею с... не знаю слова... скользким узлом.
— Скользящим.
— Да‑да, скользящим. Чем сильнее он сопротивлялся, тем туже затягивался узел. Полиция говорит, что так продолжалось несколько часов. Когда Бепи начинал задыхаться, его освобождали. И так повторялось снова и снова. На горле множественные следы от веревки, на запястьях и на лодыжках. Это означало, что ему причиняли мучения, когда он был связан. Чтобы Бепи продолжал сопротивляться.
— Что вы хотите сказать?
Мазина вздохнул и продолжил:
— Они натягивали ему на голову полиэтиленовый пакет. В таком случае жертва старается задержать дыхание, но затем инстинкт берет верх, и она начинает дергаться! Веревка затягивалась, Бепи терял сознание, и они снимали мешок, ослабляя узлы. И так много раз. Затем они натянули ему пакет на голову и уже не сняли. Вот и все. Он умер.
Ласситер молчал. Да и что можно было сказать?
Мазина откашлялся и спросил:
— Как вы думаете, что они у него выпытывали?
— Информацию.
— Какую?
— Не знаю. Возможно, они действовали наугад, ждали, что получится. Может, хотели выяснить, что ему известно... или что известно мне. Не исключено, что кто‑то просто решил развлечься... Какие‑то психи.
— В психов я не верю, — сказал Мазина.
— Я тоже.
Долгую паузу на сей раз нарушил Ласситер:
— Итак...
— Счастливого Нового года?
— Да.
— Берегите себя.
— Вы тоже. Веселого Рождества.

Глава 21

Едва он повесил трубку, телефон заверещал, как звонок тревоги в помещении пожарной команды. Резкий затяжной звук повторялся снова и снова.
Ласситер с отвращением поднял трубку и ответил нейтральным голосом, к которому прибегал в моменты, когда секретарша устраивала себе перерыв, чтобы испить кофейку.
— Ласситер.
— Угадай, кто?!
— Джимми! — обрадовался Джо. — У меня здесь кое‑что...
Он хотел рассказать о Бепи и о своих приключениях в Неаполе, но Риордан ничего не слушал.
— Ни за что не догадаешься. Дело в тупике. Я не знаю, с какого конца подступиться, приезжаю хрен знает куда и... Знаешь что? Откапываю такое!
Ласситер молчал.
— Я тебя заинтриговал, не так ли? — кудахтал Риордан.
— Да, тебе это удалось.
— Когда сможешь приехать?
— Куда?
— В Прагу, естественно! Откуда, ты думаешь, я звоню?
— Джимми! События развиваются, я не...
— Всего час полета. Как на челноке!
По тону Риордана было ясно, что детектив не на шутку взволнован.
— Почему бы тебе просто не рассказать все по телефону?
— Потому что рядом со мной сидит человек, с которым тебе обязательно надо встретиться! Поэтому давай в самолет и лети сюда.
— Ты уверен, что...
— Это страшно важно.
Ласситер положил трубку на рычаг и задумался. Ему следовало остаться в Риме и сделать что‑нибудь для семьи Бепи, но что именно, он так и не смог придумать. Кроме того, он в любом случае вернется в Рим послезавтра. А может быть, даже раньше.
Пять часов спустя Ласситер уже стоял у отеля «Интерконтиненталь» и внимательно изучал архитектурное воплощение комиссарских представлений о прогрессе. Эрзац‑модернизм стеклянно‑бетонной коробки обещал клиентам обилие безвкусной абстрактной живописи, синтетических пятнистых ковров и европопсы. Возведенный в разгар «холодной войны» отель служил отлитым в стекло и бетон призывом коммунистической партии к проклятому Западу: «Мы шагаем в будущее, работая с вами бок о бок!» Но как часто бывает с архитектурными лозунгами, «Интерконтиненталь» по прошествии времени стал провозглашать нечто совсем иное. Сейчас он просто кричал: «Кому, к дьяволу, нужны такие вонючие сооружения?!»
Войдя в отель, Ласситер отыскал Риордана. Детектив сидел в баре в обществе худющего чеха в кожаном плаще. В своем лучшем парадном костюме и при галстуке Риордан выглядел полицейским на все сто процентов, в то время как его компаньон больше смахивал на безработного рок‑музыканта — страдающего туберкулезом гения с сальными волосами до плеч. На столе перед ними лежала пачка сигарет и стояли пустые бутылки «Пльзенского». Ласситер опустил дорожную сумку на пол и сел рядом с детективом.
— Надеюсь, пиво приличное.
Риордан, сделав здоровенный глоток, заорал:
— Э‑э‑эй, Джо! Скажи хелло Францу...
— Хелло, Франц.
— Джо Ласситер, Франц Яначек.
Они пожали друг другу руки. У чеха был крепкий захват, набрякшие веки, скверная кожа и низкий замогильный голос. В углу рта поблескивал золотой зуб.
— Приятно познакомиться, — произнес чех.
— Франц здесь... Кто ты, Франц? Министр внутренних дел?
— Пока нет, — ухмыльнулся Яначек.
Он вытащил из кармана визитную карточку и швырнул в лужицу пива. Ласситер с удивлением прочитал, что его новый друг — шеф уголовного отдела службы пражской полиции.
— Разве это не великая страна? — широко улыбаясь, воскликнул Риордан. — Мне здесь очень нравится. Давайте закажем еще по кругу.
Детектив замахал официанту столь энергично, словно всходил на корабль, отчаливающий от пирса, на котором рыдало безутешное семейство.
Бар заполняли люди средних лет в темных костюмах. Они стояли небольшими группами, обсуждая что‑то на полудюжине языков. Казалось, все присутствующие курят, и в зале стоял запах дешевого табака и дорогих напитков.
— Полный сбор! — кивнул в сторону коллег Риордан. — ФБР, Секретная служба, КГБ и даже эти вонючки из канадской конной полиции. Представляешь? Конная полиция, Скотланд‑Ярд! Жандармы... Никогда раньше не видел жандармов.
— Свиной рай, — заметил Яначек, закуривая сигарету.
— Франц у нас — хиппи, — расхохотался Риордан.
Подали пиво, и Ласситер отпил немного прямо из бутылки. Напиток оказался великолепным, но попал в рану на губе, и Ласситер поморщился. Яначек усмехнулся:
— Что с вами случилось?
— Упал, — пробурчал Ласситер.
— И серьезно ушибся? — с ухмылкой поинтересовался Риордан.
— Какой‑то парень вломился в мой номер.
— И что потом?
— Он сопротивлялся аресту.
— Ему удалось убежать? — спросил Яначек.
— Увы.
— Плохо, — глубокомысленно заметил Риордан. — Но что это мы все о тебе да о тебе? Ты, наверное, до смерти хочешь узнать, какого дьявола я тебя вызвал?
— Ты просто здорово набрался, — смеясь, предположил Ласситер.
— Если подходить к этому вопросу сугубо технически, то я заступил за точку кипения. Ну и что? Главное, что Франц и я выступаем по одной теме.
— По какой же? — поинтересовался Ласситер.
— Висяки.
— И что это за зверь?
— Нераскрытые преступления, — пояснил Яначек.
— Мы не можем раскрыть их, потому что нет улик, — добавил Риордан.
— Или хуже того — мотивы отсутствуют, — вставил Яначек.
— Это очень серьезная проблема, — сказал Риордан. — Что делать с висяком? Надеяться, что в один прекрасный день он сам собой разрешится?
— Понятия не имею, — ответил Ласситер. — Как поступаешь ты?
— Над этим‑то и работает наша секция, — пожимая плечами, ответил Риордан. — Приходится обращаться к истокам, допрашивать одних и тех же людей и надеяться на признание. Или использовать новые технологии вроде ДНК‑анализа. Но как правило, висяк остается висяком, и это страшно угнетает.
Ласситер потряс головой, как бы желая прочистить мозги, а Яначек ощерился в волчьей улыбке.
— Итак, — произнес Ласситер, — вы говорили о деле моей сестры и...
— Вообще‑то о деле твоей сестры мы не говорили, — перебил Риордан. — Это дело раскрыто. Нам остается только найти убийцу. — Он опустил голову и тихонько буркнул: — По новой.
— В таком случае почему я здесь? — спросил Ласситер. Риордан начал его раздражать.
— Я уже подошел к самой сути... Ну да ладно. Во время дискуссии кто‑то задал вопрос о серийных убийствах.
— Очень интересный вопрос, — вмешался Яначек. — В подобных случаях мы часто имеем труп, но не имеем очевидных мотивов.
— Верно. Серийный убийца убивает потому, что убивает, — пояснил Риордан. — Вот и все.
— Действует как бы из научных соображений. Чистый эксперимент, — добавил Яначек. — Думаю, большая часть висяков — серийные убийства.
— Одним словом, парень из аудитории — тот, что спросил, — потребовал привести пример. И Яначек... Давай, Франц, рассказывай.
Наклонившись вперед, чех начал:
— Случай, который я привел в качестве примера, произошел четыре месяца назад. В августе. Семья, живущая в прекрасном районе Праги. Преступление квалифицировалось как поджог и убийство. Два трупа.
— Теперь послушай, — вмешался Риордан, — жертвами оказались маленький мальчик двух — двух с половиной лет и его мать. Ночь, они спят, дом поджигают, и тот сгорает дотла.
— Преступник использовал особые горючие вещества, так что ничего не осталось, — сказал Яначек. — Немного костей и зубы. Мы заподозрили мужа, но...
— Ни другой женщины, ни другого мужчины, ни страховки, — добавил Риордан.
— Ни долгов, — закончил Яначек.
— Счастливое семейство, — сказал Риордан.
— А где же был муж? — полюбопытствовал Ласситер.
— На игре «Спарты» в соседнем городе, — ответил Яначек, двигая ладонью так, будто стирал со стола невидимое, пятно.
Риордан тяжело откинулся на спинку стула.
— Звучит знакомо, не так ли?
— Да, — ответил Ласситер. — И когда, вы говорите, это произошло?
— Первого сентября. Ласситер попытался припомнить даты в паспорте Гримальди.
— Я проверял, — заметил Риордан. — Он въехал в Чехию накануне.
Некоторое время все трое молча пили пиво, наконец Ласситер поднял голову и сказал:
— Это может быть простым совпадением.
— Бесспорно, — согласно кивнул Риордан.
— Вдруг это тот редкий случай, когда...
— И вы в это верите? — поинтересовался Яначек.
— Нет, — ответил Ласситер.
Яначек удовлетворенно кивнул. После непродолжительного молчания Ласситер спросил:
— Нельзя ли устроить так, чтобы я поговорил с мужем?
— С Иржи Рейнером? Но он не говорит по‑английски, — усмехнулся Яначек.
— С вашей помощью, естественно.
Яначек немного подумал:
— С какой целью?
— Ну для начала... Я хотел бы узнать, была ли какая‑то связь между его женой и Кэти или между детьми. Одним словом, попробовал бы найти точки соприкосновения.
— Где?
— Пока не знаю.
— Все это проблематично, — пожал плечами Яначек. — Иржи еще... не обрел душевного равновесия. Доктора пичкают его лекарствами — седативами. Медики опасаются попытки самоубийства. И не без основания. — Светлые глаза чеха уставились на Ласситера. — Многие на его месте не захотели бы жить. Он потерял все: жену, ребенка, дом. — Яначек развел руками.
— Что же, — ответил Ласситер, — я просто подумал... Яначек вздохнул и покачал головой:
— Кроме того, Иржи... — Чех несколько раз сжал и разжал кулаки, как бы пытаясь поймать нужное слово. — ...Иржи не очень коммуникабелен. Чаще всего он вообще молчит.
Ласситер кивнул.
— Тем не менее... — Яначек с трудом выдавливал слова, — ...поскольку дела почти идентичны... не исключено, что мы сможем помочь друг другу. Я хотел бы получить копию паспорта итальянца.
Ласситер с Риорданом обменялись взглядами, и Ласситер сказал:
— Уверен, что детектив сможет это устроить.
— И фото.
— Никаких проблем, — подтвердил Риордан.
Яначек допил пиво и, вставая, произнес:
— О'кей. Я спрошу самого Иржи и доктора. А вдруг... — Он пожал плечами и протянул руку.
Ласситер и детектив пожали ее одновременно.
— Благодарю, — сказал Ласситер.
Чех мрачно кивнул и направился к выходу, но тут же вернулся и проговорил:
— Знаете, довольно странно, когда идентичные дела кочуют из страны в страну... Это случается крайне редко. Но чтобы с континента на континент... Я не слышал о преступлениях такого рода, если не считать терроризма. А мы уверены, что здесь не терроризм.
— Мы действительно уверены? — спросил Риордан.
— Конечно.
— Почему?
— Да потому, — вмешался Ласситер, — что не было никаких публичных заявлений, и политика в деле не замешана.
Яначек кивнул и повернулся к Риордану:
— Мне надо бежать. Когда вернетесь в Штаты, спросите у своего ФБР, известны ли им преступления вроде нашего.
— Обязательно, — ответил Риордан. — Я позвоню в свое ФБР и узнаю, что там у них имеется.
На следующий день конференция закрывалась, и детективы были заняты до обеда. Утром состоялся деловой завтрак, затем работали секции, после чего планировалось подвести итоги. На вечер намечался общий банкет.
В девять часов утра позвонил Яначек и сообщил, что пытается организовать встречу с Рейнером, добавив, что отыщет окно в своем расписании и найдет способ сообщить обо этом Ласситеру.
В результате Ласситеру предстояло найти занятие на весь день. Вообще‑то он хотел многое сделать, но прежде всего следовало пробежаться по улочкам старого города. Сказать, что ребра болели, означало не сказать ничего, тем не менее Ласситер мог бы преодолеть несколько миль, если двигаться неторопливо и равномерно. Задача состояла в том, чтобы ни на кого не наткнуться и не потерять дыхания. А самое главное — не делать глубоких вдохов.
Огибая «Интерконтиненталь», Ласситер почувствовал, насколько грязен холодный воздух. Во рту даже появился металлический привкус, сдобренный запахом дыма. Коммунистическое наследие с его упором на тяжелую промышленность в сочетании с месторасположением города в речной долине создавали все предпосылки для загрязнения атмосферы, особенно в зимнее время. Тем не менее сердце города было очень древним и чрезвычайно красивым. Центру Праги удалось избежать разрушений во время последней войны и поветрия модернизации, оставивших шрамы на большинстве европейских столиц. Когда Ласситер оказался на знаменитом Карловом мосту, начался снег. Джо трусил от одной статуи к другой — мимо строя изъеденных временем святых, взирающих с парапета на спешащих внизу прохожих. Редкие уличные продавцы открыток, фотографий, елочных украшений и сувениров топтались около угольных жаровень. С реки тянуло холодом. На углах укутавшиеся потеплее женщины торговали живыми карпами. О рождественских обычаях этой страны Ласситера предупредил Риордан, оказавшийся слишком близко от выбирающего рыбину покупателя. Карпа, зацепив крюком, вытащили из пластмассовой ванны, бросили на доску и обезглавили ударом секача, обрызгав потрохами выходные брюки детектива.
Когда Ласситер, пробежав пару миль, повернул назад, торговцы с моста уже ушли. Ветер стих, и снег понемногу скапливался на простертых руках, обнаженных ступнях и незрячих глазах почерневших статуй. Очень скоро на тротуаре образовалось полужидкое месиво, и Ласситер, опасаясь упасть, прошагал два последних квартала перед отелем, внимательно глядя под ноги. Он дышал часто и неглубоко, но бока все еще болели.

* * *

На стойке в регистратуре его ожидало известие от Яначека — встреча с Рейнером должна состояться сегодня вечером.
Приняв душ, Ласситер извлек из дорожной сумки адаптер, включил портативный компьютер и подсоединился к телефонной линии. Он хотел поискать статьи о поджогах и убийствах, сходных с делами Кэти, Брэндона, жены и сына Иржи Рейнера. Джо набрал международный номер «Американ телеграф энд телефон» и вошел в систему «Нексис/Лексис». Конечно, можно было поручить все это какому‑нибудь агенту, но он считал поиск процессом творческим, особенно когда приходилось искать нечто, не имеющее названия.
«Нексис» представляла мощную базу данных, содержащую материалы сотен газет и журналов, а также других изданий и сообщений телеграфных агентств. Не являясь достаточно полной, она тем не менее имела множество надежных источников. Поиск осуществлялся быстро, и, точно определив все термины, можно было получить информацию по любой теме — например, сообщения Рейтер о положении в Софии в 1980 году, статья об итогах изучения серотонина, опубликованная в «Журнале эндокринологии», или заметка о вервольфах, появившаяся в последнем номере «Призраков и духов».
Поиск велся в обычном режиме с использованием знаков «и/или» в сочетании с ключевыми словами. Ласситер ненадолго задумался и напечатал: «Поджог и ребенок, убийство».
Экран компьютера несколько секунд спокойно светился, а затем на нем возникло сообщение о том, что найдено более тысячи упоминаний, и поиск прекратился. Ласситер подумал и сузил границы поиска, введя: «1995 год».
Система сообщила о 214 случаях упоминания, большая часть которых не относилась к делу. В основном это были компиляции материалов о поджогах, не имевших прямого отношения к детям или к убийствам. Убийства происходили позже. Ласситер решил изменить направление поиска и напечатал: «Кэтлин Ласситер и поджог, 1995 год».
Выяснилось, что на эту тему имеется девятнадцать статей в разных номерах «Вашингтон пост» и «Вашингтон таймс», в «Фэрфакс джорнал» и телеграммах Ассошиэйтед Пресс. Все материалы можно было разделить на две группы: одну составляли восемь статей, появившихся сразу после убийства, вторую — все остальные, которые посвящались разграблению могилы, бегству Джона Доу и убийству полицейского. После этого — полное молчание.
Поиск и просмотр статей подействовали на Ласситера угнетающе. Во‑первых, он снова окунулся в тот ужас, который испытал, узнав о смерти Кэти; и во‑вторых, сеть «Нексис» оказалась несовершенной. Построить запрос так, чтобы получить все материалы о гибели сестры и других подобных случаях, было довольно трудно. Существовала дюжина синонимов таких терминов, как «ребенок», «поджог» и «убийство». Если перечислять их все, компьютер выдаст абоненту тысячи и тысячи статей.
Ласситера обескуражило, что интерес прессы к страшному преступлению оказался поверхностным и коротким. Ни в одной статье не упоминалось, что жестокость убийцы была сознательной, нигде не рассматривались причины и следствия сожжения тела Брэндона, никто даже не выдвинул предположения, что у Доу могли быть сообщники. О событиях сообщалось, но они не анализировались.
Ласситер подумал, что такая подача информации — обычное дело для всех крупных городов, где сенсация о двойном убийстве на следующий день вытесняется сообщением о воскресной перестрелке на дороге. Гибель Кэти и Брэндона была ужасной, но сообщения о ней скоро прекратились.
Он набрал на клавиатуре: «Рейнер и поджог, Прага», но ответа не получил. Ласситер впал в отчаяние и вернулся к первоначальному методу поиска, обрубив все лишнее и оставив только ключевые слова для каждого относящегося к делу материала. В итоге у него осталась единственная заметка из небольшой ежедневной газеты, выходящей в Брессингхэме, в Британской Колумбии, в сотне миль к северу от Ванкувера. В статейке рассказывалось, как Брайан и Марион Керр погибли вместе со своим трехлетним сыном в пожаре, происхождение которого, по словам полиции, «вызывало серьезные подозрения».
Хотя погибли не только женщина и ребенок, как в случаях с Кэти и Рейнерами, Ласситер предпринял новую попытку, напечатав: «Керр и Брессингхэм, пожар или поджог».
Поскольку событие произошло в небольшом городке, оно могло стать настоящей сенсацией. Так и получилось. Компьютер выдал восемь статей, посвященных этой трагедии. Через два дня после первой информации о пожаре сообщалось, что полиция подтверждает факт поджога. Пламя вспыхнуло в трех разных местах, и лабораторный анализ подтвердил, что поджигатели применили особо горючие материалы. По показаниям свидетелей, незадолго до появления огня из дома выбежал человек.
Ласситер подумал, что все три погибших ребенка — мальчики. Сначала Брэндон, затем сын Рейнера и теперь ребенок Керров.
И все же последний случай не вписывался в общую картину. В паспорте Гримальди не было канадской визы. Более того, во время пожара — 14 ноября — Гримальди все еще находился в больнице. Это произошло всего через несколько дней после похорон Кэти и Брэндона. Ласситер со стоном закрыл компьютер и набрал номер «Ласситер ассошиэйтс» в Вашингтоне, чтобы поговорить с Джуди.
— Эй! Ты где?
— В Праге.
— Дай мне твой номер, ведь мы же договорились созваниваться!
Он назвал номер.
— Что нового о Бепи?
Помолчав мгновение, Ласситер ответил:
— Ничего.
— Может быть, это имеет какое‑то отношение к тебе? — произнесла Джуди. — Хотя не исключено, что я ошибаюсь.
— Это на все сто процентов имеет отношение... к делу. Вне всяких сомнений. Все от начала до конца.
— В таком случае — «Руки вверх!». Выметайся оттуда как можно скорее.
— Я вовсе не там, а в Праге. В любом случае возвращаться пока не время.
— Это почему же?
— Потому что у меня здесь дела, и кроме того, я хочу попросить тебя о двух одолжениях. Для начала следует позаботиться о семье Бепи. Надо обеспечить ей постоянный доход — достаточный для ребенка и того, кто его опекает. Ты понимаешь, что я имею в виду? Так, чтобы они не бедствовали.
— На какой срок?
— Столько, сколько необходимо.
— Но это же куча денег.
— Джуди, у меня огромная куча денег. Больше чем надо.
— Сделаю. Что еще?
— "Американ экспресс".
— Что с ним?
— Я хочу, чтобы ты рассказала.
— Ты намерен играть какую‑нибудь роль после продажи?
— Нет.
— У них другие планы.
— Плевать на их планы.
— В таком случае они готовы сразу выложить двенадцать с половиной плюс опционы, способные принести еще три миллиона. Опционные суммы ты не должен трогать пять лет и, кроме того, подписать обязательство не вступать с ними в конкуренцию.
— Никаких проблем.
Итак, они не хотят, чтобы он открывал новое дело.
— Парень, который ведет переговоры, говорит, что если ты останешься в совете директоров, они предложат тебе гораздо больше.
— Они и так предложат гораздо больше. Скажи им, что опционы меня не интересуют. Мне нужны деньги.
— Поняла.
— Идея в том, чтобы полностью выкупиться. Я хочу быть...
— ...свободным. Ясно. О'кей, я сообщу.
После этого Ласситер позвонил Рою Данволду — главе лондонского отделения своей фирмы. Рой происходил из рабочей семьи и вырос в Дерри или Лондондерри, но в любом случае в тяжелой обстановке. Он отсидел два года в тюрьме за серию автомобильных краж, начавшихся с прогулок на ворованных машинах и закончившихся столкновением краденого «порше» с катафалком на похоронах активиста ИРА.
После трех месяцев пребывания в больнице и значительно большего срока в заведении для юных правонарушителей Роя отпустили и передали на воспитание тетушке в Лондон. Прозорливая дама, содержавшая пансионат с завтраком в Килбурне, заявила, что кража машин в лучшем случае может быть лишь побочным занятием и племяннику нужна настоящая профессия.
И Рой принялся приобретать профессию, поступив сначала в вечернюю школу, а затем в одно из лучших политехнических училищ, окончив которое он получил работу контролера информационных систем в английском аналоге Агентства национальной безопасности США. Проработав два года в штаб‑квартире организации, Рой отправился на станцию слежения за спутниками в горы Тродос на Кипре. После пяти лет пребывания на задворках эгейской культуры он, насытившись службой и ночными дежурствами на всю оставшуюся жизнь, вернулся в Англию. «Мне так не хватало дождей», — не уставал повторять он приятелям. В итоге Ласситер переманил его из «Кролл ассошиэйтс», предложив ту же зарплату плюс автомобиль по выбору. Рой выбрал «порше».
На соединение с Лондоном потребовалось несколько минут, и, услышав голос Роя, Джо сразу же приступил к делу:
— Не знаю, насколько ты в курсе, но сейчас я работаю по личному делу.
— Твоя сестра...
— И племянник.
— Слышал.
— Меня интересуют подобные преступления: поджоги с убийством детей. Аналогичный случай произошел в Праге и третий — в Канаде.
— А ты уверен, что они между собой как‑то связаны?
— Нет, — ответил Ласситер и после короткой паузы добавил: — Но исключать этого нельзя. И я подумал, ты мог бы... отыскать и другие случаи.
— Где?
— Где угодно. Начни с Европы.
— С Англии.
— О'кей, начинай с Англии.
Данволд некоторое время молчал, а затем бросил:
— Проблема.
— Какая?
— В большинстве случаев поджогов не обнаруживают. Я хочу сказать, что бывают короткие замыкания, неисправные печи и так далее. Стоит ли изучать все пожары, в которых погибли дети?
— Да.
— Но это гигантский труд.
— Знаю.
— Каковы временные рамки?
— Все после первого августа.
— Хорошо.
— Если хочешь, свяжись с Интерполом.
— Я понял. Но мы сделаем кое‑что получше. У нас есть отличные базы данных, с которыми можно поиграть. Страховые компании нам помогут. Во всяком случае, так было прежде. Я навешу Ллойдз.
— Как насчет полиции?
— Разумеется. Я свяжусь с Европолом, полицией и Скотланд‑Ярдом — одним словом, со всеми.
— Подожди секунду. У меня возникла одна идея. — Ласситер взял копии страниц паспорта Гримальди и просмотрел отметки о въездах за интересующий его период. — Проверь заодно и Сан‑Паулу.
— В Бразилии?
— Да. Между тринадцатым и восемнадцатым сентября прошлого года. Сообщи, если что узнаешь.
— Договорились. Письменный отчет нужен?
— Нет, только информация. Джуди знает, где меня искать.
— Бюджет?
— Пусть это тебя не волнует. Делай все, что потребуется.
— Отлично! — Ласситер хотел уже положить трубку, когда Данволд сказал: — Минуточку, Джо! Ты все еще там?
— Да.
— Меня посетила мыслишка.
— Слушаю.
— Дело наверняка затянется. Скоро Рождество. Я‑то буду работать, но...
— Сделай, что сможешь.
— Хорошо. Привет! Счастливого Рождества! Я с тобой свяжусь.

* * *

Ласситер встретился с Яначеком и Риорданом в вестибюле отеля в семь тридцать, а в восемь пятнадцать после сумасшедшей гонки сквозь снежный буран они уже стояли у лифта расположенной в пригороде клиники Панкова. Врач в белом халате провел их к Рейнеру.
В палате стояла удушливая жара, но пациент с головой закутался в одеяло. Он был страшно истощен, и его глаза на иссохшем лице казались огромными.
— Он отказывается от еды, — прошептал Яначек, приглаживая ладонью длинные волосы.
Доктор что‑то шепнул чешскому детективу и, повернувшись к Ласситеру, молча показал палец, призывая быть кратким. Затем медик удалился.
Рейнер лег на кровать, не отрывая глаз от Ласситера.
— Итак, — начал Яначек, оборачиваясь к американцу, — я буду переводить. Что вы хотите сказать пану... простите, мистеру Рейнеру?
— Я хочу сказать, что седьмого ноября были убиты моя сестра Кэти и ее малолетний сын Брэндон. Им перерезали горло, а дом подожгли. — Набрав полную грудь воздуха, Ласситер продолжил: — Что‑то, видимо, пошло не так, и из окна дома выбросился человек в горящей одежде.
Яначек закончил перевод и, обернувшись к Ласситеру, кивнул.
— Этот человек получил сильные ожоги, но выжил. Когда полиция стала его допрашивать, он отказался отвечать, и никто не смог установить мотивы преступления. — Ласситер покачал головой и повторил: — Никто.
Пока Яначек переводил, Ласситер внимательно смотрел на Рейнера, по ввалившимся щекам которого катились мутные слезы. Наконец, когда детектив замолчал, Рейнер заговорил. Его голос дрожал от эмоционального напряжения, а глаза были влажными, как у Лабрадора.
— Он спрашивает, — перевел Яначек, — умерли ли ваша сестра и племянник до пожара? И не оказывали ли они сопротивления?
Ласситер понял, почему Рейнер задает именно эти вопросы, и ответил:
— Верно. Они погибли не от пожара. Их закололи ножом.
Ласситер решил не упоминать о многочисленных ранах в груди Кэти и порезах на ее руках.
Рейнер сел на постели и принялся раскачиваться взад и вперед с закрытыми глазами. Когда он открыл глаза и заговорил, на его лице появилось выражение огромного облегчения. Ласситер понял, что все это время больного преследовали образы его жены и ребенка, захваченных пожаром, кашляющих в дыму и корчащихся в пламени. Теперь у Рейнера появилась возможность представить несколько иную картину. Он что‑то сказал Яначеку, и детектив перевел:
— Он спрашивает, кто был тот человек?
— Итальянец по фамилии Гримальди. Скажите ему, что у этого типа очень плохое прошлое. Наемник. Платный убийца.
Яначек перевел, и Ласситер заметил, как напряглось лицо Рейнера после упоминания имени Гримальди. Чех прикусил нижнюю губу, в его глазах мелькнуло изумление. После непродолжительной паузы он печально покачал головой.
Ласситер ткнул себя большим пальцем в грудь, а затем, разведя руки и тряся головой, попытался скопировать недоуменную гримасу, появившуюся на лице Рейнера. Чех не сводил с него взгляда.
— Судя по отметкам в паспорте, во время убийства вашей жены и сына Гримальди был в Праге.
— Я это ему уже говорил, — раздраженно бросил Яначек.
— Скажите еще раз.
Рейнер опять грустно покачал головой и постучал себя пальцем по лбу, как бы показывая, что у него нет ответа.
Они продолжали в том же духе еще несколько минут. Ласситер задавал вопросы, Яначек переводил. Были ли знакомы между собой женщины? Была ли Ханна Рейнер когда‑нибудь в США? Ласситер попросил Риордана показать чеху фотографии Гримальди, Кэти и Брэндона, но бедняга в ответ лишь печально качал головой и повторял: «Ne Ne Nevim Nevim». Эти слова в переводе не нуждались. Рейнер извлек из‑под подушки небольшую фотографию жены с сыном на руках. Фотография была вставлена в серебряную рамку в форме сердца. Ласситер взглянул на снимок и отрицательно покачал головой. В конце концов появился доктор и, застав посетителей в палате, выразил неудовольствие. Неожиданно Рейнер заговорил, и оказалось, что он просит телефон и адрес Ласситера. Тот вручил ему свою визитку. Доктор начал выпроваживать посетителей, но Ласситер приблизился к больничной койке и, взяв Рейнера за руку, произнес по‑английски, глядя ему в глаза:
— Обещаю: я все узнаю.
Рейнер сжал ладонь американца и что‑то взволнованно прошептал.
— Он благодарит вас, — перевел Яначек.
— Да‑да. Я уже догадался.
Уходя, Ласситер оглянулся, и его обжег взгляд Рейнера. Доктор уже готовился сделать больному инъекцию, но американцу пришла в голову еще одна мысль, и, решительно обращаясь к Яначеку, он сказал:
— Еще один вопрос.
Детектив отрицательно покачал головой, но Джо увидел, как Иржи Рейнер оттолкнул руку врача на удивление резким движением.
— Prosim, — произнес он, указывая на Ласситера.
— Спросите его, ездила ли его жена когда‑нибудь в Италию?
Кэти бывала в Италии несколько раз, и Ласситер начал подумывать, не встречалась ли она там с Гримальди и не встречалась ли с ним Ханна Рейнер. Яначек перевел, и здесь произошло нечто странное.
Рейнер отвернулся.
Может быть, Ласситер неправильно понял, но ему показалось, что чех смущен. Низко опустив голову, Иржи что‑то пробормотал Яначеку и посмотрел в сторону.
— Он говорит, что жена была там однажды, — перевел Яначек. — Во время отпуска. А теперь нам надо идти.
Ласситер кивнул и сделал прощальный жест. Человек на больничной койке продолжал рассматривать одеяло.
— До свидания, — пробормотал себе под нос Ласситер. — До свидания.

Глава 22

Утром Ласситер повез Риордана в аэропорт через забитые машинами узкие улицы Праги. Детектив пребывал в нетипичном молчаливом и подавленном настроении.
— Я хотел поговорить с тобой, — начал Ласситер, — на тему о...
— Не кричи.
— Я не кричу, детектив. Я говорю нормально.
Риордан застонал, когда Ласситер, выехав на шоссе, включил другую передачу и перестроился в скоростной ряд. Через некоторое время появился знак, указывающий поворот к аэропорту, и Ласситер резко бросил автомобиль сразу на три полосы вправо.
— Умоляю, — заныл Риордан. — Не надо.
— Расплата за грехи, — ответил Ласситер без тени сочувствия. — Сколько же ты вчера выпил?
Риордан помолчал, как бы производя подсчет, а затем спросил:
— О какой выпивке ты говоришь? Окружающий их городской ландшафт претерпел серьезные изменения. На смену камню пришли бетон и стекло, даже окна стали казаться подслеповатыми и безликими.
Риордан глубоко вздохнул и издал хрип, как будто получил удар в грудь, затем прокашлялся и уселся прямее.
— О'кей, — наконец произнес он, — и о чем же ты хочешь поговорить?
— Об Италии, — покосившись на детектива, ответил Ласситер.
— Из итальянского в баре нашелся только «Кампари». Ну что там насчет Италии?
Ласситер вздохнул, не зная, с чего начать. Может быть, с Бепи?
— Один из моих агентов, парень, который помогал мне в Риме, убит пару дней назад.
Риордан поморщился.
— Ты уверен, что это связано с твоим делом?
— Я не могу этого доказать, но уверен. Накануне я вернулся в отель и застал в моем номере парня — о‑о‑очень большого.
— Из‑за которого ты «упал»?
— Да. Он меня убил бы, не появись в коридоре горничная.
— Боже мой... Но что же ему понадобилось?
— Не знаю. Когда я вошел, он сидел за моим столом. Компьютер работал, и амбал пялился на экран.
Теперь они ехали по широкой дороге, поворачивающей на восток. В лобовое стекло ударило солнце, и Риордан, скривившись, стал похож на забывшего лечь в гроб князя Влада, известного в цивилизованном мире как Дракула.
— Ну и дерьмовый же у тебя видок, — усмехнулся Ласситер.
Детектив бросил на него красноречивый взгляд и заговорил ровно, безо всякого выражения, что указывало на весьма серьезный похмельный синдром.
— А что я мог сделать? Банкет есть банкет. Все поднимали тост за здоровье присутствующих. Одна страна за другой. А напитки... — Выдержав паузу, он добавил: — Помню, была там сливовица...
— По‑моему, ты уже староват для таких упражнений. Разве нет?
Риордан ответил печальным взглядом и спросил:
— А почему тот парень решил, что тебе что‑то известно?
— Мы слишком шумели.
— Мы?
— Я и парень, которого убили. Бепи. Мы ходили по старому адресу Гримальди, толковали с его сестрой...
— Что‑нибудь узнали?
— Несколько лет назад этот тип принял другую веру.
— Ни хрена себе! И из какой же, с позволения сказать, веры он пришел к истине?
— Он был агентом в полувоенной организации.
— Вот как?
— Да. Гримальди убивал людей.
— И как ты это узнал?
— У меня есть друг, работающий в правительственном учреждении. Он показал мне досье.
— Вот теперь мы толкуем по делу! Когда я увижу это досье?
— Никогда.
— Почему?
— Я его сжег.
Риордан застонал то ли от разочарования, то ли от боли, а возможно, от того и другого одновременно. Он хотел что‑то сказать, но передумал. После довольно долгого молчания детектив спросил:
— А к какой же вере он обратился?
— К «Умбра Домини». Гримальди передал все свое состояние религиозной организации, именуемой «Умбра Домини».
— "Под сенью Господней", — произнес Риордан.
— Ты знаешь латынь? — изумился Ласситер.
— Нет. Это сестра Мария‑Маргарита знала латынь. Я просто запомнил несколько слов.
— Но самое странное, что... Знаешь, от кого Гримальди получил чек? Деньги пришли от «Умбра Домини».
— Надо же, — фыркнул Риордан. — Интересно, как тебе это удалось?
— Еще один друг, — пожал плечами Ласситер. — Очень серьезная личная услуга.
Детектив принялся ритмично постукивать ногой по полу. Движение замедлялось и наконец полностью прекратилось.
— Постой... Телеграфный перевод. Сведениями о нем мы ни с кем не делились.
— Мы почти приехали, — сказал Ласситер. — Я с самого начала знал, что это твоих рук дело!
Пока автомобиль подъезжал к аэровокзалу, Ласситер успел рассказать Риордану о своем путешествии в Неаполь и о бутылочке для святой воды, выпавшей из кармана отца делла Торре.
— Точно такая же, как у Гримальди, — пояснил он.
— Ну и в чем смысл? — спросил детектив. — Неужели ты думаешь, что эта религиозная группа «Умбра», или как ее там, заплатила Гримальди, чтобы он убил твою сестру?
— И моего племянника.
— Да брось ты!
— И семью Иржи Рейнера. Не исключено, что и других тоже.
— Ты что, рехнулся? — Риордан с шумом выдохнул воздух и открыл свой портфель, пробормотав: — Пожалуй, стоит записать это дерьмо.
— Не беспокойся. Я подготовил для тебя подборку материалов. Как только поставлю машину, встретимся в здании вокзала. Я угощу тебя кофе.
— Найдешь меня в баре.
Через пятнадцать минут Риордан выглядел и чувствовал себя значительно лучше.
— Что, по‑твоему, больше на меня повлияло? — спросил он. — Томатный сок или водка?
— Думаю, водка, — ответил Ласситер, перебрасывая через стол небольшой пакет.
Риордан, нацепив очки, принялся листать брошюры, изданные «Умбра Домини», и статьи о ней. По внутреннему радио очень громко что‑то объявили на нескольких языках.
— О'кей, — произнес Риордан. — Благодарю за помощь. Теперь мне остается приехать домой и доложить начальству, что во всем виноваты католики. Ты хоть представляешь, чем это может закончиться?
— Речь не о католиках, — ответил Ласситер. — Мы говорим об организации, у которой, кстати, имеется реколлекционный дом рядом с Вашингтоном, около Фредерика. Возможно, ты им заинтересуешься.
— Видимо, придется, — мрачно ответил детектив. — Но вопрос надо будет провентилировать с федералами. После того как Гримальди захватил медсестру, ко мне приставили няньку из ФБР. — Риордан взглянул на Ласситера, и взгляд этот был напряженным, как у безумца. — Его зовут Дерек Уотсон. Мы делаем все, что можем, и я хочу, чтобы ты это знал. Делаем все, что можем! — Риордан закрыл глаза и повторил: — Дерек... Я подключу Дерека, как только вернусь.
— Отлично, действуй через Дерека. Подключай его.
— Ты считаешь, что они работают лучше меня?
Ласситер в ответ лишь пожал плечами.
— Но ты действительно считаешь, что они лучше?
— Да будет тебе... — проговорил Ласситер и, выпив кофе, сменил тему: — Я хочу тебя кое о чем спросить.
— О чем? — поинтересовался Риордан, помешивая веточкой сельдерея «Кровавую Мэри».
— Мы говорили о медсестре. Джульетте. Как получилось, что у нее в кармане лежали ключи от автомобиля? Для Гримальди это была такая удача. Ты спрашивал у нее об этом?
Немного подумав, Риордан ответил:
— Нет. По правде говоря, не спрашивал. Я помню, что обещал, но она была в шоке, когда мы ее нашли, а затем на борт поднялся Дерек и вроде как принял командование на себя. — Он пожал плечами. — Правда, я сказал Дереку про ключи, потому что помнил о твоей просьбе.
— И что?
— Не знаю. Думаю, он мысленно послал меня к черту. А вслух заявил, что всегда носит ключи в кармане, и здесь, по‑видимому, тот же случай. Так что мне неизвестно, спрашивал он ее или нет.
Детектив задумчиво поболтал лед в опустевшем стакане и жестом попросил официанта повторить.
— Не смог бы ты все же этим заняться? — мрачно спросил Ласситер.
Риордан подвинул поближе пакет с материалами об «Умбра Домини» и начертал на нем: «Джульетта — ключи».
— Кстати, где она живет? — полюбопытствовал Ласситер. Рядом с больницей?
— Нет. Машина зарегистрирована в Мэриленде. Ее нашли черт‑те где от этого места. Хагерстаун... — Пауза. — Эммитсбург.
Их взгляды скрестились.
— К северу от Фредерика, — бросил Ласситер.
— Именно так. Помню, она сказала, что ищет жилье поближе к больнице, потому что сейчас тратит уйму времени на дорогу. Правда, делала она это недолго.
— Почему?
— Потому что она была новенькой. Только начала работать. Всего за пару недель до этого случая.
— Ты хочешь сказать, что она начала работать уже после того, как Гримальди был помещен в лечебницу?
Риордан потер налитые кровью глаза.
— Да. Перевелась откуда‑то, не помню точно. Одним словом, ей не повезло. Две недели на новом месте и попасть в такую передрягу! Все еще лечится.
— Она не вернулась на службу?
— Слишком напугана.
— Джимми!
— Знаю, знаю, что ты хочешь сказать, — поднимая руки, умоляюще произнес Риордан. — Она работает две недели, в ее кармане весьма удачно оказываются ключи от машины.
— И случайно живет в городе, где расположен дом «Умбра Домини».
— Ты прав, — со вздохом сказал Риордан. — Я ее проверю. Хорошо? Только не очень надейся. — Опустошив стакан, детектив спросил: — Ты возвращаешься на Рождество в Штаты?
— Нет.
— Почему?
— Не хочу тебя огорчать, но какой смысл в моем возвращении? Там у меня никого не осталось. Все семейство вымерло.
— В таком случае куда ты отправишься?
— Пока не знаю, наверное, в Рим.
— Рим! Дался тебе этот Рим! Твоего партнера там недавно прикончили! У тебя неуемная жажда смерти?
— Ты прав, Бепи задушили, но жажды смерти у меня нет. В Риме я буду в большей безопасности, чем в другом месте. Если на меня начнется охота, прежде всего поиски будут вестись в Штатах. Я бы, во всяком случае, вначале проверил там.
Риордан собрался что‑то сказать, но, прежде чем он открыл рот, громкоговоритель проревел номер его рейса. Аэропорт был маленький, и, до того как объявление повторили, Ласситер успел расплатиться по счету и догнать детектива, стоявшего в очереди к контрольному пункту.
— Что же касается твоего друга, — сказал Риордан, — этого парня в Риме...
— Бепи?
— Именно. Я скажу только одно: жмуриков становится все больше.
Сотрудник службы безопасности взглянул на его документы, проштемпелевал паспорт и с утомленной улыбкой вернул все бумаги владельцу. Впереди какой‑то плешивый мужчина торопливо опустошал карманы, а блондинка в униформе терпеливо ожидала возможности ощупать его как следует.
— Твоя сестра и племянник — это двое, Двейн — третий. А если Бепи пришили из‑за тебя, то он — четвертый. И это — без дамы в Праге и ее сына. А с ними так все шесть.
Риордан помрачнел и поднял голову, как собака, прислушивающаяся к отдаленному выстрелу. Он хотел сказать что‑то еще, но сотрудник службы безопасности жестом попросил его поторопиться. Плешивый уже миновал контроль, и Риордан задерживал остальных пассажиров. Детектив бросил свой портфель на движущуюся ленту, поднял руки и шагнул вперед. К неудовольствию стоящих в очереди людей, он задержался в воротах детектора металла и, обернувшись, громко произнес:
— Не забывай нас. Звони. А парня, стоящего за этим делом, я имею в виду Гримальди, следовало бы заклеймить тремя шестерками. Он — дьявол во плоти.

Глава 23

Наступило и прошло Рождество, но за это время ничего не случилось. В Италии по сравнению со Штатами Рождество праздновали по‑домашнему. Здесь не было подарочного азарта, обязательных за океаном вечеринок, сумасшедшего покупательского ажиотажа и несколько натужного веселья. Жизнь в Риме казалась тихой и даже немного патриархальной. Один день плавно переходил в другой, и наконец подкрался новогодний вечер.
Для Ласситера эти дни прошли довольно бестолково. Сняв апартаменты в небольшом отеле к северу от парка Боргезе, он отправился в стоматологическую лечебницу на улице Королевы Елены, где осевший в Италии бритт удалил ему остатки утраченного в Неаполе зуба. Двумя днями позже в Международном госпитале Сальватора Мунди Джо сделали рентгенограмму, из которой он понял, что его лишь помяли, но не покалечили — ребра были не сломаны, а только сильно ушиблены.
Ласситер обедал в забытых Богом тратториях и поглощал детективы издательства «Пингвин» в оранжевых бумажных обложках. Он поздно вставал и совершал длительные утренние пробежки. Вначале Джо хотел заявить в полицию по поводу Бепи, но после недолгого совещания с Вуди отверг эту идею. Что он может сказать? Делиться с властями своими подозрениями неразумно, по крайней мере так полагал Вуди. Да, СИСМИ почистили, но насколько тщательно? У Гримальди там наверняка остались друзья. И кто знает, насколько сильно переплетаются интересы СИСМИ и «Умбра Домини»? Лучше тихо залечь на дно и подождать, пока осядет взбаламученный ил.
В общем, в ожидании Рождества Ласситер голову не высовывал. Он регулярно названивал в Штаты, но делал это с телефона‑автомата на железнодорожном вокзале. Дома тоже не было никаких новостей, даже переговоры с «Американ экспресс» отложили до Нового года.
— Здесь никто не работает, — сказала Джуди. — Все всё откладывают.
Ласситер ответил, что понимает, и это действительно было так.
Он проверил автоответчики своих телефонов. Там оказалось полдюжины приглашений, много просьб позвонить и поздравления от не самых близких и дорогих людей. Моника оставила взволнованное, пронизанное любовью послание, а Клэр оказалась холодной и жесткой. Ласситер хотел позвонить обеим, но отказался от этой идеи, поскольку не знал, что сказать.
Вечерами, сидя в парчовом кресле, он вспоминал свой дом в Маклине. «Геральд трибюн» писала о сильном снегопаде в округе Колумбия. «Снежное Рождество», — думал Джо. Перед его мысленным взором появлялись подъездная аллея, маленький деревянный мостик, деревья, опушенные белым. А глядя из дома через стеклянную крышу атриума, он видел бледное зимнее небо.
Время от времени его мысли обращались к Кэти и Брэндону. Он уже с трудом восстанавливал в памяти их фигуры и лица. Особенно угнетающе действовали на Ласситера воспоминания о племяннике. Он был таким... солнечным малышом. В какой восторг он пришел бы при виде снега! Через год‑другой Брэндон стал бы играть в футбол, а Ласситер с нетерпением ожидал бы момента, когда можно будет учить его настоящей игре. Почему бы и нет? Брэндону требовался отец. А кто мог бы выступить в этой роли лучше Джона Ласситера — члена альянса?
Но вот появился Гримальди. А после Гримальди — термит. Термит.
Ласситер отогнал мрачные воспоминания и направил мысли к более приятным материям. Наверное, дома скопилась целая гора почты. Десятки журналов, каталогов и поздравительных открыток из юридических контор Вашингтона, Нью‑Йорка, Лондона и Лос‑Анджелеса. Правда, в открытках красуются только так называемые «сезонные поздравления».
Когда Ласситер, лежа в постели, мрачно пялился в потолок, до него вдруг дошло: он не хочет возвращаться домой.
Ни сегодня. Ни завтра. А может быть, никогда.
Ему не хотелось «знакомиться с достопримечательностями». Он пару дней пытался побороть равнодушие к прелестям Рима, посетив Ватиканский музей и Сикстинскую капеллу, но тщетно. По‑настоящему его занимал лишь Гримальди. Ласситер решал кроссворды в «Геральд трибюн» и пил слишком много красного вина за ужином.
И вот наступил Новый год — весьма подходящее время, чтобы забыть о прошлом и строить планы на будущее. В предновогодний вечер Ласситер долго не выходил из номера, затем поужинал в близлежащей траттории кальмаром под маринадом, салатом с фенхелем, равиоли и изрядным куском зажаренного на открытом огне ягненка. Выпил эспрессо и съел кусок торта. Бесплатно от заведения он получил огромный бокал санто.
Ласситер неторопливо выпил вино и вышел, оставив щедрые чаевые. Он двинулся к отелю, рядом с которым располагался старинный бар со сводчатым кирпичным потолком и большим телевизором. Сейчас бар был переполнен рабочим людом. Жены отсутствовали, хотя в толпе Джо заметил несколько броско одетых женщин с размалеванными лицами и ярко‑красными ногтями. Не проституток в буквальном смысле этого слова, а девушек для танцев. Девицы натужно смеялись, и Джо снова остро ощутил одиночество.
На телевизионном экране «Фиорентина» сражалась с «Лацио». Передача шла в записи. «Лацио», очевидно, восторжествовал, потому что зрители, предвидя очередной момент славы «Лацио» или новое подтверждение вероломства «Фиорентины», начинали толкать друг друга и громогласно комментировать то, что вот‑вот должно было произойти. Обсуждая игру, они, не стесняясь в выражениях, поносили судью.
Пробило одиннадцать, когда Ласситер, подозвав молодого официанта, дал понять, что хочет угостить шампанским присутствующих. После того как официант раздал бокалы и с помощью двух добровольцев из посетителей наполнил их «Моэт Шандоном», все приветствовали Ласситера нестройными криками и даже сопроводили вопли хоровым пением. Ласситер сделал заказ по второму кругу и уже подумывал о третьем, но официант, взглянув ему прямо в глаза, покачал головой. Взяв ручку, молодой человек нацарапал:
«Моэт Шандон»: 144 000 лир.
«Асти Спуманте»: 6000 лир.
Затем он мастерски изобразил, насколько пьяны его клиенты, так что изводить на них «Моэт Шандон» не имеет смысла. Ласситер принял это предложение, и «Асти Спуманте» полилось рекой, ничуть не уменьшив радостного настроения публики. Наконец наступила полночь, и приветственные крики в адрес Ласситера достигли апогея. Когда же он наконец решил уходить — не более трезвый, чем его собутыльники, — все посетители заведения поднялись с мест. Послышались аплодисменты, громкие тосты, содержания которых Ласситер не понял, и громовое, но произнесенное вразброд пожелание счастья. После этого он ушел, оставив официанту на чай почти две сотни долларов.

* * *

Телефонный звонок разбудил его ровно в восемь часов утра. Потянувшись за трубкой, Ласситер испытал нечто вроде ужаса: вчера у входа в отель его долго целовала какая‑то женщина. Оставалось надеяться, что он не притащил ее к себе в номер, потому что... не говорит по‑итальянски.
«Господи, — подумал Джо. — Ведь у меня даже не похмелье. Я все еще просто пьян».
— Хел‑ло‑о! — раздался в трубке радостный голос Роя Данволда. — Надеюсь, я тебя не разбудил?
— Конечно же, нет. Я... читал молитву.
— Мы гуляли по полям? — рассмеялся Рой. — Может быть, позвонить попозже? Я не возражаю.
Ласситер сел, и мир стал медленно вращаться перед его глазами.
— Нет, — сказал он. — Я чувствую себя превосходно.
— Понятно... хотя по голосу этого не скажешь... Впрочем, не важно. Я наконец кое‑что нашел. Тебе будет интересно.
— Хм‑м‑м.
— Во‑первых, Бразилия.
— Ум‑м‑м.
— Ты еще там?
— Да‑да.
— Итак, Рио. Данни — мой приятель — раскопал этот случай.
Рой говорил отрывисто, короткими фразами, очевидно, просматривая какие‑то бумаги.
— Два часа ночи. Пожар. Семнадцатое сентября. Шик‑шик кондо в Леблоне.
— Что это такое?
— Шикарный кондоминиум. Стильное место на побережье. В огне погибли ребенок четырех лет... мамочка умерла, нянька‑датчанка тоже. Пожар распространился и на другие апартаменты... больше никто серьезно не пострадал. Общий ущерб, нанесенный комплексу... шестьдесят газильонов крузейро... Одним словом, до хрена... А, вот где это! «Причины пожара вызывают серьезные подозрения».
Ласситер потряс головой. Как плохо‑то, Господи!
— Да, это действительно кое‑что.
— Это еще не все, — продолжал Рой, шелестя бумагами. — Официально заявлено, что имел место поджог. Дальше опять о семье. Посмотрим. Состоятельная чета. Фамилия Пенья. Миссис — психиатр, а мистер — президент «Рио тинто цинк». Совладелец сети отелей «Шератон». Перечисления идут без конца.
— А ребенок... Кто? Мальчик, девочка?
— Мальчик. Единственное дитя.
— Хм‑м‑м, — произнес Ласситер.
— Ты думаешь, я закончил? Вовсе нет. Есть еще одно.
— Еще одно... что?
— А как ты думаешь? Имеется и другое кровавое преступление, полностью отвечающее представленным образцам. Очередной мальчонка...
— Когда? — выдохнул Ласситер. — Где?
— Всего лишь в октябре. Матильда Гендерсон и ее сынок Мартин. Прямо здесь, парень. В городе, известном под названием Лондон.

* * *

Самолет на Лондон был практически пуст. Ничего удивительного. Первый день года. Аэропорт Хитроу напоминал пустыню, но, несмотря на это, Ласситер, пройдя таможню, едва не прозевал Роя Данволда.
Рой обладал весьма полезным для детектива талантом всегда оставаться в тени. Сам он характеризовал себя так: «усредненный во всем и некогда молодой». Но даже это не объясняло его странный феномен. В этом человеке было нечто такое, что позволяло ему становиться невидимым, словно прозрачным. Ласситер однажды упомянул об этом, и Рой кивнул так, словно ему и ранее приходилось обсуждать данный вопрос.
— Это не от Бога, — сказал он тогда. — Я просто развил в себе такие способности, чтобы выжить.
Ласситер тщетно осматривал пустой зал, когда Рой вдруг материализовался у его локтя. На нем было твидовое пальто и толстенный шарф, который, казалось, связан на спицах учеником вязальщика.
— Поздравляю со всеми праздниками, — пробормотал Рой ему в ухо. Джо подхватил багаж и направился к выходу.
Рой всегда парковал машину в неположенном месте, но его почему‑то не штрафовали. Вот и сейчас его автомобиль пристроился в хвост автобусу. Воздух был холодным, влажным, пахло дизельным топливом. Каждые несколько секунд небо содрогалось от рева самолетов.
Ласситер направился к правой дверце машины, но Рой вежливо провел его к левой. В пути разговор сразу же зашел о Гендерсонах.
Матильда слыла весьма состоятельной женщиной — благодаря наследству и весьма удачно прокрученному разводу. Она была даже в некотором роде знаменита. «В высокоумных кругах», — как заметил Рой. Она сочиняла романы. «Художественные, — снова пояснил англичанин. — Большими тиражами они не расходились, но несколько литературных премий дама урвала».
— Никогда о такой не слышал, — заметил Ласситер.
— Неудивительно, — усмехнулся Рой. — Леди погружалась в свой внутренний мир. Я читал некрологи и некоторые из ее интервью. Отвечая на вопросы «Гардиан», она сказала, что в сорок один год родила сына. «Появление ребенка оплодотворило мои литературные нивы».
— А как насчет мужа?
— Никаких мужей. Ведь ей хотелось ребеночка в личное пользование. Она посетила одно из этих мест.
— Каких мест? — не сразу сообразил Ласситер.
— Да ты сам знаешь. Клинику, где их брюхатят профессионалы.
«Помолчи немного», — подумал Ласситер.
Но Роя прорвало:
— Это противоестественно, если хочешь знать мое мнение! Вместо того чтобы получить удовольствие, как предначертано Творцом, они получают... что‑то вроде инъекции. Разве не так? Нет, я не утверждаю, что это плохо, но‑о‑о... Некоторые из этих дамочек отправляются в банки спермы и смотрят на фотографии доноров! Затем они читают о тех, чьи физиономии им понравились. Рост, вес, цвет глаз, образование. Они выбирают производителя для ребенка, словно обои для ремонта квартиры!
Ласситер сразу же вспомнил лицо Риордана в тот момент, когда детектив узнал, что у Брэндона не было отца. «Не было отца? Поведайте мне, как получилось дитя, и можете идти».
Рой продолжал болтать, но Ласситер, не слушая англичанина, думал о Кэти, и в его голове начала зарождаться идея. Сестра тоже зачала в клинике. Может быть, именно это и объединяет все случаи? Может быть, Гримальди был донором спермы? Может быть, у него поехала крыша и он принялся истреблять собственных отпрысков?
— Как бы назвал подобные дела старик Дарвин? — не унимался Рой. — Я тебе скажу, как бы он это назвал. Противоестественный отбор! И старик вновь оказался бы прав!
«Ягуар» мчался сквозь ночь, а Ласситер, откинувшись на спинку сиденья, вполуха слушал болтовню Роя. Он уже отбросил мысль о Гримальди как о свихнувшемся доноре спермы. Эта теория не объясняла случая с Бепи и роли «Умбра Домини». Кроме того, оставался вопрос: кто вскрыл могилу Брэндона и сжег его тело?
Ласситера удивляло, насколько изменилось его настроение. Утром, услышав новость Роя о Лондоне, он разволновался и, испытывая страшное нетерпение, сел в первый же самолет, отправляющийся в Англию. Да, клиники искусственного оплодотворения имели отношение к делу, хотя он пока не знал, какое к делу имела отношение религия. Джо чувствовал, что узел тайны начал ослабевать, однако утреннее возбуждение сменилось страшной усталостью. Ребра снова болели, и он хотел только одного: принять душ и отправиться спать.
«Ягуар» свернул на Сент‑Джеймс‑сквер и остановился у входа в отель «Герцог».
— Приехали, — сообщил Рой. — Прости, пожалуйста, если я слишком много трепался. В следующий раз, когда потянет митинговать, влезу на ящик в этом проклятом Гайд‑парке.
— У тебя были кое‑какие весьма тонкие наблюдения, так что все в порядке.
К машине подошел швейцар.
— Подожди, — сказал Рой и, повернувшись, взял с заднего сиденья большой конверт. — Держи. Здесь все материалы о деле Гендерсонов и о Бразилии. Кроме того, я организовал для тебя пару встреч. Завтра.
— С кем?
— С сестрой Матильды Гендерсон и ее лучшей подругой — крестной матерью мальчика. Около десяти. Устроит? — Рой передвинул рычаг коробки передач.
Ласситер кивнул и поспешно вышел из машины. В тот же момент в глазах у него потемнело, в ушах послышались раскаты грома, а небеса обрушились на его голову. Швейцар бросил на Ласситера испуганный взгляд.

Глава 24

Сестра Матильды Гендерсон, Хонор, встретила их вежливо, но и только. Это воплощение достоинства выглядело лет на пятьдесят. Седые волосы дамы были пострижены по‑военному коротко, в ушах висели тяжелые серьги, а на носу сидели отвратительные, хотя и стильные очки. Она носила широкие брюки‑бананы, сразу напомнившие Ласситеру мультфильм «Аладдин», который он смотрел вместе с Брэндоном. Квартира в Челси была решена в черных, белых и серых тонах. Не предложив посетителям выпить, Хонор жестом пригласила их занять неудобные, будто сплетенные из проволоки кресла.
— Я здесь потому, что между нами есть нечто общее, — начал Ласситер.
Дама приподняла брови. Несмотря на холодный прием, Джо отважно двинулся вперед и рассказал, как его сестра и племянник погибли при обстоятельствах, удивительно схожих со смертью сестры и племянника Хонор. Рой изредка вставлял слово, в то время как Ласситер поведал всю историю, начиная с момента, как услышал о гибели Кэти, и вплоть до сегодняшнего утра. Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Наконец дама произнесла:
— Однако я так и не поняла, с какой целью вы пришли сюда, мистер Ласситер.
У Роя Данволда отвисла челюсть, и Ласситер бросил на него строгий взгляд. Затем, наклонившись к хозяйке, он продолжил после некоторого колебания:
— Я просто подумал, что мой рассказ поможет вам вспомнить что‑нибудь о сестре и племяннике.
— Моя сестра и ее сын были убиты во сне каким‑то сумасшедшим. Полагаю, что он вполне может оказаться и вашим сумасшедшим. Но что из этого? Какая разница?
Ласситер тупо уставился на нее, не зная, что сказать.
— Вы... вы не хотите, чтобы его схватили и наказали?
Выпустив струйку дыма, Хонор пожала плечами и, поднимаясь, проговорила:
— Ему придется страдать от совершенного им преступления всю оставшуюся жизнь. Я буддистка и верю, что с течением времени все вопросы решаются сами собой. Моя сестра и я... Мы не были очень близки, о чем, как я полагаю, вам не преминут поведать. Если бы за несколько дней до трагедии я не уехала на Багамы, то наверняка стала бы первой подозреваемой.
— Маловероятно, — вмешался Рой. — Но я помню, ходили разговоры о наследстве.
— Мне не нужны деньги, — произнесла дама, смерив Роя презрительным взглядом. — Скорее всего я употреблю наследство на создание фонда, из которого будет выплачиваться литературная премия имени сестры. Ну а теперь, если вы не возражаете... — она посмотрела на часы, — у меня назначена встреча.
Однако Ласситер был преисполнен решимости вытянуть из сестрицы Матильды все, что возможно, хотя бы ради того, чтобы не встречаться с ней еще раз.
— Почему вас вдруг стали бы подозревать?
— Сестра меня предала. Мы много лет вели здесь исполненную гармонии жизнь. Я рисовала картины, она писала книги. Мы были счастливы, пока у нее не возникла абсурдная идея завести ребенка.
— Вы не одобряли ее?
— Конечно же, нет и даже попросила Матильду подыскать себе собственное жилище. И правильно сделала! После рождения сына — Мартина — Тилли стала кудахтать над ним как курица. Она толковала только о подгузниках, груднице, игрушках и о том, как приготовить еду своему дитяти. Интеллектуальные беседы ее просто перестали интересовать. — Она вдруг умолкла и покраснела. — Все кончено. Я перестала скорбеть и желаю вам того же, мистер Ласситер. Теперь, если вы не возражаете... — Она выразительно посмотрела на дверь.
По пути к выходу Ласситер неожиданно остановился.
— Вы, случайно, не знаете, в какую клинику она обращалась?
— Господи, — вздохнула Хонор, — не помню совершенно. Это были настоящие паломничества. Матильда ездила в Штаты, в дюжину других стран и, вы не поверите, даже в Дубаи. Все время говорила о плотности спермы и овуляционных циклах. — Она даже сморщилась от отвращения. — Матильда постоянно измеряла температуру влагалища и сообщала об этом.
— А в Италию она ездила? — спросил Ласситер уже в дверях. — Человек, убивший мою сестру, — итальянец.
— Не знаю. Между нами были не очень‑то теплые отношения. А теперь прошу вас. У меня назначена встреча.
Дверь со стуком захлопнулась.
— Вот сучка, — бросил Рой. — Она, наверное, их и прикончила.

* * *

Лучшая подруга Матильды Гендерсон жила на другом берегу Темзы, в южном Лондоне. Рой с боем пробивался через забитые машинами улицы, отчаянно давя на клаксон, а когда они наконец миновали мост Хаммерсмит, в автомобиле зазвонил телефон.
— Вот скотина! — выпалил Рой, поднял трубку и, послушав некоторое время, произнес успокоительным тоном: — Имел я их всех. Позвони через час.
Оказалось, что у его сотрудника, ведущего расследование в Лидсе, возникли сложности с местной полицией, и Рой, высадив Ласситера, тотчас укатил.
Барнс оказался сельским оазисом, вторгнувшимся в черту города. Там имелись пруд с утками и поле для игры в крикет. Дом Кары Бейкер представлял внушительное кирпичное сооружение; по границам владения шла живая изгородь из самшита, а пара маленьких львов с розовыми ленточками на шеях охраняла вход, забравшись на вершины столбов по обе стороны от калитки.
Открывшая дверь женщина ничуть не была похожа на Хонор Гендерсон, а ее дом служил полной противоположностью анемичному обиталищу в Челси. Каре Бейкер едва перевалило за тридцать, и она оказалась красавицей с растрепанной гривой рыжих вьющихся волос, голубыми глазами и соблазнительно пышным телом — настоящей мечтой мальчишки‑тинейджера.
Обстановка дома показалась Ласситеру буйной и эклектичной. Предметы антиквариата беззаботно делили пространство с образцами модерна. На полированных полах лежали старинные восточные ковры, комнаты украшали произведения искусства всех стран и эпох. Сплетенные из еловых веточек и уже теряющие иглы гирлянды свисали спиралями с потолка в гостиной и обвивали перила ведущей на второй этаж лестницы.
Вокруг царил беспорядок — на столах и каминной полке были разбросаны журналы и книги, чашки и тарелки, шляпки и перчатки. В мягком кресле удобно расположилась грелка из красной резины, а пакет чипсов лежал на вращающемся табурете рядом с пианино.
Кара извинилась за беспорядок, остановилась, сбросила туфли и, оставшись в чулках, двинулась впереди гостя.
— Чашечку кофе?
Ласситер прошел следом за ней на кухню — огромную комнату с рядом дверей, вырубленных в одной стене. Он сел за старинный деревенский стол, а Кара принялась готовить кофе.
— Значит, вы виделись с Хонор?
— Да, но она не очень‑то мне помогла.
— Бедняжка Хонни, — произнесла Кара со вздохом. — Изображает жестокосердную ведьму, а на самом деле вне себя от горя. Я за нее очень беспокоюсь.
— Значит, она ввела меня в заблуждение? — не очень уверенно произнес Ласситер.
— О, я‑то знаю, какой стервозной она может быть. Но поверьте мне, Тилз — Матильда была единственным существом, которое Хонор любила. Ну и Мартина, конечно.
Ласситер поднял голову.
— Мне она говорила совсем противоположное.
Зазвонил таймер. Кара готовила кофе в кофеварке «эспрессо», нажимая на рычаг ровно и очень умело.
— Чушь, — бросила она, передвигая чашки. — Именно из‑за ее поведения я и беспокоюсь. Вы видели ее дом и не могли не заметить, насколько сдержанна она сама. Хонор заставляет себя держаться подобным образом. Подождите, я покажу вам ее рисунки.
Поставив на стол поднос с двумя щербатыми кружками, фаянсовой сахарницей и картонным пакетом сливок, Кара отошла к дальней стене и вернулась с рамкой, в которую был заключен выполненный пером рисунок Пиккадилли.
— Только взгляните, — сказала она, указывая на картину. — По‑моему, в этом — вся Хонни. Такое занудство встречается крайне редко.
Хонор Гендерсон изобразила одну из самых известных площадей мира. Композиция рисунка была великолепной, техника исполнения безукоризненной, угол зрения захватывающим. Однако городской пейзаж был передан с точностью до детали — ни одна не была упущена, — что мгновенно превращало произведение искусства в безжизненную фотографию.
— Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать, — промолвил Ласситер.
Кара помешала кофе пальчиком.
— Хонор относится к типу людей, которые, как утверждают психотерапевты, «отказываются» воспринимать реальность. Однако сейчас она отрицает не сам факт смерти Тилли и Мартина, а лишь то, что этот факт ее трогает. Ей плевать, поэтому их гибель не имеет значения. Ее как бы не существует.
Она отпила кофе и застонала от удовольствия. Кофе оказался очень хорошим, а сама Кара Бейкер весьма соблазнительной, но Ласситера абсолютно не интересовали ее прелести, и это его беспокоило, ведь, как правило, женщинами такого типа он хотел обладать. Сейчас влечение было лишь интеллектуальным, а не физическим.
— Хм‑м, — протянула Кара, держа кружку обеими руками и вопросительно глядя на собеседника. Она явно ждала, когда он наконец заговорит.
— Хонор заявила, что из‑за ребенка вышибла Матильду из дома, — промолвил Ласситер. — Сказала, что когда сестра забеременела, между ними наступил разрыв.
— Че‑пу‑ха, — произнесла Кара. — Хонор была просто потрясена перспективой появления младенца. Она часами изучала новейшие технологии искусственного оплодотворения, она сравнивала достоинства различных клиник и делала всю работу за Тилз, обзванивая докторов, наблюдая за приемом лекарств и диетой. Одним словом, вся забота лежала на ней.
— Это совсем не та женщина, которую я видел, — покачивая головой, заметил Ласситер.
— Послушайте, вы можете мне не верить, однако не верить Тилз просто глупо. — Кара подалась вперед. — В своем завещании она назначила Хонор опекуншей Мартина. Что же касается переезда... то эта идея целиком принадлежала Тилз. Она боялась, что из‑за младенца Хонор не сможет работать. Они подыскивали себе загородный дом для совместных уик‑эндов. Но тут... — Кара неожиданно замолчала и шмыгнула носом. — Простите. Мне так не хватает Тилз. Мы дружили всю жизнь, с раннего детства, и мечтали сохранить дружбу, став престарелыми дамами. Такими, которые носят нелепые шляпки и живут в Провансе или Тоскане, или...
После этих слов Кара потеряла над собой контроль и зарыдала. Закрыв лицо ладонями, она выбежала из кухни, пробормотав:
— Простите... Извините... Я скоро вернусь.
Ласситер вздохнул и задумался о характере своей беседы с Карой Бейкер. Они зациклились на отношениях сестер Гендерсон. Следует перевести разговор на то, что его действительно интересует. Надо спросить, почему и кто, по мнению Кары, мог убить Матильду и Мартина, поинтересоваться подозреваемыми и слухами. Со своей стороны, следует рассказать о Кэти и Брэндоне — не обнаружит ли она чего‑либо общего между своей подругой и его сестрой.
Джо помыл и поставил в сушилку кофейные кружки, а затем подошел к холодильнику, чтобы убрать сливки.
Холодильник казался чересчур огромным, особенно для Англии, где предпочитают небольшие бытовые приборы. Практически всю поверхность его дверцы в два или три слоя покрывали удерживаемые магнитиками листки бумаги. По сути, перед Ласситером был настоящий музей с экспонатами из набросков карандашом, фотографий, приглашений, газетных вырезок, кулинарных рецептов, открыток, записанных на обрывках телефонных номеров, штрафных квитанций за незаконную парковку и детских рисунков.
Дверца не поддавалась, и Ласситер неловким движением зацепил один из магнитиков. Пачка листков полетела на пол. Он поднял их и стал прикреплять на место, но в следующий момент его взгляд остановился на небольшой открытке.
Ласситер смотрел на нее, будто окаменев. Точно такая же открытка много лет назад пришла от Кэти, На скалистой горе виднелась россыпь домов маленького итальянского городка, окруженного средневековой стеной. В центре, в овале, был изображен отель, заказавший открытку. Надпись под премиленьким небольшим зданием гласила: «Пансион „Акила“».
Ласситер очень хорошо помнил открытку Кэти и то смешанное чувство, которое испытал, прочитав ее. Вернее, не прочитав, а просмотрев, потому что это оказалась одна из глупых выдумок сестры. На открытке было четыре рисунка поглаживающей живот руки, причем от картинки к картинке пузо становилось больше. Очевидно, это означало одно — «забрюхатела». Послание было подписано лежащей на боку литерой "А", означавшей «альянс».
Вплоть до поездки сестры в Италию Джо убеждал ее бросить эту затею. Кэти уже потратила на безумную охоту за ребенком более шестидесяти тысяч долларов и три года своей жизни. Многочисленные неудачные попытки изнурили ее как физически, так и эмоционально. Кэти становилась все более хрупкой и болезненной. Известие о том, что она уехала за границу в какую‑то неизвестную клинику, настораживало его. Ласситер проверил заведение и с удивлением узнал, что оно пользуется превосходной репутацией.
Получив открытку, он испугался, что радость Кэти преждевременная. Однажды ее беременность — оплодотворение производилось в одной из клиник Северной Каролины — закончилась выкидышем. Кэти была в отчаянии и долго оставалась безутешной. Ласситер не хотел, чтобы она еще раз пережила нечто подобное.
Кара Бейкер застала его за чтением открытки, снятой с холодильника.
"Дорогая К.
Здесь очень красиво и мирно. Бескрайние поля склонивших головы подсолнечников. Держи пальцы скрещенными. С любовью,
Тилз".
— А... — выдавила изумленная Кара Бейкер и сразу же закрыла рот, как бы не в состоянии поверить своим глазам.
Затем с натянутой улыбкой и арктическим холодом во взгляде она сказала:
— Знаете, мне кажется, вам лучше удалиться.
— Прошу прощения. — Ласситер высоко поднял открытку, как часто поднимал вещественное доказательство перед присяжными. — Я читал вашу почту. Я... убирал сливки и уронил бумаги, а эта открытка...
Кара успела переодеться в спортивные брюки и старый свободный свитер. Лицо было помято, а глаза покраснели. Все свидетельствовало о том, что она горько плакала. Кара взяла открытку и прилепила к холодильнику.
— Это тот самый город, где находилась клиника. Там, где Тилз понесла Мартина. Поэтому я ее и сохранила.
— Монтекастелло‑ди‑Пелья.
Казалось, она его не слышит.
— Я даже приезжала туда, чтобы подержать ее за руку. Там так красиво. Чудесный городок в Умбрии. — Еще один вздох. — И Тилз была так... счастлива. Я привезла здоровенную бутылку шампанского, совершенно забыв, что она не может позволить себе ни глотка. Мы взяли такси и полили шампанским лужайку перед клиникой.
— Что рассказал вам Рой?
— Какой Рой? — недоуменно спросила она, но затем, вспомнив, сказала: — Ах да, ваш коллега.
— Он говорил, почему я здесь?
Кара задумчиво провела ладонью по волосам.
— Он говорил что‑то о вашей сестре и ее ребенке. Какая‑то связь... с Тилз.
— Я прочитал открытку только потому, что...
— Пустяки. Не переживайте.
— Вы не понимаете. Сестра прислала мне точно такую же открытку. Она забеременела в той же клинике после многих лет безуспешных попыток.
— Как Тилз. — Кара сглотнула. — Клиника Барези. — Ее глаза вдруг стали большими и круглыми, и, вскинув голову, она воскликнула: — И вы думаете... что? Нет, не могу поверить!
— Сам не знаю, что я думаю, — покачал головой Ласситер. — Но все это очень странно. Матильда никогда не упоминала о человеке по имени Гримальди? Франко Гримальди.
— Нет, — покачала головой Кара.
Он спросил, нельзя ли воспользоваться ее телефоном. Кара посмотрела на него как‑то странно, затем пожала плечами и махнула рукой в сторону одной из дверей.
— А я, пожалуй, пока приму ванну, — сказала она.
Ласситер дождался, пока хозяйка дома скрылась за дверью, и стал звонить в Прагу. Ушло минут десять, чтобы соединиться со столицей Чехии, затем пришлось ждать, когда детектив Яначек подойдет к телефону.
— Да?
— Франц, говорит Джо Ласситер, приятель Джима Риордана.
— Ах да, — напряженно произнес чех. — Желаю счастья в Новом году.
Ласситер поделился с ним своим открытием.
— У меня есть только один вопрос к Иржи Рейнеру, — сказал он. — Посещала ли его жена клинику искусственного оплодотворения? И если да, то — где? Я хочу знать, не была ли это клиника Барези в Италии.
— Я спрошу пана Рейнера, — сказал Яначек. — Вы перезвоните?
— Конечно.
— Впрочем, постойте! Я позвоню ему прямо сейчас по другому аппарату.
Ласситер несколько минут сидел с трубкой в руке, снова и снова прокручивая в уме разные версии. Если жена Иржи Рейнера зачала ребенка в клинике Барези, связь между преступлениями установлена. Кто‑то выслеживал зачатых там детей и истреблял одного за другим. Избиение младенцев. Но почему? Он пытался найти объяснения — одно неправдоподобнее другого, — когда на линии послышался скрипучий голос Яначека. Ласситер прижал трубку к уху.
— Хе‑е‑елло‑о, — протянул детектив.
— Да. — Ласситер затаил дыхание.
— Иржи сначала не хотел отвечать. Ныл: «Зачем вы об этом спрашиваете?»
— Хорошо. Итак...
— Я говорю: «Иржи, твою семью убили. Ответь мне на этот вопрос». И он ответил, что как мужчина очень стеснялся: жена не могла от него забеременеть. Забеременела с помощью доктора. Я продолжал настаивать: «Какого доктора? Где?» Понимаете, я не вправе ему доверять. Если бы я сам назвал ему клинику, он мог бы сказать «да» или «нет», просто чтобы от меня отделаться. В конце концов он сообщил: «В клинике Барези в Италии».
— Уф‑ф, — выдохнул Ласситер.
— Вы поедете туда? В клинику?
— Там моя следующая остановка.
Они поговорили еще немного, и Ласситер обещал держать чеха в курсе дела.
Когда он повесил трубку, в комнате появилась Кара Бейкер. Она выглядела веселой и посвежевшей, теперь на ней был белоснежный махровый халат. Кара прикоснулась к нему рукой и бросила взгляд, красноречиво говоривший о том, что других одежд под халатом нет.
Ласситер сам изрядно удивился тому, что отрицательно покачал головой. Собственная индифферентность ставила его в тупик. Кара была потрясающе привлекательной, но вместо того чтобы обнять ее и притянуть к себе, он рассказал ей то, что узнал от Яначека, и, поблагодарив за кофе, поднялся.
— Нет слов, чтобы выразить мою признательность за поистине неоценимую помощь, — сказал он. — Потребовались бы месяцы...
— Еще бы, — проговорила Кара нейтральным, как дистиллированная вода, тоном.
Ласситер посмотрел на нее и глубоко вздохнул:
— Надо идти.

Глава 25

Ласситер стоял у окна гостиничного номера со стаканом виски в руке и наблюдал за струями дождя. Буря ритмичными волнами накатывалась на стекла. Складывалось впечатление, что ночь дышит. Вдох... Выдох... Вдох... Выдох... После того как в небе вспыхивала очередная молния, за окном становилось еще чернее. На мгновение двор гостиницы озарялся ярким светом и становился похожим на театральную декорацию. В эти моменты Ласситер видел, как тяжелые капли разбиваются о каменную мостовую и как поблескивают мокрые стены здания. На миг из небытия возникали нечеткие силуэты высоких домов, затем раздавался удар грома, и его эхо долго катилось над городом.
Ласситер вслушивался в свистящее шипение дождя, помешивал лед в стакане и размышлял о том, что ему известно. Детей, зачатых в итальянской клинике искусственного оплодотворения, убивают. И делает это религиозный фанатик, член религиозного объединения мирян, именуемого «Умбра До‑мини».
Но как «Умбра» оказалась замешанной в этих преступлениях? Конечно, Бепи, расследующего деятельность этой организации, убили... «Хотя, с другой стороны, — внушал себе Ласситер, — я был не единственным его клиентом». Он подозревал, что за избиением в Неаполе стоит делла Торре, однако и в этом случае у него не имелось никаких доказательств. Гримальди и делла Торре носили с собой идентичные бутылочки со святой водой. Факт, конечно, весьма любопытный, но что с того? Может, такие флакончики вручали в качестве награды всем «синим» — самым стойким приверженцам «Умбра Домини». Возможно, воду освятил делла Торре или сам папа. Не исключено, что ее доставили прямо из Лурда. В любом случае оставался один вопрос: «Ну и что?»
Джо подумал о телеграфном переводе. Предназначение денег — а сумма была немалая! — неизвестно. Они могли иметь отношение к деятельности Гримальди во славу благотворительной организации «Salve Caelo» — закупке оружия или подкупу сербов, но это предположение казалось притянутым за уши. Денежный перевод произвели незадолго до того, как началась серия детоубийств, однако факт, что преступления пошли вслед за переводом, ничего не доказывал. Всем юристам хорошо известно выражение: «После этого — не значит поэтому», — хотя оно не всегда соответствует истине.
Ласситер отпил виски, наслаждаясь его чуть дымным, почти лекарственным привкусом. Сейчас он знает значительно больше, чем месяц назад, но на главный вопрос «ПОЧЕМУ?» по‑прежнему не нашел ответа.
Причина преступлений оставалась загадкой, и, что еще хуже, Ласситер не имел никакой теории на сей счет. Он не мог представить глубоко верующего человека, убивающего невинных младенцев, и «Умбра Домини» — религиозную организацию, пусть даже реакционную, воюющую с детьми. В брошюрах «Умбра Домини» искусственное оплодотворение осуждалось, но вряд ли это могло служить поводом для убийства. За преступлениями маячило что‑то еще, и гораздо более зловещее. Но что именно?
Ночь за окном продолжала пульсировать. Вспыхнула молния, и гром снова потряс небеса. Ласситер, потягивая виски, расхаживал взад‑вперед. Каким бы ни оказался ответ, его проще всего получить в клинике Барези. Это означало утренний перелет в Рим, аренду машины и трехчасовую поездку до Монтекастелло. Он снимет номер в пансионе «Акила» и там начнет действовать.
Достав компьютер, Ласситер сделал несколько памятных заметок об убийствах Гендерсон и Пенья, то и дело обращаясь к записям в блокноте. Сохранив информацию на жестком диске, он зашифровал ее, подсоединил модем к телефону отеля и переправил файл в свой домашний компьютер. После этого он послал сообщение Джуди, объяснив, где в ближайшие дни его можно будет найти.

* * *

В половине четвертого пополудни Ласситер проехал через средневековые ворота Тоди — процветающего городка, приютившегося на крутом холме над равниной Умбрии. Ему сказали, что он найдет карту местности в туристическом бюро рядом с центральной площадью. Руководствуясь этой информацией, Ласситер неукоснительно следовал указателям с надписью «Центр». Преследуемый нетерпеливым таксистом, он петлял по узким улицам до тех пор, пока неожиданно не выскочил на пьяцца дель Пополо — просторную площадь, вымощенную серым камнем и окруженную сложенным из того же материала особняком тринадцатого века. У края обрыва, обращенного в сторону Перуджи, расположилась автостоянка.
Служащий в зеленой униформе сразу же потребовал с него деньги. Ласситер пожал плечами и, подобно самому тупому из племени туристов, позволил парню самостоятельно выбрать нужную сумму из предложенной пачки. Тот взял шесть сотен лир, а затем деликатно, двумя потрескавшимися пальцами, как пинцетом, вытащил еще сотню. Вскинув брови, он ткнул себя в грудь. «Чаевые», — понял Ласситер и согласно кивнул. Служащий тщательно заполнил листок, по обилию информации более похожий на анкету, чем на квитанцию, и сунул его под щетку дворника.
— Где туристическое бюро? — спросил Ласситер.
— А‑а‑а... Да. — Зеленая униформа произнесла целую речь, которая завершилась змеиным движением руки. — Шу, шу, шу, — сказал служащий, поднимая ладонь к небесам, как бы указывая направление. — Там!
К своему удивлению, Ласситер, следуя указаниям, которые не понял, прибыл прямо к дверям туристического бюро. Заседающая здесь дама весьма условно говорила по‑английски и лишь частично поняла, что хочет клиент. Быстро передвигаясь от одного деревянного шкафа к другому, она достала подробную карту Умбрии, план Тоди и окрестностей, включая Монтекастелло, перечень местных праздников, маленькую карточку с гербом города и четыре открытки с видами Умбрии.
Ласситер поблагодарил даму и, взяв с ее столика ручку, начертал на листе бумаги: «Клиника Барези — Монтекастелло?»
Узрев написанное, женщина помрачнела и изобразила весьма сложную пантомиму. Она воздела руки к потолку, затрясла пальцами, а затем уронила верхние конечности вдоль тела. При этом она закашлялась, выкатив глаза.
Представление закончилось единственным восклицанием:
— Пу‑уф‑ф!
Ласситер ничего не понял, но, храбро улыбнувшись, прикинулся понимающим.
— Да, да, — сказал он. — Никаких проблем.
Женщина одарила его скептическим взглядом, но, ничего больше не изобразив, взяла карту и твердой рукой сделала пометки, указав дорогу к клинике и к пансиону «Акила». Точки назначения она пометила звездочкой и вернула карту.
Получив свою машину с автостоянки, Ласситер разложил на пассажирском месте карту и постарался закрепить в памяти указанное там направление. Вскоре, следуя указателям, он проехал через ворота и сразу оказался в сельской местности. Сделав дюжину петель по серпантину, Ласситер выехал на ровную дорогу, идущую вдоль берега узенькой речки.
Пятью минутами позже он добрался до главного ориентира — бензоколонки фирмы «Аджип». Река здесь сузилась до пяти метров, но карта называла этот ручей гордым именем Тибр, да и на мосту через речку стоял указатель: «Тибр».

* * *

Проехав еще миль пять, Ласситер миновал стоянку синих самосвалов и питомник деревьев. Деревца, высаженные аккуратными рядами подобно сельскохозяйственным культурам, выглядели странно и непривычно. За плантацией дорога раздваивалась. Ласситер притормозил на обочине и сверился с картой. Справа находилось Монтекастелло — окруженное стеной поселение, угнездившееся на вершине утеса. Он узнал городок по открытке, висевшей на холодильнике Кары Бей‑кер. Очевидно, фотограф стоял где‑то поблизости.
Левая ветвь развилки была помечена служащей турбюро, и Ласситер двинулся по ней мимо зимних полей кукурузы с низко обрезанными стеблями, мимо оливковых рощ и скромных домиков.
И вот наконец он добрался до места. Слева возвышалась пара массивных каменных вазонов с мертвой растительностью, на кованом железном кронштейне висел щит с выполненной элегантным курсивом надписью:
КЛИНИКА БАРЕЗИ 
Вдоль идущей чуть вверх и делающей поворот подъездной аллеи стояли высокие стройные кипарисы. Миновав вазоны и проехав еще с полмили, Ласситер оказался на вершине холма, откуда увидел клинику, и в тот же момент получил удар в самое сердце.
Если бы здание не было выстроено из того же серого известняка, что и вазоны у въезда, от него не осталось бы ничего, кроме почерневших обломков. Именно это пыталась изобразить ему женщина из туристического бюро.
Дым. Огонь. Пу‑уф‑ф!
Клиника Барези, можно сказать, сгорела дотла, если это понятие применимо к зданию, сложенному из камня. Там, где от жары полопалась известь швов, камни кладки упали на землю, образовав уродливые черные кучи. От правого крыла дома ничего не осталось, кроме печной трубы, окруженной обуглившимися обломками. Другое крыло сохранилось лучше, но и там дом был открыт небу. Оставшаяся без крыши, с вырванными окнами и дверями, клиника напоминала античные руины, а не здание, сгоревшее сравнительно недавно.
Ласситер, выйдя из машины, взирал на развалины.
Вид сгоревшей клиники напомнил ему то страшное утро, когда он подъехал к дому Кэти и увидел, что от него осталось — обуглившееся дерево и покореженный, почерневший металл.
А также оскверненную могилу Брэндона. Полиция сделала все что могла, но Ласситер помнил поваленный надгробный камень, втоптанные в грязь цветы, следы сажи на влажной красноватой почве и полосы рассыпанного пепла.
Он вздрогнул, и его тело покрылось гусиной кожей. Вдоль позвоночника медленно разливался холод, и Ласситером овладело чувство безысходного отчаяния. Он смог устоять на ногах, лишь всем телом откинувшись на машину. Почему получается так, что, куда бы он ни обратился за помощью, находил лишь выжженную пустыню?
Теперь, после того как исчезла клиника Барези, его расследование скорее всего закончится. А ведь совсем недавно Джо, казалось, нащупал то, что объединяло гибель четырех женщин. И вот теперь это общее звено уничтожено. Стерто с лица земли безжалостным огнем.
Внезапно Ласситер услышал собственный вздох. Он начал терять уверенность. Впервые со времени смерти сестры стал сомневаться, что ему удастся выяснить, почему она и Брэндон были убиты.
Он неуверенно вернулся туда, где дорога раздваивалась, и, повернув налево, поехал вверх — в сторону Монтекастелло и пансионата «Акила». Солнце уже клонилось к закату, и городок на фоне пылающих небес выглядел неприступной крепостью.
Пологий подъем скоро стал значительно круче, и дорога начала взбираться к окруженному стенами городку изящной спиралью. Переключившись на вторую передачу, а затем и на первую, Ласситер не отводил глаз от медленно ползущей вверх стрелки указателя температуры. Только через десять долгих минут автомобиль дополз до вершины утеса.
Джо оказался в своего рода городской приемной на свежем воздухе. Несколько домов прилепились к склону на краю небольшого сквера, усаженного пиниями. В их тени у красивого фонтана сидели женщины, не спуская глаз со своих малолетних детей. Остальная часть ровного пространства была отведена под стоянку машин, и Ласситер увидел, что пять мест на стоянке зарезервированы для пансионата «Акила».
Заняв одно из них, он заглушил двигатель и вышел из машины. Рядом на ржавом металлическом фонарном столбе висел красный ящик с надписью:
АКИЛА
Ласситер поднял укрепленную на петлях крышку и извлек из ящика карточку из плотного картона.
На одной стороне карточки была нарисована схема пути до пансионата, а на другой две заключенные в отдельные рамки картинки. На первой был изображен, по‑видимому, коридорный — полосатые брюки, улыбка от уха до уха и цилиндр с надписью «Акила». Коридорный шагал со стоянки с двумя чемоданами в каждой руке — пятый чемодан парень держал под мышкой. Во втором квадратике коридорный уже стоял в вестибюле пансионата, почтительно склонившись перед царственного вида дамой. Рядом, выстроившись по ранжиру, ждали чемоданы. «Весьма эффективный способ информации», — подумал Ласситер. Сам он, к счастью, в услугах жизнерадостного коридорного не нуждался.
С картой в руке Ласситер подошел к краю утеса и заглянул в пропасть. Он увидел темную ленту реки, вьющуюся по равнине, а вдалеке — мерцающие огоньки Тоди. Внезапно прямо у него под ногами послышались крики ребятишек. Взглянув вниз, Ласситер с удивлением обнаружил небольшое футбольное поле. Дюжина мальчишек, разбившись на шестерки, с увлечением гоняла мяч в умирающем свете дня.
Основная часть поля висела над обрывом, покоясь на мощных консолях. Все игровое пространство было обнесено черной сеткой, укрепленной на металлических столбах. Благодаря этому сооружению игрокам не требовалось постоянно прыгать за мячом в пропасть.
В обычных обстоятельствах Ласситер обязательно задержался бы посмотреть игру, но уже изрядно стемнело, и следовало добраться до пансионата, пока что‑то еще можно было увидеть.
Машины, очевидно, в город не допускались, и, пройдя через арку в стене, он сразу же понял почему. Ни один автомобиль в город просто бы не проехал. Ласситер миновал туннель, прорубленный в стене, и очутился в самом начале виа Мажоре — сложенных из камней ступеней, переходящих в средневековую улочку, настолько узкую, что Ласситер, разведя руками, мог коснуться домов, стоящих по обеим ее сторонам. Улица снова превратилась в туннель — на сей раз под серым каменным зданием, но после выхода на свет стала крошечной площадью.
Дорога все время шла вверх, и, когда Ласситер увидел на стене рядом с массивной деревянной дверью овальную вывеску, он уже едва дышал. На вывеске яркими буквами было начертано:
ПАНСИОН «АКИЛА»
Ласситер не верил собственным глазам. Пансионы обычно весьма скромные заведения, но «Акила» помещался в элегантном здании — своего рода небольшом дворце.
На резной двери имелась пластинка с надписью «Входите», что Ласситер не преминул сделать, вступив в большой с мраморным полом вестибюль, не изуродованный избытком мебели. Пара гобеленов на стенах, черный сверкающий рояль и несколько старинных восточных ковров на полу. За массивной деревянной стойкой, совершенно пустой, если не считать металлической подставки для открыток и регистрационной книги, восседал мужчина лет пятидесяти в темно‑синем блейзере с золотым гербом. Он был почти по‑театральному красив.
Ласситер, все еще тяжело дыша, подошел к столу. В ребрах пульсировала боль.
— Джо Ласситер, — сказал он, безуспешно подыскивая итальянский эквивалент слова «резервировать», но человек за стойкой неожиданно заговорил по‑английски.
— Ах да. Добро пожаловать в «Акилу», — произнес он с британским акцентом. — У вас еще есть багаж? Я мог бы послать за ним Тонио.
— Вы говорите по‑английски? — не выдержал Ласситер.
— Да... в некотором роде. Вообще‑то я англичанин по происхождению.
— Простите. Я просто очень удивился.
— Вы в этом не одиноки. Большинство удивляется. В Монтекастелло родной язык я слышу не часто, хотя летом к нам заезжают гости, навещающие Кьянтишир.
— Тоскану? — рассмеялся Ласситер.
— Именно. Тогда здесь слышен только английский, особенно в августе. А в январе...
Он сделал паузу, давая возможность Ласситеру объяснить, почему тот появился в Монтекастелло в столь неурочное время. Ласситер ответил ему улыбкой, но промолчал.
— Что ж! Если вы распишетесь в журнале регистрации и отдадите мне на несколько часов паспорт... Я провожу вас в вашу комнату.
Он перевернул регистрационную книгу и передал Ласситеру ручку. Какая удача, что этот человек говорит по‑английски! Он может знать о клинике Барези и возглавлявшем ее человеке. Но прежде всего Ласситер хотел принять душ и немного подумать.
Он проследовал за мужчиной, настоявшим, чтобы нести его чемодан. На стенах широкого коридора были развешаны канделябры в виде орлов из кованого железа. Каждый крылатый хищник держал в когтях по толстой белой свече.
Комната оказалась просторной, с очень высоким потолком и антикварной мебелью. Указав на древний, изъеденный жучком шкафчик, мужчина произнес:
— В нем вы найдете телевизор.
Каким бы старым ни казался номер, в нем стояли новейшие радиаторы отопления и имелась наисовременнейшая ванная с мраморным полом, полкой для подогрева полотенец и махровым белым халатом.
— Я вижу, вы удивлены, — сказал человек.
— Скорее, счастлив, — ответил Ласситер.
Мужчина слегка склонил голову и раздвинул шторы, закрывавшие французские двери, ведущие на крохотный балкончик. Они оба переступили порог. Уже стемнело, и лишь на западе остался слабый фиолетовый мазок.
— В такую ясную ночь, как сегодня, отсюда можно увидеть Перуджу, — сказал красавец бритт, указывая на туманное зарево вдали. — Вон там.
Они вернулись в комнату, и хозяин пансионата направился к дверям. После некоторого колебания он произнес:
— Если вам потребуется факс или копировальный аппарат, то они у нас, естественно, имеются. В этой черной сумке находится компьютер, а внизу рядом со столом вмонтирован стабилизатор напряжения. Кроме того... — Он снова замялся. — Вы будете ужинать? Честно говоря, лучшего места вам не найти, если, конечно, вы не желаете отправиться в Тоди или Перуджу. Мы подаем в восемь.
— Звучит весьма привлекательно.

* * *

Когда они покончили с закуской, Ласситер довольно много узнал о Найджеле Берлингейме — том красавце, который его регистрировал, и его компаньоне Хью Кокейне. Хью было под пятьдесят, и он был настолько же невзрачен, насколько красив Найджел. Долговязый и неуклюжий, он целиком состоял из носа, ушей и жиденькой шевелюры.
Парочка оказалась оксфордскими геями, приехавшими в Италию в шестидесятых годах, чтобы писать... картины.
— По правде говоря, — весело заметил Хью, — мы были преотвратными художниками. Ты согласен, Найдж?
— Ужасающими.
— Зато мы нашли друг друга.
Некоторое время они обитали в Риме, а затем, когда отец Найджела умер от апоплексического удара, они приобрели виноградник в Тоскане.
— По‑моему, это замечательно.
— Это было еще хуже, чем живопись, — усмехнулся Найджел.
— Ужасно пыльно, — дополнил Хью.
— И потно...
— А москитов помнишь?
— Еще бы, с зубами как битое стекло.
— Гадюки? — уточнил Ласситер.
— Ужасные твари, — ответил Хью. — Со смертельным укусом. И если бы они только ползали по земле... Так нет же, они забивались в лозы. Сборщики урожая страшно боялись. Ты помнишь, Найдж?
— Помню.
— Однажды я водил там туристов... «А это, леди и джентльмены, наилучшие сорта... Из них получают вина... Мы высадили их...» Я приподнимаю лозу и, Бог мой, оказываюсь лицом к лицу... Постойте! Лицом к чему? Лицом к голове? А у змей бывает лицо? — обернувшись к своей более красивой половине, поинтересовался Хью.
Некоторое время они обсуждали проблему, что можно называть лицом, затем Хью вздохнул и закончил:
— Это все к вопросу о виноградниках.
— Мы не сумели наладить отношения с наемными рабочими, — признался Найджел. — Понимаете, в Тоскане было полно иммигрантов, так что с виноградниками пришлось расстаться...
— Но главным образом мы расстались с ними потому, что это был проклятущий, каторжный труд, — недовольно скривившись, добавил Хью, поглядывая в сторону компаньона. — Мы не такие отчаянные труженики, правда, Найджел? Я хочу сказать, что мы не очень‑то любим надрываться.
Далее беседа текла в том же духе, Хью время от времени уносил пустые тарелки, а Найджел подавал на стол. За закуской последовали отбивные из мяса ягненка, затем зеленый салат и корзина с фруктами. Закончился ужин способствующими пищеварению жидкостями.
Ласситер с удовольствием слушал болтовню Хью и Найджела, не желая нарушать семейную обстановку ужина своей печальной историей. Но теперь парочка с любопытством посматривала в его сторону.
— Вас, наверное, удивляет мое появление в Монтекастелло?
Найджел, покосившись в сторону Хью, ответил:
— Понимаете, мы профессионально не любопытны, но... это нас интересует.
— Совсем чуть‑чуть, — улыбнулся Хью. Ласситер молча отпил из маленькой рюмки ликер.
— Если вы намерены приобрести здесь собственность, — сказал Найджел, — то предупреждаю: потеряете деньги.
— Вообще‑то, — покачав головой, ответил Ласситер, — я хотел посетить клинику Барези.
— Боюсь, вам не повезло, — произнес Найджел.
— Знаю, — сказал Ласситер. — Я был там сегодня... Когда это случилось?
— Это случилось... Когда, Хью? В августе? В конце июля? В общем, в разгар туристского сезона.
— И как же это произошло? — спросил Ласситер, уже зная ответ.
— Поджог. Ведь так, Хью?
— Совершенно верно, — подтвердил Хью. — Ни тебе детишек со свечами, ни фейерверка. Ничего подобного. Это было здание шестнадцатого века, во всяком случае, его старая часть. Бывший монастырь.
— Выстоять под ударами веков и вдруг... — Найджел щелкнул пальцами, — сгореть до основания.
— Профессиональная работа, — сказал Хью. — Ничего, кроме камней, не осталось. Известь испарялась! Жар стоял такой, что даже камни трескались. Пожарные не могли приблизиться.
— Внутри кто‑нибудь был?
— Нет. И это счастье, если это слово здесь применимо. Клиника уже бездействовала, — произнес Хью и прикурил сигарету от пламени свечи.
— Почему?
— Барези — доктор, возглавлявший заведение, был серьезно болен, и лавочка закрылась. Клиника, прежде чем сгореть, несколько месяцев стояла пустая.
— Как вы считаете, смогу ли я встретиться с доктором Барези? — спросил Ласситер.
Найджел и Хью синхронно покачали головами.
— Вы слегка опоздали, — ответил Найджел.
— Он отошел в мир иной несколько месяцев назад, — пояснил Хью.
— Рак легкого, — со значением добавил Найджел, отмахиваясь рукой с прекрасно ухоженными ногтями от сигаретного дыма. — Нам очень не хватает клиники, но поскольку Тоди становится модным местом, мы надеемся восстановить бизнес... в итоге.
— Какой бизнес? — невольно поинтересовался Ласситер.
— Понимаете, клиника не располагала помещениями для жилья, — ответил Найджел, — и женщины, приезжающие туда, останавливались в «Акиле».
Ласситер не мог скрыть удивления.
— Нет‑нет, это не случайность, — со смехом вмешался Хью. — Мы — единственное заведение на весь город.
— У нас даже было соглашение, — улыбнулся Найджел.
— Пациенты доктора Барези получали у нас скидку, — добавил Хью, — а кроме того, мы встречали их в аэропорту и обеспечивали транспортом.
— Строго говоря, они не были больными, — заметил Найджел. — Им не требовался особый уход. Я хочу сказать, что они были вполне здоровыми женщинами.
— Значит, вы хорошо знали доктора? — спросил Ласситер.
Найджел и Хью переглянулись, и Найджел, покачав головой, ответил:
— Мы были знакомыми, но не друзьями.
Откинувшись на спинку стула, Хью пояснил:
— Найджел хочет сказать, что наш добрейший доктор был гомофобом.
— Тем не менее его пациентки останавливались в «Акиле»?
— Да, конечно, хотя для всех обитателей Монтекастелло я и Найдж не «он», а «оно». Полагаю, Барези с удовольствием определял бы своих пациенток в Тоди, однако у нас им было гораздо удобнее. А что касается доктора, то мы встречались с ним крайне редко.
Хью начал собирать тарелки, порхая вокруг стола подчеркнуто балетными движениями. Замерев с подносом, вознесенным над головой, он продолжил с ухмылкой:
— Вообще‑то я допускаю, что знаменитый доктор мог стать одним из нас. Он никогда не вступал в брак, не имел женщин. Наряды — мечта! Любитель антиквариата. Крошечная собачка. И изо всех сил старался держаться подальше от нас. Все сходится. Подобные ему типы — всегда среди самых яростных гомофобов.
— Что за типы? — поинтересовался Ласситер.
— Те, кто находится в пограничной зоне, — ответил Хью и, совершив пируэт на одном каблуке, отбыл в кухню.
Проследив за ним взглядом, Найджел повернулся к Ласситеру.
— Жаль, что все так получилось, — задумчиво произнес он. — Вы, очевидно, разочарованы. Вы... — Гей явно заколебался, не решаясь продолжить. — Думаю, мне не стоит спрашивать.
— Спрашивать — о чем?
— Полагаю, речь идет о вашей супруге, и вы приехали в клинику первым, чтобы самому все проверить. Наверное, вы стремитесь зачать ребенка? Умоляю простить мои отвратительные манеры, — прикрыв глаза ладонью, закончил Найджел.
— Нет, — ответил Ласситер, — причина в другом. Я вообще не женат.
— Счастлив это услышать, — со вздохом отозвался Найдж. — Мне было бы очень больно, если бы ваши надежды рухнули.
Ласситера разбирало любопытство.
— А клиника действительно была последней надеждой?
— К сожалению, — начал Найджел, покачиваясь на стуле, — мои познания в области репродукции человека весьма ограничены в силу отсутствия личного интереса к данной проблеме. Но я бы не сказал, что клиника была последней надеждой, которой, как многие считают, является только церковь. Однако все утверждали, что старик Барези просто великолепен. Единственный в своем роде, если мне будет позволено так выразиться. Пациентки текли отовсюду — из Японии, Южной Америки... Одним словом, со всех концов земли. И большинство уезжали осчастливленными.
— Неужели? И в чем же суть... особого умения доктора?
— Увы, не знаю, — погрустнел Найджел. — Как я уже сказал, у меня нет врожденного интереса к подобным вопросам. Но женщины только об этом и толковали. Судя по их беседам, деятельность Барези была весьма успешной. Какой‑то научный прорыв. С яйцом. Ну вот. — Найджел погрустнел еще больше. — Спрашивать меня бесполезно.
— Ненавижу слово «яйцо», — произнес Хью, появляясь из кухни. — Представить себя в виде яйца! — На его физиономии появилась гримаса отвращения. — Как паршивый цыпленок? Как безмозглый, инкубаторный, вскормленный в клетке цыпленок? — Выдержав паузу и еще немного погримасничав, он закончил более серьезно: — Однако, к твоему сведению, Найдж, женщины называли эту штуку «ооцит».
— Неужели? — изумился Найджел.
— Да. И наш гениальный доктор научил эти самые ооциты вырабатывать что‑то вроде... брони, которая прикрывает его, как только первый сперматозоид перелезает через забор. Своего рода Железная дева, отгоняющая неудачников, после того как... — Хью махнул кулаком в стиле боксера‑триумфатора, — после того как победитель объявлен.
Найджел, казалось, был озадачен.
— Кроме того, — продолжал Хью, — эта броня не только отгоняет лишние сперматозоиды, но и придает всему хозяйству суперфертильные свойства.
— Совершенно не представлял, что ты разбираешься в подобных вещах, — пробормотал Найджел и, обратившись к Ласситеру, добавил: — Хотя надо сказать, что женщины — эти несчастные существа — время от времени требовали от Хью сочувствия и внимания.
Хью закурил сигарету и, кивая, бросил:
— Особенно Ханна.
— Одна из наших чешек.
— Ханна Рейнер, — проговорил Ласситер. — Ханна Рейнер из Праги.
— Вы ее знаете? — удивленно спросил Хью.
— Нет, мы никогда не встречались.
Правая рука Ласситера покоилась на столе, отбрасывая в свете мерцающей свечи удлиненную расплывчатую тень на белую скатерть. Он отрешенно смотрел, как его пальцы непроизвольно сжались в кулак, разжались и сжались снова. В эти мгновения тень была похожа на птицу, пытающуюся расправить крылья.
— Но, — начал Хью, — каким образом...
— Она умерла, — сказал Ласситер. — Ханна Рейнер мертва.

Глава 26

— Не могу в это поверить, — сказал Хью, после того как Ласситер закончил рассказ. Он яростно курил сигарету «Ротманз», медленно покачивая головой.
Потрясенный Найджел долго переводил взгляд с одного собеседника на другого, а затем уставился в потолок.
— Что за дьявольщина? — только и смог произнести он.
— Я надеялся, что в клинике найдется... Откроется нечто такое, что придаст смысл всем этим событиям, — сказал Ласситер. — Но как насчет дома Барези? Может быть, там сохранился рабочий кабинет...
Хью покачал головой и пояснил, что апартаменты Барези находились в пристройке к клинике. И когда клиника превратилась в дым, вместе с ней стали прахом жилые помещения. Не осталось ничего. Абсолютно ничего.
— Pas des cartes, pas des photos, et pas des souvenirs, — добавил Найджел почему‑то по‑французски.
— Что случилось с медицинскими сестрами? — спросил Ласситер.
— Никаких сестер, — покачал головой Хью и загасил сигарету. — Парочка лаборантов, но не думаю, что они вам чем‑то помогут.
— Только лаборанты? Вы хотите сказать, что этот мужик заправлял клиникой, не имея медицинских сестер?
— Барези стремился держать все в тайне. А кроме того, его клиника была весьма специфической. Она ничем не напоминала больницу, где в каждом закутке сидит по доктору, а в коридорах толпятся пациенты. Это скорее был... исследовательский центр. Скажи, Найдж, разве я не прав?
— М‑м‑м, — протянул Найджел.
— Думаю, старикан принимал не более пятидесяти — шестидесяти пациенток в год, хотя поговаривали, что если бы он захотел, его посетило бы куда больше страждущих дам.
— Так что же произошло с лаборантами? — не сдавался Ласситер.
— Один из них был просто домашним слугой — убирал, чистил, приносил, уносил. Вторая, кажется, больше соответствовала своему званию, но мы ее с тех пор не встречали. Разве не так, Найдж?
— Нет, не встречали. Думаю, пожар напугал ее. Кто‑то сказал, что она укатила в Милан.
Ласситер немного подумал.
— Но ведь кто‑то же наверняка остался? Друзья, знакомые...
Хью посмотрел на Найджела и ответил:
— Не думаю. Хотя... Хотя вы могли бы потолковать со священником.
— Ну конечно! — воскликнул Найджел. — С местным падре.
— Вряд ли они были большими друзьями...
— Но они часто играли в шахматы. Разве не так? Пропускали по стаканчику.
— Да, — согласился Хью. — В первую очередь я назвал бы именно Азетти.
— Как вы могли бы его охарактеризовать? — поинтересовался Ласситер.
— Чужак. Вечно под подозрением. Здешний народ его недолюбливает.
— Считают кем‑то вроде большевика, — сказал Найджел, подавляя зевоту. — Думаю, из‑за этого он здесь и оказался.
— Тем не менее поговорить с ним стоит, — добавил Хью. — Он знает английский, и очень неплохо.
— Я навещу его утром, — сказал Ласситер. — Где его можно найти?
— В церкви на площади. Я расскажу вам, как туда добраться. Впрочем, вы можете и без всяких объяснений пойти в город и там заблудиться. Но где бы вы ни бродили, так или иначе выйдете на площадь у церкви.
Все трое одновременно встали, и Хью заявил, что закончит уборку сам. Найджел поманил Ласситера за собой и пошел по коридору, задувая по пути свечи. В вестибюле англичанин спросил, не желает ли Ласситер, чтобы его утром разбудили.
— Благодарю, у меня есть будильник.
— Подождите, — сказал Найджел, — я хочу вам кое‑что показать.
Открыв лежащую на стойке книгу в кожаном переплете, он перебросил несколько страниц и поднял глаза.
— Это кондуит, в который мы вносим имена всех наших гостей. Записи ведутся с момента открытия заведения — тогда мы обновили всего три гостевых номера. Хью специально заказал книгу в Губбио.
Он закрыл гроссбух, чтобы Ласситер смог оценить прекрасную кожу, корешок с ручным тиснением и сам переплет, украшенный художественно выполненным изображением орла, сжимающего в когтях табличку с надписью: «Акила».
Найджел нежно погладил пальцами переплет и открыл первую страницу.
— Двадцать девятое июня 1987 года, — прочитал он и добавил: — Нашим первым гостем был мистер Вассари. Он провел в «Акиле» два дня.
— Очень красивая книга, — похвалил Ласситер.
— Не правда ли? Но кроме того, здесь вы найдете всех наших гостей. Имя, адрес, номер телефона... даты пребывания. Я поискал в ней вашу сестру и, когда нашел запись, сразу ее вспомнил. Она была очень тихой. Много читала. И выпросила у меня рецепт выпечки ячменных лепешек. — Он печально качнул головой и, открыв страницу ближе к началу книги, продолжил: — Вот здесь. Взгляните.
Ласситер увидел сделанную прекрасным почерком запись:
Кэтлин Ласситер — К.Б.
207 — Кесвик‑лейн.
Берк. Виргиния, США.
103‑347‑2111.
Приб. 21/4 — 91.
Уб. 23/5‑91.
Кэти провела здесь месяц. Ласситер не помнил, чтобы она так долго отсутствовала. Но в то время он был страшно занят. Он всегда так дьявольски занят. Будь прокляты эти дела!
— А что это означает? — спросил он, указывая на отметку «К. Б.».
— Клиника Барези. Чтобы учесть скидки. Кроме этого, у нас есть пометки «Т.Б.» — для туристического бюро в Тоди и «ВАП» — для крупной туристической организации «Всемирное агентство путешествий».
Ласситер равнодушно кивнул. Эти подробности его не интересовали. Найджел изящно пожал плечами.
— Все наши гостьи из клиники — здесь. Если желаете, можете взглянуть.
До Ласситера вдруг дошел смысл его слов...
— Значит, Ханна Рейнер...
— Ханна Рейнер, ваша сестра, одним словом, все до единой.
Ласситер подумал, что можно попытаться найти сведения, связывающие его сестру и остальные жертвы. Не исключено, что время их визитов в Монтекастелло совпадало...
— Это, конечно, унылое занятие, — сказал Найджел, — но вы бы составили полный список пациенток клиники. Я хочу сказать... — И он снова элегантно пожал плечами.
Ласситер подумал, как скучно будет продираться сквозь все эти имена, отыскивая пометки «К.Б.». Одна мысль об этом заставляла его зевать, но иного выбора не было.
Найджел смачно зевнул, полностью выразив степень усталости гостя.
— И еще одно, — попросил Ласситер, — вы знаете, когда открылась клиника?
Найджел немного подумал.
— Не помню точно. В девяностом или девяносто первом году.
С этими словами он сделал Ласситеру ручкой, повернулся и отправился по коридору в свои покои.

* * *

Ласситер принялся изучать книгу начиная с записей 1990 года и очень скоро нашел первую пациентку клиники Барези. Ею оказалась Анна Вакаро из Вероны. Она провела в пансионе «Акила» одну неделю.
Через несколько минут Ласситер прошел в свой номер, взял портативный компьютер и вернулся в вестибюль. Положив книгу перед собой, он создал файл «Список гостей» и начал вносить в него имена, адреса и даты. Очень скоро он выявил не одну, а даже несколько закономерностей. Почти все женщины задерживались в Монтекастелло пять или семь дней, но некоторые оставались в пансионате значительно дольше.
Первой такой пациенткой оказалась Ланиэль Жило из Антверпена. Она зарегистрировалась в отеле в конце сентября 1990 года и выехала месяцем позже. Столько же времени здесь гостила Кэти. В книге наверняка значились и другие, подобные им.
Ласситер вносил имя Ланиэль Жило в файл, когда в вестибюле появился Хью с пузатым коньячным бокалом в руке. Он не пытался скрыть удивления до тех пор, пока Ласситер не объяснил свои действия и не поинтересовался, почему одни пациентки оставались в клинике дольше других.
— Разные процедуры, — ответил Хью, опираясь спиной на колонну.
Он был слегка пьян.
— Что это означает?
Хью задумался, посмотрел в потолок, словно пытался найти там ответ, и вновь перевел взгляд на Ласситера, испытывая явные трудности с фокусировкой.
— Разные процедуры, — повторил он. — Оплодотворение «ин витро», или, говоря по‑простому, в пробирке, осуществлялось довольно быстро и весьма эффективно. Барези брал одно женское яйцо и... Насколько подробно вы хотите все знать? Леди обожали распространяться на эти темы.
— Пока не могу сказать, — пожал плечами Ласситер.
— Как я уже сказал, оплодотворение «ин витро» не требовало длительного пребывания в клинике. Дамы покидали нас через несколько дней. — Хью смежил веки, скривил физиономию и продолжил: — Кроме того, существуют и другие способы пересадки... Пересадки гаметы... Пересадки зиготы. Забавный лексикон процесса производства детишек. — Он ухмыльнулся и сделал паузу: — «Интрафаллолиевая пересадка гамет»! Интересно, что такое эта проклятая гамета? Наверное, это знает каждый цивилизованный... — Он поболтал коньяк в бокале.
— А как насчет Ханны Рейнер? — спросил Ласситер. — Я ее пока не нашел. К какой группе принадлежала она?
— К другой, — сказал Хью, потирая веки, — к той, что с ооцитами. Требовался месяц. Ведь ваша сестра тоже гостила у нас целый месяц, не так ли?
— Да, она оставалась здесь довольно долго. Вы не знаете, почему это требовало столько времени?
Хью начал уже пожимать плечами, но остановился и, явно потрясенный своей осведомленностью, произнес:
— Вообще‑то знаю, Ханна мне все объяснила. Во‑первых, длительного пребывания требовал старик Барези. В другой клинике, где побывала Ханна, пациентки наносили врачу единственный визит для пересадки, а после начинали глотать таблетки и получать инъекции дома.
— Инъекции и таблетки?
— Для того, чтобы синхронизировать функционирование своего организма с организмом донора.
— Какого еще донора?
— Донора, давшего яйцо, этот самый ооцит. Ласситер тупо смотрел на него.
— Иногда, — со вздохом начал Хью, — некоторые женщины, как Ханна, например, не могут забеременеть, потому что их яйцеклетки очень стары.
— Как это понять?
— Хм‑м... они их получают — я имею в виду женщин — при рождении. Вам это, конечно, известно.
— Разумеется.
— Так вот, они с самого начала запасаются яйцеклетками на всю жизнь. И клетки, старея вместе с женщинами, иногда начинают портиться. Что‑то случается с хромосомами, возникают генетические сдвиги, или яйцо вовсе не оплодотворяется. Для решения этих проблем разработана специальная технология. В результате ее применения женщины, подобные Ханне, могут иметь ребенка. Кто‑то вроде Барези извлекает яйцеклетку у более молодой женщины‑донора, оплодотворяет ее... скажем, спермой супруга Ханны и внедряет в более пожилую даму. — Совершенно обессиленный своим научным докладом, Хью отпил из бокала коньяк и пополоскал им рот.
— Значит, с чисто биологической точки зрения... это будет не ее ребенок?
Хью постучал ногтями по краю бокала, и стекло издало негромкий певучий звук.
— По‑моему, — сказал он, — в биологическом смысле это ее ребенок. Она вынашивает его полный срок, рожает в муках, нянчит. Но в генетическом смысле, я согласен, между матерью и ребенком нет ничего общего. Все ДНК получены младенцем от мужа и женщины‑донора. Мне кажется, Ханну это немного смущало.
— Почему вы так думаете?
— Понимаете, он совсем не был похож на Иржи. Я имею в виду мальчонку. Разве не так?
— Не знаю, — сказал Ласситер — Я видел только фотографию, на которой изображен младенец. Значит, вы поддерживали связь с Ханной?
— Конечно. Пару лет мы писали друг другу еженедельно, затем переписка заглохла. Но она успела прислать мне снимок парнишки, и... мне кажется, он был похож на донора. В нем ничего не напоминало Иржи.
— Но почему на операцию уходил целый месяц?
— Ну во‑первых, требовались инъекции гормональных препаратов. Я же сказал: дело в женщине, получающей яйцеклетку. Она должна синхронизировать свой цикл с циклом донора. И кроме того, они имели дело со старым Барези.
— Действительно.
— Он требовал, чтобы женщины оставались здесь. Даже пациенток из близлежащих мест он держал в «Акиле». Барези постоянно наблюдал за состоянием их гормонов. А кроме того, запрещал им летать самолетами... что‑то, связанное с перепадами атмосферного давления.
Ласситер задумался. Кэти прошла через серьезное испытание, но никогда не упоминала о гормональных инъекциях, ооцитах или донорах яйцеклеток. Кэти всегда вела себя сдержанно, когда речь заходила о подобных вопросах. Она ни за что не стала бы обсуждать столь интимные вещи даже с ним. И в первую очередь с ним.
— Я могу попросить вас кое о чем? — спросил Хью.
— Конечно.
— Вы не могли бы в будущем ставить меня в известность? Об этих убийствах. Найджел дразнит меня в связи с Ханной, но она мне действительно очень нравилась. — Он беспомощно развел руками, посмотрел на Ласситера, зевнул и произнес: — Ну, мне, пожалуй, пора.
Ласситер вернулся к гроссбуху, просматривая страницы, заполненные именами и адресами. Работа не требовала умственных усилий, и его мысли блуждали в ином направлении.
«Не связаны ли убийства с донорами спермы или яйцеклеток?» — размышлял он. Ему попалось еще одно имя с пометкой, и он набрал его на клавиатуре компьютера. Иногда люди преследовали своих генетических отпрысков. Это чаще случалось с мужчинами, которые, вначале не ведая о своем отцовстве, позже бросались на поиски детей, уже кем‑то усыновленных или удочеренных. Он даже видел такой сюжет в программе «60 минут» или какой‑то другой передаче.
«Уже слишком поздно, — сказал себе Ласситер. — Ты устал». Неужели Гримальди искал и уничтожал своих отпрысков? Ласситер припомнил, что однажды уже отмел подобную версию, и, по‑видимому, справедливо. Не было оснований считать Гримальди донором спермы. А даже если и так, с какой стати ему понадобилось истреблять своих «детищ»? Это возможно только в том случае, если он сумасшедший. Но возможность сумасшествия Гримальди Ласситер давно отверг.
Он заметил еще одну пометку «К.Б.» и внес данные о пациентке в компьютер.
Но что, если речь здесь идет о собственности, о наследовании? Наследник, прознав, что умерший был донором спермы, решил, что многочисленные отпрыски в один прекрасный момент отыщут его и потребуют часть наследства. «Гипотеза явно притянута за уши, — подумал Ласситер. — В этом случае гораздо проще уничтожить документы клиники (что и было сделано), а не истреблять младенцев».
Его указательный палец остановился на очередной записи. Женщина провела в «Акиле» тридцать два дня. Она стала четвертой. Ласситер еще не нашел Ханну Рейнер, но если верить Хью, скоро обнаружатся и другие. Поскольку Ханна и Кэти подвергались процедуре, связанной с ооцитами, Джо пометил их имена двойной звездочкой, на случай если длительность пребывания в клинике будет иметь значение для дальнейшего расследования.
А вот и еще одна пациентка — Мэри Уильямс из Миннеаполиса, штат Миннесота. Дама оставалась в Монтекастелло с 26 марта по 28 апреля 1991 года. Ласситер сверил записи в журнале. Так и есть. Пребывание Мэри в «Акиле» длилось тридцать два дня, так же как у Кэти. Женщины подверглись одинаковой процедуре и находились в пансионате вместе более недели.
Он продолжал листать регистрационную книгу, выписывая имена пациенток клиники Барези, и в очередной раз наткнулся на процедуру, связанную с ооцитами.
Марион Керр — К.Б.
17. Элдер Лейн.
Брессингхэм, Б.К.
Приб. 17/11‑91.
Уб. 19/12‑92.
Ласситер уже перешел к следующей записи, как вдруг его осенило. Брессингхэм. Британская Колумбия. Канада. Он совсем забыл имя Керр, так как в свое время не придал ему никакого значения. Но сейчас... Ласситер был потрясен. Поиск в системе «Нексис»... в Праге... перед тем как встретиться с Иржи Рейнером... Поджог — ребенок — убийство... или что‑то вроде того... и одной из его находок (по правде говоря, единственной) оказалась статья о семействе Керр.
Из подробностей поиска в памяти Джо осталась лишь одна, и сейчас именно эта подробность заставила его затаить дыхание — ребенок Керр погиб, когда Гримальди уже находился в больнице. Тогда он подумал, что эта смерть не имеет отношения к гибели Кэти и убийству Брэндона. «Если предположить обратное, — думал Ласситер в то время, — это означает присутствие по меньшей мере еще одного убийцы и наличие заговора с целью истребления младенцев». Подобная ситуация представлялась совершенно немыслимой, но оказалось, что это именно так.

* * *

Марион Керр — К.Б.
Брессингхэм, Б.К.
Доказательство было неопровержимым.
Ласситеру мучительно захотелось выпить хоть чашку кофе, и он знал, где сможет ее найти. Вернувшись в свой номер, он извлек из бара‑холодильника пачку «Нестле» и вскипятил воду при помощи заботливо предоставленного владельцами «Акилы» электрического кипятильника.
Ласситер не знал, что думать. Пребывание Керр в клинике Барези предполагало — нет, доказывало присутствие по меньшей мере еще одного убийцы и свидетельствовало, что «Умбра Домини», смерть Бепи и избиение в Неаполе — звенья одной цепи. Но задавая себе вопрос: почему? по какой причине? — Ласситер снова погружался во тьму.
Следующие три часа он еще держался, хотя и понимал, что на внимание положиться уже нельзя. Каждую страницу теперь приходилось просматривать дважды, но мысли все равно блуждали где‑то далеко, а однажды Ласситер поймал себя на том, что перевернул страницу, даже не посмотрев на записи. Все его внимание растворилось в тумане усталости, но он усилием воли заставил себя возобновить поиск.
В половине четвертого Джо показалось, что он обнаружил несколько закономерностей, но он не хотел думать об этом до тех пор, пока имя последней пациентки клиники Барези не будет занесено в компьютер. Когда он перевернул последнюю страницу, небо за окном уже начало светлеть.
Ласситер чувствовал себя совершенно выжатым. Закрыв роскошный переплет кондуита, он потянулся так, что ребра отчетливо заскрипели, и отправился к себе в номер.
Там он проделал то, что не позволял себе делать ранее, а именно из двухсот семидесяти двух женщин выделил тех, что подвергались процедуре пересадки ооцита и оставались в «Акиле» больше месяца. Двойная пометка сослужила ему отличную службу — всего через пару минут на экране компьютера появился список из восемнадцати имен!
Кэтлин Ласситер
Ханна Рейнер
Матильда Гендерсон
Адриана Пенья
Марион Керр...

* * *

Пять женщин, которые точно умерли, как и их дети. И все они погибли в огне.
Ласситер прикрыл глаза и снова увидел Брэндона. «Дядя Джо! Дядя Джо! Посмотри! Я могу делать сальто! Смотри!» Мальчишка неуклюже перекувыркнулся. На сальто это похоже не было — карапуз просто катался по ковру, однако, закончив упражнение, он вскочил и со счастливой улыбкой вскинул руки вверх, точно победитель Олимпийских игр.
Ласситер еще раз изучил список. Женщины приезжали в основном из Соединенных Штатов и Европы, однако он нашел пациенток, прибывших из Гонконга, Токио, Рабата, Тель‑Авива и Рио.
Перенеся компьютер на стол около окна, Ласситер подключил к телефону модем. Запустив шифровальную программу, он закодировал список и переслал его в свой рабочий кабинет в Вашингтоне. Затем составил записку для Джуди, включив туда имена и адреса восемнадцати пациенток, которых он выделил. Джо просил сообщить Риордану, что по меньшей мере пять женщин из списка погибли вместе с детьми, а остальным скорее всего грозит смертельная опасность. Детективу следовало связаться с властями и добиться постоянной охраны для женщин и их детей. Он сообщил также, что намерен вернуться через пару дней и все объяснить.
А пока Ласситер просил Джуди Ривкин открыть досье на покойного доктора Игнацио Барези из Монтекастелло, Италия. Пользу могут принести любые сведения о клинике Барези и технике искусственного оплодотворения, базирующейся на донорских ооцитах. Наконец, он велел ей уговорить Риордана вступить в контакт с тринадцатью женщинами из списка, потому что позже с ними нельзя будет встретиться из‑за охранных действий полиции.
Записка получилась на две страницы, и, отправив ее Джуди, Ласситер почувствовал, что засыпает. Но наступал уик‑энд, и вполне вероятно, что Джуди не увидит своей электронной почты до понедельника. Ласситер взглянул на часы. Почти половина шестого утра — половина двенадцатого ночи в Вашингтоне. Он потянулся к телефону и набрал домашний номер Джуди. После четырех гудков в трубке послышался голос автоответчика. Как только прозвучал сигнал, Ласситер отчетливо произнес:
— Джуди, говорит Джо Ласситер. Немедленно просмотри свою электронную почту. Это очень важно. Через пару дней встретимся.
Раздевшись, он растянулся на постели и, смежив веки, прислушался к своему дыханию.
Но его мозг никак не желал успокаиваться. Ласситер видел перед собой Мэри Сандерс с сыном, держащимся за ее руку. У мальчишки были глаза цвета черного дерева. Темные и бездонные, они смотрели на Джо как два озера. Затем перед ним возникло обугленное личико Брэндона, а в ушах прозвучал голос Томми Труонга: «В маленький мальчик совсем нет крови». Он вспомнил лишенный всякой надежды взгляд Иржи Рейнера и слезы Кары Бейкер.
«Боже мой, — думал Джо, натягивая на голову одеяло, — это же форменная бойня».

Глава 27

Ласситер выбрался из постели в начале двенадцатого и тут же подумал, что ему нужен полноценный отдых, а не эти несколько часов беспокойной дремоты. Но душ быстро привел его в чувство, обдав лицо струями горячей воды, промассировав спину и смыв всю нечисть. Вначале Ласситер не хотел тратить время на бритье, но быстро передумал. Священники — люди своеобразные. Во всяком случае, такими он их представлял. Правда, опыта по части общения со служителями Господними у него не имелось.
Накинув кожаную куртку, Ласситер спустился в вестибюль. Найджел, пожаловавшись на похмелье, махнул рукой в направлении площади, где «без труда можно найти церковь и кафе».
На улице было холодно, около четырех градусов по Цельсию, и воздух казался сырым. От «Акилы» Ласситер свернул налево и двинулся по узкой, мощенной булыжником улице. Здесь не было ни тротуаров, ни автомобилей. Справа и слева тянулись лишь серые стены домов с наглухо закрытыми ставнями окнами и крепко запертыми дверями.
Здешняя обстановка действовала на нервы. Зимой Монтекастелло выглядел не гостеприимным, а угрожающим. За многие века фундаменты зданий немного сместились, и создавалось впечатление, что дома склонились друг к другу, нависая над улицей. Когда Ласситер свернул в первый переулок, а за ним в другой, он сообразил, что этот город — своего рода лабиринт, место, где легко затеряться, но трудно по‑настоящему спрятаться.
Он миновал одну безликую лавчонку, затем вторую. Никаких вывесок и рекламы — скорее всего хозяева не видели в этом необходимости. В таком городке наверняка все знали, кто чем торгует. За окнами лавочек шипели прикрепленные пластиковыми лентами флуоресцентные лампы. Внезапно одна дверь со скрипом распахнулась, и на улицу вышел старик с пакетом зелени, упаковками мяса и батоном хлеба в руках. Пробормотав «пока», он засеменил прочь, уперев взгляд в землю.
Еще один поворот, и Ласситер, выбравшись из паутины узеньких улочек, оказался на главной площади Монтекастелло — пьяцца ди Сан‑Фортунато. Цель его похода — церковь Сан‑Джованни Дезоллато — занимала всю ее северную часть. Это было простое, даже аскетическое здание, возведенное из того же серого камня, что и остальные постройки в городе. Ласситер уже начал подниматься по ступеням храма, но учуял аромат кофе и повернул назад.
Напротив церкви расположилось крошечное кафе, перед входом в которое прямо на мостовой стояло несколько металлических столиков и стульев. По всей вероятности, это был монтекастелльский центр греха. За дверями, занавешенными цветными шнурками с крупными бусинами, посетителей ждали закусочная, газетный киоск, игровая галерея, салун, кофейня и табачный киоск. Причем все это размещалось в одной‑единственной комнате. Несмотря на холод, Ласситер занял место за уличным столиком и заказал эспрессо.
Прохладный воздух казался неподвижным. Этому покою могла бы сопутствовать и тишина, если бы из кафе не доносились электронные попискивания — в зале кто‑то яростно гонял на игровом автомате Пакмена. Площадь с трех сторон защищали здания, четвертая сторона была частью городской стены — парапета в четыре фута высотой, с которого открывался вид на равнину Умбрии.
За соседним столиком играли в карты двое мужчин пролетарского вида. На них были плотно облегающие, застегнутые на все пуговицы вязаные жакеты, под которыми, очевидно, скрывалось еще несколько слоев одежды, поскольку фигуры игроков напоминали набивные игрушки. Потягивая поочередно кофе и бренди, они то негромко ругались, то шутили по поводу очередного карточного расклада.
Ожидая кофе, Ласситер изучил стенд с газетами, стоящий прямо на улице. Он насчитал по меньшей мере дюжину изданий, но не обнаружил ни одного на английском языке. Экземпляр «Монд» был трехдневной свежести, и Ласситер не хотел его брать. Он попытался решить, стоит ли придумать предлог для интервью со священником и как начать разговор. «Не можете ли вы рассказать мне все, что знаете о докторе Барези?» Представив реакцию падре на этот вопрос, Ласситер с сомнением покачал головой.
Подали кофе, и Джо принялся неспешно его потягивать, наблюдая за сражающимися в карты мужчинами. Колода настолько уже измочалилась, что картон походил на тряпицу. Если бы игроки предоставили эти карты самим себе, то те просто повисли бы, обнажив расклад для всеобщего обозрения. Поэтому каждый поддерживал карты другой рукой со стороны «рубашки». Обожженные солнцем лица и паутина морщин свидетельствовали о том, что мужчины большую часть времени проводят на открытом воздухе. Их зубы и глаза поблескивали на темном фоне, придавая двум обитателям Монтекастелло жизнелюбивый, но несколько сардонический вид.
Ласситер попытался представить такое место в Америке, где подобная парочка могла бы в январе средь бела дня сидеть на улице, попивая кофе и играя в карты. На ум приходил только пропахший пивом бар в рабочем квартале, но и это было совсем не то.
В центре площади находился простой фонтан — квадратная каменная купель, на пару футов приподнятая над землей. На одной стороне квадрата была возведена стена с барельефом в виде головы льва. Пасть у царя зверей треснула, и вместо ровной струи вода изливалась в бассейн клокочущим потоком. Фонтан не только украшал площадь, но и выполнял определенные функции. Ласситер видел, как пожилая женщина, наполнив водой два пластмассовых сосуда, распрямила спину и зашагала прочь.
Он заказал еще чашку кофе и подошел к парапету. За ним оказался почти вертикальный обрыв, обнажающий выходы скальных пород. Вся земля с них была давно смыта, но несколько худосочных пиний ухитрились вырасти на каменистом ложе.
В отдалении, на уровне ближайшей пинии, виднелся Тоди. Создавалось впечатление, что город витает в небе. Древние стены прошивали склон диагональными стежками, как бы удерживая старую часть поселения на горе. За стенами ниже по склону были рассыпаны дома нового города, а еще ниже сбегали к реке поля, разбитые на мелкие владения и напоминающие с высоты птичьего полета невероятную клетчатую ткань.
Ландшафт радовал глаз и вызывал подобие ностальгии. С тех пор, когда земли в США обрабатывались подобным образом, если такое вообще когда‑нибудь было, прошло много лет, и теперь клетчатый ландшафт в Америке можно усмотреть лишь с высоты двадцати тысяч футов. Ласситер обвинил в своей ностальгии Сезанна.
Немного ближе, на этой стороне реки, стоял геометрически правильный рукотворный лес, мимо которого он проезжал, рядом виднелась развилка дороги. Одно ответвление вело к клинике Барези, точнее, к тому, что от нее осталось, и другое — в Монтекастелло. Ласситер окинул взглядом вторую дорогу. Она исчезала на крутом склоне холма и появлялась вновь в нескольких сотнях футов прямо у него под ногами — в крошечном парке с автомобильной стоянкой. Джо даже узнал свою машину по серебристой окраске.
Когда он вернулся в кафе, его уже поджидал второй эспрессо. Опустошив чашку одним глотком и сунув под блюдце деньги, Джо направился через площадь к церкви.

* * *

Ласситер поднялся по ступеням и через тяжелую деревянную дверь вошел в фойе — своего рода прихожую. Деревянная стена с проходами справа и слева отделяла мир молитвы от мира греха. В этом промежуточном пространстве, или, скорее, чистилище, стоял стол с аккуратными стопками листовок и брошюр, а также металлический ящик для пожертвований. Сунув в ящик несколько купюр, Ласситер проследовал в церковный зал.
В зале царил полумрак, и сначала он ничего не видел, кроме высокого потолка. В ноздри ударил запах горящих свечей и плесени, а со стороны алтаря донесся гул голосов.
Единственным источником естественного освещения служил ряд окон, прорубленных высоко в стене, но света они практически не давали. Анемичное зимнее солнце светило под таким углом, что его лучи падали в зал, не достигая пола. От канделябров толка тоже не было. Во‑первых, их оказалось мало, а во‑вторых, в них стояли не свечи, а электрические лампы с мерцающим элементом, тусклый свет которых вовсе не походил на пламя.
В нефе, под темной статуей, горело несколько поставленных прихожанами свечек. Ласситер сел на ближайшую скамью и стал ждать, пока глаза привыкнут к темноте.
Постепенно интерьер начал проступать из мрака. Храм оказался на удивление большим. Ласситер увидел группу людей, толпящихся у алтаря, — неопределенные силуэты и тени, некоторые в белых одеяниях, двигались в полумраке собора. Отчаянный вопль младенца подсказал Ласситеру, что он присутствует при обряде крещения.
Через несколько минут церемония закончилась, и толпа неторопливо двинулась по центральному проходу. Возглавляла процессию мать с ревущим младенцем на руках, долговязый священник прикрывал тылы. Его голова плыла над головами других, как бледный воздушный шар. Когда падре — у него были каштановые вьющиеся волосы, волевой подбородок и нос с горбинкой — проходил мимо Ласситера, их взгляды встретились. Отец Азетти напомнил Ласситеру кого‑то. Но кого? Если бы не худоба и изможденный вид, священника можно было бы считать привлекательным, однако черты его лица странно не сочетались друг с другом. И неожиданно Ласситер понял: отец Азетти был Икабодом Крейном, преследуемым и страдающим.
Десять минут за спиной Ласситера звучала итальянская речь, прерываемая взрывами смеха, хотя все это время ребенок вопил яростно и неутешно. Послышалось чмоканье, сопровождавшее двойные поцелуи, — европейский ритуал при встрече и прощании. Голоса зазвучали громче, и в них было больше эмоций, чем, по мнению Ласситера, требовали обстоятельства.
Затем церковная дверь со скрипом раскрылась, и в зал ворвался поток холодного воздуха. Ласситер услышал шарканье ног, постукивание женских каблуков и представил священника, стоящего на ступенях и посылающего прощальное благословение пастве.
Дверь снова скрипнула, и отец Азетти направился в сторону алтаря. Ласситер вскочил и произнес, как ему самому показалось, оглушающе громко:
— Извините, святой отец!
— Да? — повернулся к нему священник.
Ласситер, исчерпав свои познания в итальянском, перешел на английский:
— Не мог бы я с вами поговорить?
— Ну конечно, — улыбнулся Азетти и практически без акцента спросил: — Чем я могу вам помочь?
Ласситер глубоко вздохнул.
— Пока не знаю, — ответил он, — но я остановился в «Акиле», и там мне сказали, что вы были другом доктора Барези.
Улыбка исчезла с лица священника, и оно превратилось в восковую маску. Он взглянул на Ласситера отчужденно, как смотрят свидетели в суде, и произнес безразличным тоном:
— Мы играли в шахматы.
— Да, я слышал, — кивнул Ласситер. — Но вообще‑то меня интересует клиника.
— Она исчезла.
— Понимаю, но я надеялся, что мы сможем поговорить.
Дверь храма скрипнула, и по полу вновь потянуло холодом. В проходе возникла женщина в черном одеянии. Перекрестившись, она встала на колени и начала молиться. Азетти бросил взгляд на часы и покачал головой.
— Прошу меня извинить, но до двух часов я выслушиваю исповеди.
— О... — не скрывая разочарования, протянул Ласситер.
— Но если вы подождете, мы сможем поговорить в моем жилище. Оно примыкает к церкви.
Ласситер безмерно обрадовался.
— Я пока поброжу по городу, — сказал он, улыбаясь. — Полюбуюсь достопримечательностями.
— Как вам будет угодно, — ответил Азетти и направился к темному сооружению в конце центрального прохода.
Сооружение напоминало задрапированный тканью огромный платяной шкаф. Когда священник, отодвинув занавесь, нырнул вовнутрь, американец понял, что видит исповедальню.

* * *

Два часа спустя Ласситер и Азетти уже сидели в небольшом кабинете при церкви над блюдом спагетти, принесенным в храм прихожанами. Ласситер решил, что ошибся в первоначальной оценке священника — тот оказался превосходным хозяином. Азетти нарезал несколько ломтей хлеба с хрустящей корочкой, наполнил бокалы вином и посыпал хлеб перцем и солью, предварительно обрызгав ломти оливковым маслом. Ласситер тем временем сел спиной к электрическому обогревателю и попытался согреться.
— Итак, — начал священник, — вы приехали ради клиники.
Ласситер утвердительно кивнул.
— Что ж, если вы ее видели, то знаете, что с ней случилось.
— Мне сказали, что клинику подожгли.
— Она так или иначе была закрыта, — пожал плечами Азетти. — И все же я очень сожалею. Таких людей встречаешь раз в жизни.
— Кого вы имеете в виду?
— Доктора Барези. У него был огромный талант. Меня вряд ли можно назвать специалистом, но говорили, что процент успешных операций в его клинике считался просто феноменальным.
— Неужели? — изумился Ласситер, вдохновляя священника на новые подробности.
— Да. И я думаю, причина в том, что Барези был не только врачом, но и ученым. Вы знали это?
Ласситер отрицательно покачал головой.
— Ах вот как! Следовательно, вы не были знакомы с Барези! Он был поистине многогранной личностью. Гением! Но должен признаться, что я частенько обыгрывал его в шахматы. Регулярно, по правде сказать.
Ласситер рассмеялся.
— Скорее всего я делал столько ошибок, что он просто не мог предвидеть мои ходы, — доверительно произнес Азетти. — Постоянно жаловался, что я разрушаю его игру. Еще вина?
— Спасибо, не надо, — ответил Ласситер.
Ему нравился этот человек.
— Отец, дед, да и все остальные родственники Барези нажили состояния. Политика и строительство. Ужасно коррумпированные — даже по масштабам Италии. Игнацио никогда не испытывал нужды в деньгах, и у него не было необходимости трудиться. Но он учился. Генетике в Перудже и биохимии в Кембридже. Кембридже! — Азетти налил себе вина и погрузил в него хлебную корочку. — Он работал в одном из институтов Цюриха и получил там медаль.
— За что?
— Не знаю. Какие‑то исследования. Но потом он от этого отказался...
— От чего?
— От точных наук.
— Вы хотите сказать, что он занялся медициной?
— Нет. Медициной позже, — ответил Азетти, качая головой. — Вначале он изучал теологию в Германии. Написал книгу, она у меня есть.
Священник, не оглядываясь, протянул руку назад, снял с полки толстенный том и передал гостю. Ласситер открыл книгу, посмотрел на название и покачал головой.
— Здесь все по‑итальянски, — протянул он и сразу осознал всю глупость своего замечания.
— Она называется «Реликвии, тотемы и божественность». Ласситер кивнул и отодвинул том в сторону.
— Барези слыл большим авторитетом в этой области, — добавил Азетти.
— Правда? — довольно равнодушно произнес Ласситер.
— О да.
— Спагетти просто великолепны, — сказал Ласситер. Его огорчало, что беседа все больше и больше удаляется от интересующей его темы — клиники Барези, — и он не знал, как вернуть разговор на нужные рельсы.
— Роль реликвий в христианстве Барези связывал с некоторыми весьма примитивными религиозными верованиями. Анимизмом, поклонением духам предков. Верования дикаря, поедающего сердце врага, чтобы завладеть его силой, позже отразились и в христианстве — до сих пор считается, что кость святого или даже ее обломок в мешочке на шее сумеет оградить владельца от болезней и иных напастей.
— Очень интересно, — сказал Ласситер тоном, в котором никакого интереса не чувствовалось.
— Это действительно интересно. Я очень рекомендую вам эту книгу. В ней много говорится о магических ритуалах, и кое‑кто может сказать, что это относится и к обряду причастия.
— Каким образом?
— Мы пьем кровь и вкушаем тело Господа, — пожал плечами Азетти. — Для верующих это таинство, но кому‑то... оно может представляться чем‑то иным. Магией, например.
— Серьезное расхождение с канонами, — заметил Ласситер.
— Еще бы, — рассмеялся священник. — Но Барези это не беспокоило. Его репутация была вне подозрений, и в Ватикане доктора ценили весьма высоко.
— Неужели?
— Именно. Ватикан его постоянно использовал.
— Для чего?
— Для проверки подлинности реликвий. Когда какой‑нибудь артефакт вызывал сомнения, Барези приглашали для экспертизы. В большинстве случаев вопрос разрешался просто. Если обломок «подлинного креста» был из тикового дерева... или во фрагменте скальпа святого Франциска обнаруживалась ДНК вола... Вы слышали о Туринской плащанице?
— Конечно, — ответил Ласситер. — О ней все слышали.
— Вот видите! А Барези был одним из ученых, изучавших ее.
— Я читал, что плащаницу все же сочли подделкой.
— Да, многие говорят, что это всего лишь «кусок отличного полотна тринадцатого века», а изображение — творение рук Леонардо. Первая в мире фотография.
— А что думал Барези?
— Тоже считал ее подделкой, но с очень мрачной историей.
— Как это понимать?
— В своей книге он утверждает, что у истоков возникновения многих реликвий стоят весьма зловещие события, и плащаница в этом отношении не исключение. В свое время реликвиям придавалось такое значение, что, когда святой заболевал, люди собирались у его дома и ждали, когда он испустит дух. Затем они врывались в дом и выходили назад с частями его тела — пальцами, зубами, ушами — одним словом, раздирали его на части.
Ласситер открыл рот от изумления.
— Да‑да! Утверждают, что через два дня после кончины святого Франциска Ассизского его тело ободрали до костей. Его просто выварили, — со смехом сказал Азетти. — Ужасно, правда? А иногда путь святых к блаженству даже ускоряли. Давали им яд.
— Но плащаница — лишь кусок ткани, вне зависимости от того, подделка это или подлинник.
— Да, но эта ткань впитала в себя испарения тела, среди которых оказался билирубин.
— А что это такое? — спросил Ласситер.
— Это субстанция крови, которая обычно выводится из организма. Но иногда, в условиях крайнего стресса — при пытках, например, — случается выпот билирубина.
— И его обнаружили в саване?
— Барези обнаружил его следы. Поэтому, считая плащаницу подделкой, он полагал, что для ее изготовления кого‑то действительно умертвили.
— Великий Боже, — прошептал Ласситер.
Азетти кивнул и продолжил:
— В тринадцатом веке реликвии обладали большой притягательной силой. Церковь, владевшую знаменитой реликвией, посещали тысячи паломников, что приносило огромные деньги. Но потом, как вам известно, случилась Реформация, и большую часть реликвий сожгли.
— Сожгли, — повторил Ласситер. Это слово, произнесенное вслух, напомнило ему о цели визита в Монтекастелло. — Но каким образом Барези от реликвий перешел к медицине?
— О... Скорее всего он ощутил призвание. Ему стукнуло пятьдесят, когда он поступил в медицинский институт в Болонье. Акушерство и гинекология. — Азетти немного подумал и добавил: — Полагаю, там у него появился интерес к проблеме бесплодия. Окончив курс, он открыл клинику, чем немало всех удивил.
— Почему?
— Понимаете, этот предмет весьма деликатный и связан с сильными эмоциональными нагрузками, а Барези был нелюдимым и среди людей чувствовал себя неуютно. Теперь же ему приходилось постоянно просить женщин раздеться! Кроме того, он был католиком и весьма благочестивым. Одним словом, начали возникать конфликты.
— Но почему?
Азетти поднял глаза к потолку и ответил:
— Кардинал Ратцингер от лица церкви провозгласил: «Церковь выступает против любой попытки вмешательства в процесс естественного зачатия».
— Вопрос контроля над рождаемостью?
— Не только! Церковь выступает против клиник искусственного оплодотворения не менее яростно, чем против заведений, где производятся аборты.
— Ни за что бы не подумал!
— Об этом говорилось вполне открыто и весьма подробно. Дети должны быть зачаты в акте соития естественным путем. Как контрацептивы вмешиваются в волю Господа, так и... — как это называется? — ах да, «репродуктивная технология мешает осуществлению воли Его». Практически все, что происходит в клинике искусственного оплодотворения, церковью запрещено.
— Интересно. И все же...
— Барези думал, что имеет особое предназначение, — глядя в сторону, со вздохом произнес священник. — Кроме того, он не единственный, кто игнорировал мнение Ватикана по этим вопросам. Контроль над рождаемостью запрещен, но в Италии — стране почти полностью католической — семьи не очень большие, и численность населения стабильна. Однако поверьте мне, итальянцы как нация не практикуют целомудренного воздержания. — Азетти пожал плечами и, вновь наполнив бокал, спросил: — Так как же нам поступить с вашей супругой? Ей нужна консультация?
Ласситер бросил на Азетти недоуменный взгляд.
— Она тоже в пансионате? Я удивлен, что вы проделали столь долгий путь, предварительно не позвонив. Она, наверное, очень разочарована. Если вы хотите, чтобы я с ней поговорил...
— Нет, отец.
— Я — прекрасный слушатель, — прервал его Азетти.
— Боюсь, возникла некоторая путаница.
— Вот как?
— Я не женат.
Священник, казалось, смутился.
— В таком случае...
— Я здесь потому, что несколько лет назад к услугам клиники обращалась моя сестра.
— А! Вот как! Ваша сестра! И это было успешное путешествие?
— Да. У нее родился прекрасный мальчик.
Услышав столь приятную новость, Азетти улыбнулся и кивнул, но улыбка тотчас погасла, и он, помрачнев, спросил:
— В таком случае я не понимаю, почему вы здесь.
— Сестра умерла в ноябре.
— Примите мои соболезнования, — пробормотал священник. — А как же малыш? Полагаю, он со своим отцом или с вами?
— Отца не было, — покачал головой Ласситер. — Сестра растила ребенка одна, мальчик тоже умер. Их убили.
Азетти отвернулся. Немного помолчав, он спросил:
— И как это произошло?
— Кто‑то убил их во сне, а затем сжег дом.
Азетти долго молчал. Он отрезал еще кусок хлеба, обмакнул его в вино и наконец спросил:
— Что привело вас сюда?
— Убийца был итальянцем. Не думаю, что сестра его знала. А затем...
Священник встал из‑за стола и начал расхаживать по комнате. Создавалось впечатление, что на ум ему пришла весьма опасная мысль.
— Так вы сказали — мальчик? — прервал он Ласситера. Тот кивнул, не сводя глаз с Азетти. — Интересно.
— Что?
— Интересно, какой процедуре подверглась ваша сестра. Их было несколько. Впрочем, вы этого скорее всего не знаете.
— Я знаю, что был донор. Они называют это...
— Донорским ооцитом, — закончил Азетти так, словно речь шла осмертельной болезни.
Некоторое время он продолжал расхаживать, но потом остановился и, почесав в затылке, посмотрел на Ласситера.
— Но такие вещи случаются, — сказал он. — Кругом столько насилия. Особенно в США. Ваша сестра жила в большом городе. Сейчас ведь сложные времена.
— Вы совершенно правы, — кивнул Ласситер. — Насилия действительно очень много, но мои сестра и племянник оказались не единственными.
— Что вы хотите сказать?
— Другой мальчик был убит в Праге. Примерно в то же время и при аналогичных обстоятельствах. Еще один в Лондоне. В Канаде. Рио. И только Богу известно, где еще. И я здесь потому, что все они были зачаты в клинике Барези.
Священник рухнул на стул, уронил голову и закрыл глаза. Он долго молчал, и в наступившей тишине Ласситер услышал, что на улице начался дождь. Наконец Азетти тщательно сложил ладони, коснулся лбом пальцев и что‑то пробормотал. Его лица почти не было видно, а подбородок опустился на грудь. Ласситер ничего не понял.
— Что? — спросил он.
— Такова воля Божья! — воскликнул священник. Твердо возложив ладони на стол, он посмотрел на Ласситера. У него были невидящие, уставленные в пустоту глаза. — А может быть, и нет! — выкрикнул он.
— Святой отец...
— Я ничем не могу вам помочь, — отворачиваясь, сказал Азетти.
— А по‑моему, можете!
— Нет!
— Значит, вы обрекаете на смерть и других детей? Глаза Азетти наполнились слезами.
— Вы не понимаете, — произнес он, глубоко вздохнув, чтобы взять себя в руки. — Тайна исповеди священна. То, что сказано, сокрыто вовеки. Или, во всяком случае, должно быть сокрыто вовеки.
— Что значит «должно быть»?
Священник лишь покачал головой.
— Так вы знаете, кто за этим стоит?
— Нет, — ответил Азетти, и Ласситер понял, что он не лжет. — Я не знаю. Даю вам слово. Но должен сказать, что каждый очередной этап жизни Барези подводил к тому, что вы разыскиваете. Его научные изыскания, религиозные увлечения, работа в клинике — все вело к одной цели.
Священник еще раз глубоко вздохнул и умолк.
— И это все?
— Все, что я вправе сказать.
— Что же, благодарю за содействие, — саркастически произнес Ласситер. — Я запомню ваши слова. И когда одна из матерей спросит меня, почему ее сыну перерезали горло, я скажу ей о вашем обете и что это — принципиальный вопрос. Уверен, она все поймет правильно.
Он схватил пальто и поднялся на ноги.
— Подождите, — прошептал священник. — Есть еще кое‑что.
Прежде чем Ласситер успел открыть рот, Азетти скрылся в соседней комнате. Было слышно, как он роется в бумагах. Наконец послышался звук задвигаемого ящика, и священник вернулся.
— Вот. — Он сунул в руки американца письмо.
— Что это?
— Барези прислал мне его из больницы за несколько дней до смерти. Надеюсь, что здесь вы найдете ответ.
Ласситер посмотрел на три листка коричневой бумаги.
Где‑то прямо над головой зазвонил колокол. Азетти взглянул на часы.
— До восьми я принимаю исповеди. Если вы вернетесь, я переведу вам это письмо.
— Не могли бы вы просто...
— Нет, не могу, — покачал головой Азетти. — Монтекастелло — маленький город, и моя паства уже выстроилась у исповедальни в очередь.
— Святой отец...
— Дело ждало тысячу лет и может подождать еще немного.

Глава 28

Ласситеру надо было подумать или, скорее, отключиться от мыслей. Священник пытался ему что‑то сообщить, не нарушая тайны исповеди. Что‑то о тех разных масках, которые носил Барези, и о том, как они в итоге слились в одну. Но в этом не было никакого смысла — Ласситер его просто не видел.
Однако сейчас он в первую очередь нуждался в хорошей пробежке. Он всегда так поступал, когда сталкивался с задачей, которую не мог решить. В таких случаях он бежал, как бы включив нейтральную передачу, чтобы мозг работал на холостом ходу. И довольно часто решение проблемы являлось к нему как нечаянный дар.
Но в Монтекастелло Джо не собирался бегать. Во‑первых, чтобы покрыть приемлемое расстояние, придется обежать город несколько раз. Во‑вторых, булыжная мостовая — смерть для голеностопа даже в сухую погоду. И в‑третьих, в лабиринте кривых узких улочек установить и тем более удержать нужный темп невозможно. Что же касается ведущей из городка дороги, то никакие силы не могли бы заставить Ласситера пуститься по ней бегом. Гораздо проще сразу броситься со скалы в пропасть.
К счастью, оставался другой, почти такой же хороший, как бег, вариант. Ласситер сел в автомобиль и выехал из города в направлении Сполето, стараясь ни о чем не думать и надеясь, что ответ на поставленную задачу явится к нему сам собой. Езда в автомобиле тоже иногда помогала, хотя как способ медитации не шла ни в какое сравнение с бегом.
Согласно карте, Сполето лежал в сорока километрах — примерно в двадцати пяти милях — от Монтекастелло. «Идеальное расстояние, — думал Ласситер. — Час туда, час обратно». Затем он совершит пешую прогулку по городу.
Однако на деле все получилось иначе. В карте не указывалось, что между городами лежит горная гряда, а дорога — сплошной вырубленный в скале серпантин. При одном только взгляде с обочины замирало сердце, хотя ландшафт был великолепным. Потребовалось полтора часа, чтобы добраться до указателя:
СПОЛЕТО — 10 КМ
Ласситер продолжал движение, пока не оказался в хвосте у мощного грузовика, обогнать который ему так и не удалось. Вдобавок неторопливо взбирающийся в гору монстр обдавал его клубами выхлопов дизельного двигателя. В конце концов, добравшись до бензоколонки «Аджип» в пяти милях от Сполето, Ласситер повернул назад. От дневного света осталась едва заметная светлая полоска над вершинами гор. Часы на приборной доске показывали шесть пятнадцать.
— К сожалению, вы разминулись, — сообщил Хью, как только Ласситер вошел в вестибюль «Акилы».
— С кем?
— Он не назвал себя, но представился вашим другом.
— У меня здесь нет никаких друзей, — произнес Ласситер, пристально глядя на Хью. — Этот человек просил что‑нибудь передать?
— Нет. Он сказал, что хотел бы преподнести вам сюрприз, и спросил, где вас можно найти. — Хью помрачнел. — Я ответил, что вы отправились к святому отцу.
Ласситер окаменел, а на физиономии Хью появилось выражение ужаса.
— Это не было ошибкой с моей стороны?
— Не знаю. Как он выглядел?
— Большой. Просто огромный.
— Итальянец?
Хью молча кивнул.
— Здесь есть черный ход?
Хью бросил на него недоуменный взгляд, а затем энергично кивнул.
— Да, — сказал он и вывел Ласситера через коридор и кухню на улицу позади «Акилы». — Я чувствую себя ужасно виноватым, Джо.
— Пусть это вас не волнует, — ответил Ласситер и трусцой направился к церкви.

* * *

Очень скоро он оказался в тупике, на который падал свет из единственного и вдобавок высоко расположенного окна. Луна то и дело скрывалась за рваными, быстро бегущими облаками. Ласситер понимал, что кто‑то, скорее всего Матрас, поджидает его у ворот церкви или на площади, но все же решил встретиться со священником. Час не поздний, на улице будут люди. Это же церковь, в конце концов! Не исключено, что придется просить Азетти проводить его до пансионата. Но видимо, он свернул не туда. Сейчас пора бы уже показаться площади.
Вернувшись обратно, Ласситер добежал до каких‑то ступеней и в результате оказался в каменном лабиринте. Полностью утратив ориентацию, он решил, что ему уже никогда не выбраться из паутины улиц. Но в результате, завернув без всякой надежды налево, он неожиданно оказался на пьяцца ди Сан‑Фортунато.
Около его носа и рта клубилось облачко пара. Ласситер тяжело дышал, но виною тому был адреналин, который переполнял его тело и водопадом вливался в сердце. Джо знал, что следует делать. Он остановился у выхода на площадь и глубоко вздохнул. Необходимо успокоиться — избыток адреналина в крови опасен. У парапета на противоположной стороне площади трое мужчин вглядывались в огоньки Тоди, рядом с ними хозяин кафе закрывал свое заведение, затягивая фасад металлической решеткой. Один из мужчин на смотровой площадке сказал ему что‑то о сигаретах, и хозяин невнятно забормотал в ответ. Затем он скрылся, и Ласситер вгляделся в стоящую у парапета тройку.
Оказывается, он ошибся. Мужчин было всего двое. Просто один из них был размером с дом, и прямоугольным, как матрас.
Когда дыхание восстановилось, а пара отвернулась, чтобы полюбоваться иллюминацией Тоди, Ласситер на цыпочках пересек площадь и поднялся к дверям церкви, перескакивая через ступеньки.
В зале было так же темно, как и на вечерней улице. Свечи, поставленные прихожанами, догорали в кроваво‑красных чашах, а электрические лампы в канделябрах слабо мерцали.
— Отче? — позвал Ласситер так тихо, что слова едва слетели с его губ. — Отче? — повторил он несколько громче.
Ответа не последовало — священник мог находиться в жилом помещении. Пройдя по центральному проходу, Ласситер подумал, что, наверное, опоздал. Тем не менее отец Азетти находится где‑то поблизости, ведь церковь не заперта.
Когда он снова выскользнул на площадь, те двое покуривали, стоя у парапета. Ласситер прокрался к дому священника рядом с церковью и постучал в деревянную дверь. Не дождавшись ответа, он повернул ручку и вошел внутрь. Свет был погашен, но это не имело значения. Глаза Ласситера уже давно привыкли к темноте. Переходя из комнаты в комнату, он звал священника, однако ответа не получил.
Это казалось странным, и Ласситер начал беспокоиться. Куда мог подеваться Азетти? Проделав обратный путь, он вернулся в церковь, решив, что священник молится в одной из часовен бокового придела. Возможно, во время молитвы падре настолько углубляется в себя, что забывает о внешнем мире и ничего не слышит.
Ласситер совершенно не представлял, что значит молиться. Однажды Джози вдруг впала в религиозность — экстаз продолжался около трех недель — и начала требовать, чтобы дети произносили за обеденным столом благодарственную молитву. Кроме того, перед тем как отойти ко сну, они должны были в ее присутствии, стоя на коленях, вознести молитву Господу. Ласситер никогда не вдумывался в слова, которые произносил. Он считал их не имеющими смысла звуками, освященными Его именем.
Ласситер позвал еще раз, гораздо громче:
— Отец Азетти! Это я — Джо Ласситер.
Тишина. Одна из свечей, на мгновение вспыхнув, погасла. Запахло расплавленным воском, напомнившим Ласситеру о торте на день рождения.
Может быть, священник отправился к одному из прихожан? Кто‑то болен, и отец Азетти молится у изголовья страдальца?
Ласситер стал ждать. Но через некоторое время решил поставить свечу за упокой душ всех умерших. Небольшая стрелка указывала в направлении ящика для пожертвований, и, подойдя к нему, Джо бездумно извлек из кармана банкноту, сложил ее вдоль и сунул в узкую прорезь. Это с равным успехом могла быть как однодолларовая, так и стодолларовая бумажка. Впрочем, это могла быть и тысяча лир. Он не знал, и ему это было безразлично. В голове теснились странные разрозненные мысли: «Эти типы у парапета... На что намекал священник? Жутковатый городишко».
«За Кэти», — думал он, зажигая похожую на соломинку свечку. Затем рядом с первой поставил вторую. «За Брэндона», — сказал он себе, чувствуя, что автоматически выполняет увиденный где‑то ритуал. В сущности, так и было.
Подождав Азетти еще некоторое время, Ласситер решил поискать выход, который позволит ему миновать площадь. Он поднялся со скамьи и оглянулся на дверь. Неожиданно его правая нога заскользила по полу, и Джо едва не упал, с трудом удержавшись за спинку скамьи.
Он взглянул на пол в том месте, где поскользнулся. Темнота скрадывала все цвета, но, вглядевшись, Джо увидел полоску, которая казалась черной, но таковой, судя по всему, не была. Он принюхался и уловил солоноватый запах, присущий лавке мясника.
Нагнувшись ниже, Ласситер увидел ручеек крови, текущий по полу и начинающийся у исповедальни. Ему не хотелось наступать в красную жидкость, но выбора не было — единственный путь лежал через лужу крови. Джо ни разу не приходилось исповедоваться, и когда он, отодвинув занавеску, увидел, что в крошечном помещении пусто, его сердце едва не остановилось от радости. Но радость оказалась недолгой. Осмотревшись, Ласситер увидел деревянную стенку, разделяющую исповедальню на две кабинки, и тотчас понял, что найдет за перегородкой.
Подошвы его ботинок прилипали к полу, а сердце снова пыталось выпрыгнуть из груди. Отодвинув занавесь с другой стороны, Джо увидел Азетти сидящим на своем месте. Его тело опиралось на перегородку, а голова склонилась к решетке оконца. На правом виске виднелась маленькая дырочка, но выходное отверстие оказалось величиной с кулак. Даже не глядя, Ласситер знал, что мозги разбрызганы по всей задней стенке. Специальная пуля. Мягкий наконечник. Пуля, которая при ударе разлетается веером осколков. Раньше их готовили вручную, делая крестообразный распил на головке, а теперь такие же можно купить в магазине, причем куда лучшего качества.
Священник сидел на своей скамеечке, прижав ухо к металлической решетке. Убийца вошел с другой стороны и сел, достав пистолет еще до начала исповеди. «Простите меня, отче, ибо я согрешил». Затем он выстрелил священнику в ухо, воспользовавшись пулей, способной уложить слона.
Ласситеру потребовалась минута, чтобы вытащить еще теплое тело из исповедальни. Он не знал, зачем это делает. Ему казалось, что Азетти в кабинке неудобно. Джо даже пожалел, что у него нет подушки, чтобы подложить под голову священника...
Ласситер выпрямился и приказал себе успокоиться. Оставив Азетти в центральном проходе, он прошел за алтарь и в течение получаса переходил из одной комнатушки в другую в поисках второго выхода. Похоже, церковь упиралась в ряд других домов. Земля в средние века ценилась дорого, особенно под защитой городской стены.
Искать второй выход из жилища священника не имело смысла. Оно являлось продолжением церкви и плотно примыкало к соседнему дому. Итак... что же выбрать? Если остаться внутри, сюда рано или поздно войдут эти двое.
Ласситер медленно открыл дверь и, остановившись на верхней ступени лестницы, внимательно осмотрелся. В ярком свете выглянувшей из‑за туч луны площадь казалась пустынной. Он быстро спустился по ступеням и двинулся к фонтану. Лунный свет отражался в воде, и казалось, что из пасти льва изливается искрящийся голубой поток.
И в этот момент Джо увидел его. Залитый лунным сиянием человек стоял на углу виа делла Феличе, в том месте, где улица вливалась в площадь. Через мгновение луна скрылась за облаком, и человек исчез. Исчезновение было настолько полным, что Ласситер подумал, не пригрезился ли ему этот тип. Он свернул на другую улицу, названия которой не знал, и шагал по ней до тех пор, пока не уперся во тьму. Ласситеру показалось, что навстречу ему выступила стена дома.
Матрас. Ласситер развернулся и бросился бежать. Но бежать было некуда.
— Ченцо, он здесь, — негромко произнес Матрас. Голос у него оказался на удивление высоким, почти женским.
Ласситер обвел взглядом площадь, фонтан, церковь, кафе, парапет. Выхода не было. Матрас и его напарник быстро приближались. Он видел, как в темноте поблескивают их зубы. Убийцы смеялись.
Ласситер попятился. Ему было все равно, куда двигаться, лишь бы подальше от этой жуткой парочки. Тот, что поменьше, полез в карман пиджака и извлек «вальтер» с глушителем на конце ствола. Поворотом руки он закрепил глушитель и что‑то пробормотал приятелю. Спина Ласситера уперлась в парапет. Все. Конец пути.
По мере того как убийцы замедляли шаг, он смог наконец рассмотреть их лица. Мужчина с пистолетом был молод и уродлив. Видимо, при появлении на свет его рожу так сильно сжали хирургическими щипцами, что она стала походить на верблюжью морду. Глаза выпирали из орбит, короткие волосы топорщились, словно щетка, и казались лишь тенью на голом черепе.
Матраса сделали из другого материала — скорее всего отлили из чугуна. Его физиономия, впрочем, как и тело, была квадратной. Создавалось впечатление, что громиле следует бриться по меньшей мере раз в час. Его вьющиеся волосы образовывали на голове огромную черную копну, а маленькие глаза горели яростным огнем.
«Я могу напасть на них, — думал Ласситер, — или перепрыгнуть через парапет и ждать, что произойдет». Оба варианта представлялись ему смертельными, однако один, вероятно, окажется менее смертельным, чем другой. Вот бы обернуться и посмотреть через парапет, чтобы оценить траекторию возможного падения! Интересно, будет ли это вертикальный полет к смерти, или он покатится по склону, который задержит движение? Ласситер не мог припомнить, что находится за стеной, и в то же время не мог отвести глаза от приближающихся убийц.
Лишь когда Верблюжья Морда начал поднимать пистолет, Ласситер осознал, что уже принял решение. Почти небрежно он положил левую руку на парапет, развернулся и перебросил тело в пустоту. Позади и теперь где‑то наверху раздались хлопки — три последовательных выстрела. Но он уже летел вдоль скалы, и, как ему казалось, летел слишком долго.
«Я покойник, — подумал он. — Мертвец. Уже умер». Он летел в водовороте тьмы и не мог ничего разглядеть. Но всемирное тяготение без всякого предупреждения приложило его всем телом о склон и, выдавливая из легких остатки воздуха, покатило вниз. Ласситер снова взлетел, упал, подпрыгнул и покатился вниз, словно вышедшая из‑под контроля и состоящая из одного человека лавина. Он инстинктивно подтянул колени к груди и прикрыл голову, превратившись в человека‑ядро.
В мозгу билась последняя связная мысль: если он встретит на пути хоть какую‑нибудь преграду, все будет кончено. Осколок скалы, например. Голова, как яйцо, раскалывается... кругом мозги. Или дерево... даже дерево разорвет на две части. Угол падения. Все по науке! Соотношение скорости и массы.
Внезапно Ласситер почувствовал, что он, подобно бейсболисту, скользящему ко второй базе, пытается тормозить вытянутыми вперед ногами, одновременно цепляясь за землю скрюченными пальцами. Но попытка не удалась, и его тело как нож прошло сквозь кусты. Наконец Джо резко остановился, упершись ногой в валун.
Спасен. Если только уже не умер. Но похоже, все‑таки жив. Для мертвеца слишком сильно болит все тело. Правый бок, куда его били раньше, горел огнем, а лодыжку словно проткнули железным прутом. Боль в ноге растекалась от пятки к бедру. Во рту ощущался привкус крови, а лицо казалось шершавым, как терка... Ласситер боялся пошевелиться.
А если он попытается встать — и не сумеет? А если его парализовало? Он лежал на спине и смотрел на играющую с облаками в прятки луну. Воздух был пропитан запахом пиний, а ночь выдалась на удивление светлой. Издалека до него долетал свист тысячи птиц. Птиц?
Надо вставать. Если он не сможет двигаться, то придется кричать и позволить Матрасу с дружком всадить в него пулю, чтобы покончить с мучениями.
Ласситер втянул воздух и, со стоном перекатившись на живот, дотянулся до ближайшей сосны. Крепко вцепившись в ветку, он встал, огляделся и убедился, что находится на склоне холма, чуть выше городской стены. Почва здесь была сравнительно ровной. Стоянка машин находилась в нескольких сотнях футов, а за ней лежало залитое светом футбольное поле, на котором по‑прежнему шла игра. Опять послышался свист — свистели не птицы, а болельщики, выражавшие свое недовольство.
Присев, Ласситер пощупал вокруг себя почву, чтобы найти костыль. Под руку попалась сухая сосновая ветка. Он проверил ее на прочность — ветка согнулась, но выдержала его вес.
Ласситер захромал к автомобильной стоянке, стараясь понять, почему так болит лодыжка. Он не знал, что это — перелом или растяжение, — но голеностоп с каждым шагом становился все более пухлым. Чтобы доковылять до парковки, потребовалось десять минут, а добравшись до места, Ласситер услышал радостный рев множества глоток. Кто‑то забил гол.
Крошечная стоянка была забита машинами и велосипедами любителей футбола. Ласситер, остановившись под кедром, стал искать свой автомобиль, опасаясь, что выезд заблокирован. Его опасения оказались напрасными. Машина стояла там, где он ее оставил, и путь для нее был свободен. Ласситер уже собирался двинуться вперед, но его внимание привлек огонек зажигалки, вспыхнувший на переднем сиденье черного «ровера». Лицо за ветровым стеклом он не сумел рассмотреть, но увидел, что в машине притаились двое.
Ласситер замер на вдохе. Конечно! Из города вел единственный путь. Матрасу не пришлось ломать голову. Если Ласситер спасся, прыгнув через парапет, у него оставался единственный вариант — идти к машине. Не мог же он катиться по этой вонючей горе до самой реки и голосовать, надеясь на попутную машину до Тоди.
Конечно, он мог попытаться подняться назад, в Монтекастелло, но это означало угодить в ловушку. Ласситер подумал о стадионе. А если пройти туда и затеряться в толпе? Нет, ничего не получится. Одежда порвана и залита кровью, лицо покрыто сетью мелких порезов. Он похож на попавшего в переделку бродягу. Любой, кто его увидит, сразу завизжит от страха. Может, начать кричать самому и позвать полицию? Но если он попадет в полицию... Что тогда? Они запрут его, пока не найдут переводчика. Он окажется в безопасности, но ненадолго. До тех пор, пока «Умбра Домини» или СИСМИ не доберутся до его тюремщиков, что здесь, в Италии, произойдет скорее раньше, нежели позже, и его, вне всякого сомнения, утром обнаружат висящим на собственном поясе в запертой камере.
Итак, полиция исключается. Да и в любом случае «ровер» стоит между ним и футбольным полем, между ним и полицией. Оставались только...
Велосипеды. Впереди тянулась длинная велосипедная стоянка, заполненная машинами всех видов. Ласситер, пригнувшись как можно ниже, заковылял к ней. Переходя от велосипеда к велосипеду, он наконец нашел что хотел — старую английскую гоночную машину, которую владелец поленился прикрепить к стойке цепью с замком.
Однако выехать со стоянки незамеченным было очень непросто. Правда, если Матрас с дружком сосредоточили все внимание на его машине, они могут даже не посмотреть в сторону одинокого велосипедиста. Но могут и посмотреть. Тогда все закончится очень быстро. Они просто продырявят ему голову и спокойно уедут.
Ласситер, немного поколебавшись, решил, что выбора у него нет. Если ехать бесшумно, то можно, пожалуй, и проскочить. Он перенес левую ногу через раму машины и, резко оттолкнувшись правой, закрутил педали. В следующее мгновение послышался громкий треск. Оглянувшись назад, Ласситер увидел источник шума. Владелец велосипеда бельевой прищепкой прикрепил к стойке заднего колеса пиковый туз, и игральная карта, задевая за спицы, издавала треск. Проклятие! Ласситер приближался к «роверу» и...
Наконец он промчался мимо и, вылетев со стоянки, вырвался на свободу. Во всяком случае, он так думал, пока не услышал сзади рев автомобильного двигателя. Оглянувшись через плечо, Ласситер увидел, как вспыхнули фары и «ровер», резко подпрыгнув, кинулся в погоню.
Велосипед катился под гору, подгоняемый бешеным вращением педалей. Вьющаяся по склону холма и похожая на штопор дорога спиралями уходила вниз. На каждом повороте центробежная сила едва не выбрасывала Ласситера из седла. Он не имел представления, с какой скоростью мчится, но «ровер» пока оставался далеко позади, и расстояние между ним и велосипедом, слава Богу, не сокращалось.
Время от времени Ласситер прикасался к тормозам и, наклонившись, влетал в поворот, давая возможность закону всемирного тяготения проявить себя в полной мере и моля Бога, чтобы велосипед не свалился с обрыва. Его сердце бешено колотилось, по глазам хлестал ветер, а треск игральной карты превратился в равномерный шум.
Постепенно дорога стала выравниваться, и Ласситер понял, что спуск подходит к концу. Скоро начнется равнина, и закон всемирного тяготения заработает в пользу преследователей. Велосипед потеряет скорость, «ровер» приблизится и...
Равнина под колесами возникла неожиданно. Велосипед вылетел со склона и, как шар в кегельбане, покатился по ровному асфальту шоссе в направлении питомника саженцев. Деревья стояли всего в четверти мили, но когда Ласситер, отчаянно педалируя, добрался до опушки, «ровер» был уже совсем близко и держал беглеца в свете фар.
Скользнув в темноту леса, Ласситер оставался в седле до тех пор, пока велосипед мог двигаться. Как только колеса перестали вращаться, он соскочил на землю и заковылял в глубину посадок.
За питомником, состоящим из лиственных деревьев одной породы и примерно одинакового размера, тщательно ухаживали. Никакого подлеска и в помине не было, а все нижние ветви оказались срезанными.
Оглянувшись, Ласситер увидел, что «ровер» подкатил к опушке с фарами, включенными на дальний свет. Машина остановилась и некоторое время простояла с работающим на холостом ходу двигателем. Затем свет погас, дверцы распахнулись, и из автомобиля вылезли Матрас и его партнер.
Ласситер замер, не в силах поверить в реальность происходящего. С какой стати он здесь оказался? Он, человек, обладающий огромными связями, прячется за деревом в лесу. В его распоряжении неисчерпаемые источники информации, огромные корпорации стремятся купить его услуги. На трех континентах есть крутые парни, готовые для него на все... А он ковыляет сейчас через лес, умчавшись из католического храма на велосипеде.
«До чего же холодно... — подумал он, — и с такой ногой...» Ласситер не знал, что с лодыжкой — она очень распухла, но перелома не было. Возможно, у него притупилось чувство боли, или растяжение не такое сильное, как казалось. Во всяком случае, он мог ходить.
Издалека доносился шум быстрой реки, и Джо направился прямо к берегу, рассчитывая, что этот звук поможет ему укрыться. В крайнем случае он нырнет, поплывет вниз по течению и...
Утонет. Температура воды наверняка менее десяти градусов.
За спиной послышался треск сухих веток — Верблюжья Морда шагал в глубь посадок скользящей походкой хищника, опустив взгляд в землю. Ласситер укрылся за деревом всего в тридцати футах от убийцы и стал выжидать. Неожиданно итальянец остановился, огляделся по сторонам и расстегнул ширинку. Со счастливым вздохом он повернулся лицом к ближайшему стволу и начал облегчаться.
Ласситер увидел пар и понял, что сейчас противник находится в наиболее уязвимом состоянии. Затаив дыхание, он выскочил из‑за дерева, чтобы напасть сзади.
В другое время ему ничего не стоило бы покрыть разделяющее их расстояние шагов за пять и уложить врага ударом в затылок. Ласситер обладал неплохим боковым ударом, и если нанести его точно, Верблюжья Морда рухнет, так и не выпустив из рук члена.
Но все получилось иначе. Лодыжка оказалась слишком слабой, чтобы доставить Ласситера до места быстро и тем более безболезненно. Когда он приблизился, Верблюжья Морда шагнул в сторону и оглянулся. И Ласситер неожиданно обнаружил, что лежит на брюхе, прижимаясь правой щекой к земле. А итальянец удерживает его за шею и кисть.
Ласситер крутился и извивался, но освободиться не мог. Парень, видимо, был борец, и борец неплохой. Джо слышал тяжелое дыхание врага и вдыхал запах его пота.
Некоторое время они оставались в таком положении, прижавшись друг к другу, и сражались молча, без видимых телодвижений. Затем итальянец ослабил хватку и отпустил левое запястье Ласситера. Он, вероятно, хотел достать что‑то из кармана, а потому ослабил нажим. Ласситер двинул его локтем, но без видимого эффекта. В ответ противник вздернул его голову вверх и назад. Перед глазами Ласситера мелькнул лунный свет, а мозг уколола единственная мысль: «Сейчас он перережет мне горло».
Верблюжья Морда пробормотал что‑то негромко, почти ласково, и Ласситер понял: жить ему осталось всего секунду. Он стиснул зубы, преодолевая сопротивление врага, наклонил голову, почти уперевшись подбородком в грудь. Затем неожиданно с силой ударил итальянца затылком в лицо.
Враг взвыл и откатился в сторону, позволив Ласситеру подняться на ноги. Со стороны опушки писклявый голос жалобно позвал:
— Ченцо? — И снова, но уже громче: — Ченцо?!
Верблюжья Морда встал на колени и потряс головой, чтобы прочистить мозги. Отработанным движением вратаря Ласситер прыгнул к нему и, вложив в удар всю свою силу и ненависть, врезал ботинком по зубам итальянца, словно перед ним был футбольный мяч. Он не удивился бы, если голова Ченцо вдруг оторвалась бы и взлетела к луне. Но Верблюжья Морда снова его поразил. Парень лишь откатился в сторону, выплюнул зубы и вскочил снова.
Он медленно двинулся на Ласситера, скрестив с ним взгляд и низко опустив руку с ножом. Отступать Ласситеру было некуда, и сделать он ничего не мог.
Голос с опушки продолжал взывать снова и снова.
Верблюжья Морда, не сводя глаз с Ласситера, обходил его, чтобы нанести удар сбоку.
Голос зазвучал вновь и на этот раз очень резко. Верблюжья Морда не выдержал и всего на мгновение повернул голову. Как только он это сделал, Ласситер провел целую серию ударов, затем отступил назад, давая возможность итальянцу упасть. Однако это было ошибкой. Вместо того чтобы рухнуть на землю, противник прыгнул вперед.
Нападение застало Ласситера врасплох, но он все же успел ударить, и Верблюжья Морда выронил нож. Ласситер схватил его и сразу же оказался распластанным на животе, в захвате, парализовавшем все тело. Он мог двигать только руками, да и то крайне слабо, но в его правой руке был нож, и этого оказалось достаточно. Нанося удары назад, он чувствовал, как острие во что‑то вонзается. Верблюжья Морда стонал и наконец, издав вопль, откатился в сторону. Ласситер умудрился сделать широкий замах и ударить еще раз. Ему показалось, что нож что‑то прорубил. Он развернулся и, тяжело дыша, посмотрел на противника.
Итальянец сидел, уперев ладони в колени. На месте одного его глаза зияла черная дыра, а из перерезанного горла толчками хлестала кровь — так хлещет пиво из металлической банки. Затем он откинулся на спину и, не произнеся ни слова, испустил дух.
Ласситер, тяжело дыша, поднялся на ноги и заковылял к реке. Сражаться или спасаться? В данном случае и то и другое. Он весь кипел от возбуждения, или, скорее, адреналин бурлил в его крови. Ласситеру ужасно хотелось пить, но прежде чем он успел добраться до реки по лесу, ударил луч яркого света. Он заскользил вначале справа налево, а затем в обратном направлении.
Ласситер обернулся. Оказывается, на «ровере» рядом с окном водителя был закреплен небольшой прожектор, и с его помощью Матрас прочесывал лес, разыскивая своего партнера и беглеца. Луч проникал сквозь заросли, и Матрас наверняка увидел бы Ченцо, если бы тот стоял на ногах. Но Ченцо теперь уже никогда не встанет. Ченцо валяется на спине, а что касается Ласситера, то он передвигался в сторону от луча, используя деревья в качестве прикрытия. Матрас прислушался к тишине, а затем закрепил прожектор так, чтобы луч бил в одну точку. Проделав это, он вытащил из‑за пояса пистолет и двинулся в лес. Ласситера изумили быстрота и ловкость его движений. Он и не подозревал, что гигант, не играющий в Национальной баскетбольной ассоциации, может обладать столь совершенной координацией. Матрас двигался точно в направлении мертвого партнера.
Ласситер, отбросив все лишние мысли, двинулся к краю леса, стараясь ступать бесшумно. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не побежать, когда Матрас потрясенно воскликнул: «Ченцо!» Ласситер был выжат словно лимон. Он заковылял к «роверу» со всей скоростью, на которую был способен. Дохромав до машины, он влез в нее и принялся отчаянно искать ключ зажигания или пистолет. Его ждало разочарование.
Из леса раздался рев, а Ласситер в поисках ключа лихорадочно опускал щитки, открывал перчаточник и...
Снова послышался рев, и Ласситер увидел, что на опушку выбежал залитый светом прожектора Матрас. В этот момент Ласситер заметил валяющиеся на полу ключи и, схватив их, попробовал один, затем второй... Лишь третий ключ вошел в замок зажигания, и двигатель заработал. В это мгновение уже достаточно приблизившийся Матрас поднял пистолет.
Ласситер врубил заднюю передачу и погнал «ровер» в сторону дороги. Несмотря на слепящий свет фар, Матрас начал стрелять. Делал он это с ужасающим хладнокровием. Первый выстрел разбил одну фару. После второго на ветровом стекле возникла паутина трещин. Третья пуля отскочила от капота. Ласситер развернул машину и включил первую скорость. Четвертая и пятая пули ударили по шасси.
Наклонив голову пониже и стараясь припомнить, где находится дорога, Ласситер вдавил педаль акселератора в пол. Внезапно послышался громкий протяжный гудок, и ночь разорвал луч света. Подняв глаза чуть выше приборной доски, Джо увидел мчащийся прямо на него огромный трейлер, который непрерывно сигналил дальним светом и издавал чудовищной силы звуки.
Джо инстинктивно рванул руль направо, а когда монстр промчался мимо, издал вздох облегчения. «Не та полоса», — подумал он.
Что же, теперь можешь стрелять, Матрас!

Глава 14

Тоди или Марчиано?
Двигатель «ровера» работал на холостом ходу, единственная фара освещала знак «СТОП» в каком‑то неизвестном месте. Налево или направо? На север или на юг? В конце концов Ласситер повернул руль налево и двинулся в сторону Mapчиано. Ему было безразлично, куда ехать, лишь бы не к горному серпантину Сполето или, не дай Бог, обратно в Монтекастелло.
Этот городишко оказался ловушкой, тупиком, который легко оборонять, но бежать из которого невозможно. А Ласситер как раз бежал. В первую очередь от Матраса, а во вторую — от местной полиции. Священник убит, и Ласситер знал, что скоро станет первым подозреваемым. Найджел и Хью, услышав о смерти Азетти, заявят полиции, что американец отправился к падре и исчез, не забрав свои вещи.
Конечно, можно добровольно явиться в полицию и рассказать обо всем, начиная с Бепи и кончая отцом Азетти вкупе с Верблюжьей Мордой. Но появление в полицейском участке на краденой машине, в окровавленной одежде и с десятью итальянскими словами в запасе представлялось Ласситеру весьма сомнительным выходом. Ему в течение многих дней придется отвечать на вопросы, и, кроме того, еще садясь на велосипед в Монтекастелло, он решил, что местная тюрьма — далеко не самое безопасное место.
Доехав до очередной развилки, он свернул на север, к Перудже. Надо выбираться из Умбрии и постараться отъехать подальше от Рима, а точнее, от тех мест, где он успел побывать.
Сейчас Джо в первую очередь требовались телефон и помещение, где можно почиститься, но найти такое место было очень непросто. В Италии полно общественных туалетов, но войти хотя бы в один из них Ласситер не мог — другие посетители непременно подняли бы крик. Скорее ему подошла бы бензозаправочная станция, но те, мимо которых он проезжал, стояли закрытыми.
Добравшись до окраин Перуджи, Джо, руководствуясь указателем А‑1, выехал на автостраду «Италия» — платную дорогу без ограничения скорости. Вдоль нее, как следовало из рекламного щита, тянулась зона отдыха. Там можно было снять комнату на ночь, найти продовольственный магазин, телефоны и бензозаправочные колонки. У этой зоны имелся лишь один, но весьма существенный недостаток — слишком яркое освещение. Однако выбора не было.
Ласситер мчался сквозь ночь со скоростью девяносто миль в час, когда боковой порыв ветра сотряс машину, а по ветровому стеклу забарабанили крупные капли. Видимость упала почти до нуля, но Ласситер, к своему удивлению, остался абсолютно спокоен. Казалось, его организм исчерпал все запасы адреналина. Очевидно, так оно и случилось.
Бросив взгляд в зеркало заднего обзора и не увидев огней, Ласситер притормозил у обочины и принялся методично нажимать все кнопки и переключать тумблеры на приборной панели. Он занимался этим до тех пор, пока не заработали дворники. После этого Джо опять вырулил на дорогу.
Зоны отдыха здесь встречались реже, чем в США. Было уже за полночь, когда в нескольких милях к югу от Флоренции Джо наконец заметил стоянку. Большинство водителей поставили свои грузовики и легковушки поближе к зданию, поэтому он отвел «ровер» в сторону, к самому ограждению, где было меньше шансов встретить людей.
Затем Ласситер включил свет в салоне и посмотрел в зеркало, закрепленное на обратной стороне противосолнечного щитка. Все оказалось даже хуже, чем он предполагал. Воротничок рубашки набух от крови — его или чужой, сказать трудно. На щеках красовались порезы и царапины, а голова с одной стороны была рассечена. Когда это случилось, Ласситер не помнил. Он легонько прикоснулся кончиками пальцев к ране и застонал от боли.
Выключив свет, он открыл дверцу и выбрался из машины. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться — его одежда никуда не годится. Кровь виднелась на куртке, рубашке и брюках. Кровь Азетти, его собственная кровь, кровь человека, которого он убил?
Что делать? Очистится ли одежда, если долго стоять под дождем? Нет, зато пневмония гарантирована. Поэтому Ласситер сделал самое лучшее из того, что он мог, — разоблачился до майки, которая оказалась почти чистой, и окунул рубашку в лужу маслянистой воды. От запаха бензина его тошнило, тем не менее он рубашкой стер кровь не только с лица, но и с куртки. Покончив с этим, Джо оделся и открыл капот машины. Двигатель был на удивление чистым, и все же он сумел наскрести достаточно грязи, чтобы замазать кровавые пятна на брюках смесью автола и машинного масла.
Затем, проковыляв под дождем через всю стоянку, Джо поднялся по ступеням маленького ресторана. Выходящий навстречу ему бизнесмен поднял брови, но ничего не сказал. Это вселяло оптимизм.
В холле Ласситер обнаружил информационный стенд с множеством символов, иллюстрирующих предоставляемые заведением услуги. Одна из пиктограмм изображала стоящих по стойке «смирно» женщину и мужчину. Следуя указующей стрелке, Ласситер добрался до пары дверей с тем же рисунком.
Мужская комната оказалась просторной и — о чудо из чудес! — оборудована душевыми кабинами. Служитель осмотрел его с ног до головы и отвел глаза. Ласситер поднял руку над головой и пошевелил в воздухе пальцами, изображая душ.
Кем бы ни был здешний служитель — турком или болгарином, — полотенец ему было жаль. Ласситер хотел шесть. Служитель расщедрился на два, затем накарябал на листке бумаги цифры — плата за душ и за полотенца. Увидев, что посетитель не возражает, турок или болгарин устроил пантомиму, изобразив процесс бритья и намыливания. Ласситер кивнул и взял с подноса мыло, одноразовую бритву, лосьон и жидкость для волос. Служитель добавил в счет еще несколько цифр и протянул бумажку Ласситеру. Ласситер бросил взгляд на сумму и отдал в два раза больше, сопроводив свои действия словом «спасибо».
Душ принес облегчение, пока вода не попала в раны. Особенно сильно болела ссадина на голове. Ласситер выскреб кровь из волос и выстирал брюки, которые потом закатал сначала в одно полотенце, а затем во второе. Брюки остались мокрыми и в пятнах, но то, что это именно пятна крови, определить теперь было трудно.
Выходя из туалета, Ласситер взглянул на себя в зеркало и подумал: «Я похож на обломок кораблекрушения».
Было далеко за полночь, и Рой наверняка крепко спал. Автоответчик вырубил телефон после пяти гудков. Ласситер вложил пластиковую карточку в прорезь телефона, сделал вторую попытку, а затем еще одну. На противоположном конце провода раздался щелчок и послышалось:
— Данволд.
— Рой, говорит Джо Ласситер. Ты проснулся?
— Хи‑и‑и...
— У меня проблемы.
— Хм‑м‑м...
— Рой, я вполне серьезно. У меня беда!
— Ум‑м‑м! Вот теперь я проснулся! Что за беда?
— Получилось так... Одним словом, погибло несколько человек. Я не могу получить свой паспорт. Меня слегка покалечили. И кроме того...
— Неужели есть еще и «кроме того»?
— Я еду на краденом автомобиле.
— А как в остальном?
— В остальном все прекрасно.
— Отлично. И где же все это происходит?
— Сейчас я на автостраде, рядом с Флоренцией. В зоне отдыха. Вообще‑то я здорово пострадал, и... мне надо отсюда убраться. В Швейцарию, во Францию... Одним словом, туда, где есть посольство и я могу выправить себе новый паспорт. Кстати, какой сегодня день?
— Воскресенье. Самое начало воскресенья.
— Хорошо. Итак, в понедельник, самое позднее во вторник мне надо отсюда выскочить.
— Ты сказал, что кто‑то еще пострадал?
— Я сказал, что кое‑кто умер.
— Что же? И в этом случае можно сказать, что кто‑то «пострадал», однако следует добавить — «очень серьезно». И ты едешь... в одиночестве?
— Именно.
— Мне не хотелось бы охлаждать твой пыл, однако посещение посольства не кажется мне самой лучшей идеей. Я смогу устроить тебе документы на другое имя... но не раньше вторника. О'кей?
— Я все же попробую рискнуть в посольстве. Мне надо выбраться из Италии как можно скорее.
— Хорошо, дай мне еще час, а лучше — два, и перезвони. Если не застанешь, звони в начале каждого следующего часа. Я сделаю так, что тебя встретят на машине.
— И еще кое‑что...
— Данволд слушает с карандашом в руке...
— Мне нужна одежда.
— Боже мой! Неужели ты голый?
— Нет, не голый. Но у меня мокрые брюки!
— Бедняга! Видать, нам действительно крепко досталось!
— Рой, мне нужна хоть самая дерьмовая, но одежда!
— Хорошо! Посмотрю, что можно сделать.

* * *

Ласситер решил не ждать в зоне отдыха, а двигаться на север, к границе. Дальнейшее пребывание здесь наверняка привлекло бы к нему внимание. Сев в машину, он включил отопитель, надеясь побыстрее просушить брюки.
Это случилось неподалеку от Болоньи. Ласситер вел машину со скоростью восемьдесят пять миль в час, когда с ним поравнялась белая «альфа‑ромео». Машины мчались бок о бок уже миль пять, когда Ласситер, бросив сердитый взгляд на нахала, увидел, что за рулем «альфа‑ромео» сидит полицейский. Ласситер рефлекторно притормозил, и полицейский, тоже сбросив скорость, с непроницаемым видом показал пальцем на обочину.
Ласситеру и в голову не пришло бежать — он слишком устал и не знал дороги, все шансы были за то, что его просто пристрелят, поэтому он выехал на край автострады и приготовился к сдаче в плен.
«Альфа» притормозила позади «ровера», и полицейский выбрался из нее, держа руку на кобуре пистолета. Ласситер, глядя прямо перед собой, положил руки на рулевое колесо. Только когда полицейский постучал в окно, он опустил стекло.
Представитель закона внимательно осмотрел его порезанное лицо, бросил взгляд на рассеченную голову и задержал взор на покрытом паутиной трещин ветровом стекле.
— Ваши права, — произнес он наконец, протягивая руку. Ласситер извлек бумажник и вынул из него водительские права.
— Спасибо, синьор, — сказал полицейский и, взглянув на права, спросил: — Англичанин?
— Американец, — покачав головой, ответил Ласситер.
Полицейский кивнул, как будто это что‑то объясняло.
— Минутку, — сказал он, обходя «ровер» спереди. «Это конец», — подумал Ласситер и прикинул, не стоит ли добровольно выйти из машины и занять классическую позу арестованного, широко расставив ноги и уперев ладони в капот.
Но к его величайшему изумлению, страж порядка извлек блокнот и принялся что‑то писать. Закончив, он вырвал страничку и вручил ее Ласситеру со словами:
— Вы говорите по‑итальянски?
— Нет, — ответил он, не веря своим ушам. Полицейский еще раз кивнул, затем, указав на разбитую фару и треснутое ветровое стекло, ткнул пальцем в вырванный из блокнота листок. Это оказалась штрафная квитанция на 90 000 лир — что‑то около шестидесяти долларов.
Ласситер вытащил из бумажника банкноту в 100 000 лир.
— Спасибо! Большое спасибо!
— Пожалуйста, — ответил полицейский и, достав из кармана огромный бумажник, расстегнул молнию, аккуратно положил в него стотысячную купюру, достал банкноту в 10 000 лир и вручил Ласситеру.
Джо понял, что это сдача, и поднял глаза, опасаясь, что полицейский шутит. Страж порядка притронулся к фуражке и, уже направляясь к своей машине, бросил:
— Счастливого пути.

* * *

Через десять минут Ласситер нашел столь необходимую ему зону отдыха. Рой ответил после третьего гудка.
— Подожди, Джо. Я пока еще на другой линии. — Через некоторое время в трубке снова послышался знакомый голос: — Ну вот и порядок. Мы тут кое‑что сообразили. Скажешь, подходит или нет. Есть один парень, занимается экспортом‑импортом. Свободный художник. Возит оливковое масло в Словению, а оттуда — сигареты. Все вполне законно, правда, насчет налогов не знаю. Похоже, он их не платит принципиально. У него свои способы пересечения границы. Это обойдется недешево, но ты, если хочешь, можешь с ним прокатиться. В качестве дополнительного груза. Заметано?
— Прежде скажи, где эта хренова Словения.
— Последний раз я видел ее в Югославии — в левом верхнем углу.
— Сколько он хочет?
— Две штуки баксов. Никаких чеков.
— Согласен, но... такой суммы у меня с собой нет.
— Не беспокойся. Я все устрою.
Ласситер облегченно вздохнул.
— Слушай, Рой, если я могу что‑то для тебя...
— Есть одна штучка.
— Какая же?
— Ты мог бы открыть для меня отделение в Париже.
— Ты шутишь, — рассмеялся Ласситер.
— Вовсе нет. Там у меня как раз основная работа.
— Потолкуем об этом, когда я вернусь.

* * *

Полученные от Роя инструкции оказались достаточно просты: проехать по дороге А‑13 до Падуи и оттуда двинуться на север по А‑4. Рандеву должно было состояться на 56‑м километре между Венецией и Триестом, на станции техобслуживания, единственной на этом участке пути. Нужный Ласситеру человек будет одет в синий комбинезон с именем «Марио», нашитым над нагрудным карманом. Они встретятся у кофейного бара. Ласситер должен держать в руках последний номер журнала «Оджи».
— Его можно купить где угодно, — заверил Рой.
Однако он ошибся. Газетные киоски открывались в семь утра, а встреча состоялась в шесть.
Ласситер по возможности незаметно осмотрел все урны, но они, увы, оказались пустыми. Оставалось лишь стать у стойки и заняться изучением меню, в надежде, что Марио не окажется законченным формалистом.
Ласситер приканчивал четвертую чашку кофе, когда в бар вошел сутулый седовласый гигант в синем рабочем комбинезоне. В руке он держал небольшой сверток, из угла рта свисала сигарета, а на груди было вышито — «Марио». Подойдя к стойке, он заказал эспрессо, бросил взгляд на Ласситера и отвернулся.
Ласситер выждал минуту и наконец решился.
— Извините, — произнес он, исчерпав свои познания в итальянском. — Извините! — повторил он.
Итальянец махнул рукой, как бы заявляя: «Отвали от меня!»
Ласситер немного подумал, затем постучал кончиком пальца по плечу Марио и спросил:
— Вы не знаете, где можно купить экземпляр «Оджи»?
Марио отрицательно покачал головой.
— Дело в том, что мне обязательно надо купить «Оджи». Слышали о таком?
Марио оглянулся. В его сердито‑изумленном взгляде читался не требующий перевода вопрос: «Ты что, совсем охренел?»
— Еще слишком рано, синьор, — сказал бармен, бросая на Ласситера предупреждающий взгляд. — Вам придется подождать.
Ласситер пожал плечами, а Марио швырнул на стойку банкноту, подхватил сверток и, не говоря ни слова, двинулся в мужской туалет. Выждав еще одну бесконечную минуту, Ласситер отправился по стопам итальянца. Увидев Ласситера, Марио молча сунул ему в руки сверток и кивком указал на кабинки.
— Вы говорите по‑английски?
— Нет.
Забавно. Внутри аккуратно перевязанного бечевкой пакета оказался рабочий комбинезон. От одеяния Марио он отличался только тем, что над карманом было вышито имя «Чезаре». Ласситер быстро переоделся и оценил полученный результат. Ноги торчали из штанин дюйма на три, и мокасины смотрелись столь же уместно, как шлем бейсболиста в опере. Тем не менее это была униформа, а она, как всем известно, — лучшая маскировка. При этом не важно, чья униформа — работника службы «Федерал экспресс», медсестры, полицейского или, как в данном случае, фирмы «Смерфа». Увидев форменную одежду, люди никогда не смотрят ее владельцу в лицо. «Кроме того, в комбинезоне гораздо удобнее, чем в грязных брюках», — решил Ласситер и поспешил засунуть свои еще не совсем просохшие штаны в ящик для мусора. По крайней мере комбинезон был сухим.
Машина Марио оказалась крошечным грузовичком, чуть больше пикапа, но меньше любого грузового автомобиля, который можно встретить на американских дорогах. Однако на обеих дверцах кабины стояли пятидесятиваттные спикеры.
К сожалению, музыкальные вкусы Марио ограничивались европопсой и ранним роком. И что самое страшное, Марио был певцом, хотя, как потом признался себе Ласситер, с тонким слухом и точной интонацией.
«Ах эти маленькие пташки на улице Голубых соек...»

* * *

Кто‑то тряс его за руку. Ласситер пришел в себя и обнаружил, что сидит в кабине грузовичка, придерживая на коленях свою кожаную куртку. Лицо горело, лодыжка ныла, голова раскалывалась, а все ребра были словно надломлены. В остальном он чувствовал себя прекрасно, если не считать некоторой утраты ориентировки.
— Внимание!
Ласситер вздрогнул и обернулся. Ах да, Марио. На водительском месте, рядом. Марио смотрел на своего пассажира сурово, приложив палец к губам.
— "Странник", — сказал итальянец на случай, если Ласситер не понял.
Радио орало «Странника»:
«Бредет, бредет, бредет, бредет куда‑то...»
Если верить придорожному указателю, они находились вблизи Гориции, что бы это ни означало. Вскоре грузовичок притормозил у пограничного шлагбаума, рядом с которым был установлен знак:
САНТ‑АНДРЕА‑ЭСТЕ
Из маленького деревянного строения вышел человек в форме, улыбнулся, поднял шлагбаум и взмахом руки дал понять, что можно продолжить путь.
Они двигались очень медленно, пока Марио разыгрывал небольшую пантомиму. Зажав коленками руль, водитель склонил голову набок, подложив под нее руки, захрапел и на какое‑то мгновение даже смежил веки. Затем, выпрямившись и всхрапнув еще раз, решительно ткнул пальцем в Ласситера.
Тот все понял, прислонился к дверце, расслабил все мышцы и закрыл глаза. Почти. Они миновали указатель с надписью «СЕВ. ГОРИЦИЯ» и затормозили у очередной будки, на сей раз бетонной.
Из нее вышел мужчина в сером мундире и знаком предложил Марио вылезти из кабины. Было ясно: он хочет, чтобы из грузовика вышли оба, но Марио с жалостливым видом покачал головой и кивнул в сторону «спящего» Ласситера. Последовали переговоры на итальянском, по завершении которых пограничник, в свою очередь, покачал головой и пожал плечами. Произнеся «спасибо», Марио выбрался из кабины и отправился вслед за серым мундиром в караульное помещение. Через полуприкрытые веки Ласситер наблюдал, как водитель, войдя в здание, сел за стол, за которым несколько мужчин резались в карты.
Джо слышал разговор, но, не понимая ни слова, сосредоточился на жестикуляции и манере поведения. В результате разыгравшаяся перед ним сцена казалась очень живой. Интересно, что должен означать этот жест? А этот? А этот?
Представление заняло минут двадцать. Марио выпил кофе и принял аперитив. Мужчины смеялись, покуривали, а Ласситер скрипел зубами. Время от времени до него доносился хохот. Наконец все встали и обменялись поцелуями. Появился Марио, он влез в кабину и, подмигнув Ласситеру, включил двигатель.
Большой дорожный знак указывал, что они въехали на территорию Словении. Увидев знак, Джо показал Марио большой палец. Итальянец ухмыльнулся и слегка пожал плечами: «Подумаешь... Ничего особенного».
Дорога шла вдоль узкой реки, извивавшейся среди гор. Слева и справа тянулись сады и виноградники. Повсюду виднелись дома из белого известняка. Землю покрывал свежевыпавший снег, и страна казалась вполне благополучной и процветающей. На каждом перекрестке стояли указатели с названиями поселений, произнести которые Ласситер даже не пытался. Адвочина, Постойна, Врника, Крандж. Единственным местом, о котором он слышал, была столица страны — Любляна.
Доехать до нее потребовалось полтора часа, но зато они сразу попали из сельской местности в прекрасный город, раскинувшийся в живописнейшем месте. Марио остановился у железнодорожного вокзала и, повернувшись к Ласситеру, протянул:
— Любляна.
Американец впервые услышал, как произносится название города.
Ласситер пожал руку водителю и хотел уже выбраться из кабины, когда Марио тронул его за рукав. Захватив комбинезон большим и указательным пальцами, итальянец что‑то сказал. Без переводчика было ясно, что слова означали: «Отдавай мою вещь». Ласситер воздел руки к крыше кабины, затем прикрыл ладонями причинное место и с отчаянием покрутил головой.
До Марио дошло: «Нет штанов!» Итальянец ухмыльнулся и отвез Джо на воскресную уличную ярмарку в старинной части Любляны. Среди множества ларьков, где торговали зеленью и продовольственными товарами, нашлось несколько прилавков с одеждой. Ласситер подобрал себе джинсы и к ним футболку с ярким слоганом:
Я ЛЮБЛЮ ЛЮБЛЯНУ
Переодевшись в грузовичке, он пожал руку Марио и, произнеся «До свидания», двинулся в сторону «Гранд‑отеля».
— Я заеду за тобой позже, крошка... — пропел по‑английски Марио и, ухмыляясь, укатил прочь.
За стойкой регистрации сидел лысый клерк с большими висячими усами и красным носом. Ласситер поинтересовался насчет номера, и усатый, коротко кивнув, бросил:
— Паспорт!
— Прошу прощения, — сказал Ласситер, покачав головой. — Утром я должен получить новый.
Служащий отеля поднял глаза и впал в мрачную задумчивость.
— Вы попали в аварию? — спросил он, поглаживая подбородок. — В своем автомобиле?
Ласситера такой вариант вполне устраивал.
— Да.
— О‑о‑о... — простонал усатый. — Весьма сожалею. Может быть, вам нужен доктор?
— Нет, — ответил Ласситер. — Я завтра возвращаюсь в Штаты. Сейчас мне нужен только отдых.
— Ну конечно, — ответил клерк и вручил ему регистрационную карточку.

* * *

Утром Ласситер нашел в старой части города магазин одежды и купил там скромный итальянский костюм. Пока ему подгоняли по длине брюки, он наслаждался кофе с круассаном и почитывал «Геральд трибюн». Закончив с экипировкой, он приобрел в близлежащей аптеке трость.
В гостиницу Ласситер вернулся в полдень. Быстро переодевшись, он снова вышел, чтобы сфотографироваться для паспорта, и отправился в американское посольство на улице Празакава, где принялся врать сквозь зубы. Вчера вечером он посетил казино. Там нашлась премиленькая девочка. В итоге возникли неприятности с туземцами. Очнулся он уже в отеле, без паспорта. Ему кажется, случилась крупная драка, хотя, по совести говоря, он мало что помнит.
Девице‑клерку было лет двадцать, и весь ее вид свидетельствовал: только что из колледжа.
— Вы считаете, что документ украли? — спросила она.
— Не знаю, — ответил Ласситер. — Эта ночь помнится мне как в тумане.
— Что же... Вы обращались в полицию?
— Нет.
— Почему?
— Потому что моя невеста этого не поймет.
— Вот как?
К изумлению Ласситера, ему поверили на слово, и, к немалому счастью, оказалось, что в компьютере нет информации, что в Италии разыскивается за убийство американский турист Джозеф Ласситер. Сигнал тревоги не прозвучал, и через час Джо стал обладателем временного паспорта, действительного целый год.
Далее все пошло как по маслу. Он нашел рейс «Эр Адрия», доставивший его в Париж в тот же день, затем переехал из Орли в аэропорт Шарля де Голля и там сел в лайнер компании «Юнайтед», следующий в Вашингтон. Расположившись в салоне первого класса, Джо попросил стюардессу принести ему «Кровавую Мэри» и, откинувшись на спинку сиденья, закрыл глаза.
Ласситер прислушивался к разговорам вокруг, и ему казалось, что он уже дома, в Соединенных Штатах. Стюардессы и стюарды объяснялись с таким родным акцентом Среднего Запада, что ему хотелось дать им чаевые только за то, что они говорят.
В конце концов «747‑й» занял исходную позицию на взлетной полосе, взревел двигателями и покатился к горизонту, а через несколько секунд уже набирал высоту над Булонским лесом. Ухнули, убираясь в брюхо машины, шасси, погасло требование пристегнуть ремни, и стюардесса принесла Ласситеру «Кровавую Мэри».
— Боже мой! — воскликнула она, ставя перед ним напиток. — Кто на вас наехал?
— Вообще‑то, — сказал Ласситер, — я упал со скалы.
Девушка одарила его ослепительной улыбкой, пакетиком арахиса и игривым шлепком по руке.
— Шутник?
— Нет, в самом деле.
— И как же вы ухитрились? — Она села рядом и закинула ногу на ногу.
— Все было очень просто, — пожал плечами Ласситер. — Я прыгнул вниз.
Трижды прикоснувшись краем рюмки к пластику иллюминатора, он выпил за Роя Донвалда. А вслух сказал:
— За голубое небо.
— Дзинь! — произносила стюардесса при каждом прикосновении стекла к пластику. — Дзинь, дзинь.

Глава 30

— Очень сильный буран, сэр! Очень сильный. Настоящий ураган!
— Вижу, — ответил Ласситер, надеясь, что Фредди не забыл расчистить подъездную дорогу. — Погода была ужасная.
— Вот именно, сэр! Я даже написал домой письмо о «шторме 1996‑го».
— И где он?
— Что, сэр?
— Ваш дом.
— О... В Пинди, сэр. Но вы знаете, наверное, что по телевизору буран называют «шторм 1996‑го». Очень выразительно.
— Чуть подальше будет поворот налево.
— Могу я спросить, сэр? Где вы путешествовали?
— В Италии.
— И вас там ограбили, — сочувственно кивнул водитель.
— Нет, — покачал головой Ласситер. — Правда, потасовка была.
— В таком случае поздравляю.
— С чем?
— С тем, что вы умеете путешествовать налегке. Даже я как иммигрант...
— Сейчас налево.
— Хорошо. Даже как иммигрант я привез в Америку кучу барахла. Но вы, как я вижу, не любите себя обременять. Всего лишь запасная куртка. Вы очень мудрый человек, сэр!
— Благодарю. Я действительно не люблю себя обременять.
— Я сразу заметил это, сэр.
— По подъездной аллее направо.
— К этому огромному дому?
— Именно.
— Бог мой! Такой необычный... Фантастика!
— Благодарю.

* * *

Ласситер дал водителю две двадцатки, отказался от чека и оставил всю сдачу. Махнув на прощание рукой, он поднялся по ступеням к парадной двери.
На площадке Ласситер остановился. В доме царила полная темнота, а он ведь оставлял освещение. Когда бы Джо ни уезжал, он всегда оставлял горящими пару ламп: не для отпугивания воров, а сделать более приятным свое возвращение. Но сейчас он видел только красный глазок охранной системы, монотонно мигающий на алюминиевой панели у двери.
«Слава Богу, хоть охрана действует», — подумал Джо и вспомнил, что система обеспечена автономным аккумулятором, который автоматически включался при прекращении подачи тока в сеть.
Он оборудовал дом совершенной системой охраны, и оставлять ключи в укромном месте было просто глупо.
— Ты не представляешь, как легко найти эти ключи, — убеждали Джо. — Воры используют металлоискатели, устанавливают наблюдение за домом...
Ласситер никому не говорил о ключе, но про себя радовался, что таковой припрятан. Он был уверен, что ключ без знания охранного кода все равно бесполезная железка. Пробравшись через сугроб, доходивший ему чуть ли не до бедер, он запустил руку под стропила. Снизу тайник совершенно не виден, и его можно было только нащупать. Вот он!
Перешагнув порог, Ласситер набрал на панели код и отключил охрану. Закрыв за собой дверь, немного постоял в темноте, вслушиваясь в тишину своего жилища. После Неаполя Джо стал гораздо осторожнее входить в любое помещение, но на сей раз ничего подозрительного он не услышал и тем более не увидел. Лишь окна светились бледными пятнами, отражая белый покров на улице. Ласситер нащупал кнопку выключателя — свет не зажегся. В коридоре выключатель тоже не сработал, и Джо обратил внимание, что не действует отопление.
Он вздохнул. В помещении около десяти градусов по Цельсию, в отель он не поедет. В кабинете имелись камин и кожаный диван, который раскладывался в сносную постель. Эту ночь он проведет дома, а если утром электричество не восстановят, поживет в «Вилларде».
Телефон, однако, работал, и Ласситер воспользовался им, чтобы сообщить об аварии. Женщина, взявшая трубку, в ответ на его жалобу рассмеялась и спросила:
— Где вы были? Электричества в Маклине нет вот уже три дня! Но скоро сеть будет в лучшем виде.
Так все и случилось.

* * *

Когда Ласситер проснулся, огонь в камине погас, но остатки тепла еще сохранились. Прошагав по ковру в ванную, Джо принял теплый душ и быстро оделся. Он размышлял о том, что предстоит сделать за день, когда из кабинета донесся писк включенного компьютера.
Видимо, он заработал ночью, когда дали электроэнергию. Подойдя к столу, на котором мерцал монитор, Ласситер выключил экран и задумался. Если компьютер заработал, следовательно, он находился под напряжением три дня назад, когда ток еще был. Это означало одно из двух: либо он не выключил компьютер почти месяц назад, когда уезжал в Италию, либо кто‑то похозяйничал в его доме.
— Я не мог оставить компьютер включенным, — пробормотал Ласситер. — Я всегда его выключаю.
Значит, за время его отсутствия в доме побывали незваные гости. Да, но это полная нелепица! Охранная система работала. И система эта была первоклассной. Обойти ее мог только профессионал. Из дома, как успел заметить Ласситер, ничего не исчезло. На комоде по‑прежнему лежали наручные часы «Брайтлинг» стоимостью в две тысячи долларов. Стереосистема осталась на месте, и к бару никто не прикасался. В углу кабинета стоял стеклянный шкафчик, в котором хранились первые и редкие издания книг общей стоимостью двадцать пять тысяч долларов. Литографии в гостиной стоили и того больше.
И ко всем этим ценностям никто даже не прикоснулся. Трогали только компьютер.
Несколько раз нажав клавишу ввода, Ласситер дождался появления на экране запроса «Пароль?».
Пароль в данном случае был не словом, а бессистемной комбинацией букв, цифр и знаков препинания. Комбинацию никто бы не разгадал именно в силу того, что она не являлась ни словом, ни фразой. Пока этот набор не введен в компьютер, ни одна операция невозможна, и информацию получить нельзя. Тем не менее... кто‑то весьма талантливый сумел не только обмануть совершенную систему охраны, но и влезть напрямую в компьютер. Как получилось, что пароль не смог его остановить? «Да точно так же, — подумал Ласситер, — как его не сумела остановить охрана».
Протянув руку к системному блоку, он не нащупал нужную кнопку. Заглянув вниз, Ласситер сразу понял почему. Блок передвинули. Чуть‑чуть, но определенно передвинули. На паласе, там, где больше года стоял компьютер, осталась вмятина. Машину сдвинули примерно на дюйм.
«У тебя начинаются галлюцинации, — сказал себе Ласситер. — Скорее всего ты оставил его включенным, когда уезжал в Италию. Это все объясняет».
Объясняет, если соответствует действительности. Но Ласситер знал, что это не так.

* * *

— Привет, Джо...
— Что с тобой случилось?!
— Рад снова вас видеть, мистер Ласситер!
— Добро пожаловать, сэр!
Эти возгласы, сопровождаемые улыбками или сочувственными взглядами, Ласситер слышал, пока хромал мимо клетушек сотрудников и коллективной кофеварки к своему кабинету. Закрыв за собой дверь и бросив пальто на диван, он нажал кнопку интеркома и сказал секретарше:
— Взгляни, нет ли поблизости Мюррея Фремо?
— Компьютерного гения?
— Да.
— Я посмотрю. Тебе было столько звонков...
— Потом. Пока доставь мне Мюррея.
Через пару минут с чашкой кофе в руках и беспокойством во взгляде в кабинет явился Мюррей Фремо.
— В чем дело? — спросил Ласситер, заметив его волнение.
— Мне еще ни разу не доводилось бывать в вашем кабинете.
— Ах вот как? В таком случае присаживайтесь.
— О'кей, но...
— Что?
— Не знаю... Вы собираетесь меня уволить?
— Нет.
— Хорошо, — произнес Мюррей, плюхаясь в кресло. — Я только что купил новую машину.
— Поздравляю. Теперь слушайте внимательно. Пока я отсутствовал, кто‑то проник в мой дом...
— А я‑то думал, что вы поставили охранную систему, — мрачно заметил Мюррей.
— Я это сделал. Но ее обошли.
— Обошли?
— Да.
Мюррей немного подумал и спросил:
— Что‑нибудь унесли?
— Нет, ничего, насколько я успел заметить. Но... возможно, они влезли в мой компьютер.
— Этого нельзя исключить, — кивнул Мюррей.
— Дело в том, что я не знаю, как они смогли... Там же стоит пароль...
— Все пароли — дерьмо.
— ...и вся информация зашифрована.
— И какую же систему вы используете? — не скрывая скептицизма, поинтересовался Мюррей.
— "Эн‑шифр".
— Хорошая программа, — одобрил Мюррей.
— Значит... значит, они ушли ни с чем?
— Кто знает? — пожал плечами специалист по компьюрам. — Вы больше ничего не заметили?
Ласситер задумался.
— Нет. Хотя...
— Так что же? — сурово спросил Мюррей.
— Мне кажется... они передвигали компьютер.
— Почему вы так решили?
— Да потому, что... он передвинут. Я нагнулся и увидел, что он стоит не на своем месте. Какая‑то пара дюймов, но все же не на своем.
Мюррей снова кивнул и сказал:
— Похоже, они забирали его в чистку.
— Что?
— Я думаю, они извлекли жесткий диск. Скопировали содержимое и вернули назад. Если это так, то пароль не поможет. Он в другом секторе.
— А шифрованные файлы...
Мюррей с сожалением взглянул на Ласситера и, покачав головой, спросил:
— Где вы храните ключ к шифру, на жестком диске или на дискете?
— На жестком диске.
— Очень серьезная ошибка, — недовольно скривился Мюррей.
— Значит, они получили все, что хотели?
— Скорее всего — да.
Ласситер застонал. Он вспомнил о сообщениях, направленных из Монтекастелло, — просьбу к Джуди связаться с Риорданом, список женщин, прошедших курс в клинике Барези и так далее. К счастью, эти сообщения отправлялись с портативного компьютера и были в безопасности.
— Похоже, вы немного успокоились, — заметил Мюррей.
— Да, в Италии я пользовался электронной почтой. Информация оказалась очень важной.
Мюррей отвел глаза.
— Что?! — воскликнул Ласситер. — В чем дело?
— Не исключено, что они добрались и до нее, — покачал головой Мюррей.
— Но как? Это же невозможно!
— Позвольте задать вам вопрос. Как вы поступаете, когда входите в Интернет?
— Да, собственно, никак, — пожал плечами Ласситер, — все происходит автоматически. Я нажимаю клавиши «Alt» и "Е", все остальное компьютер делает сам.
— Так я и думал, — вздохнул Мюррей. — Вы используете автоматическую макрокоманду со встроенным паролем. Так?
— Так. Ну и что?
— Тот, кто проник в ваш дом, получил и пароль.
— Но я только что его сменил! — бросил Ласситер.
— Прекрасная мысль! — усмехнулся Мюррей, сразу пожалев о своем сарказме. — Но вы ничего не выиграли. К настоящему времени в их руках вся ваша электронная почта вне зависимости от того, каким компьютером вы пользовались.
Ласситер недоуменно уставился на собеседника.
— Она заархивирована в вашем локальном сервере. Каждый, кто знает пароль, может получить всю вашу переписку.
Ласситер откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Так вот, значит, каким образом они выяснили, где можно его найти. В Монтекастелло. В пансионате «Акила». Открыв глаза, он произнес:
— Спасибо. Вы мне очень помогли.
Мюррей выбрался из кресла и, направляясь к дверям, сказал:
— Весьма сожалею.
— Вы в этом не виноваты. Мюррей...
— Да, сэр?
— Когда будете проходить мимо кабинета Джуди, попросите ее заскочить ко мне.
Мюррей неуверенно затоптался на месте.
— Джуди?
Ласситер поднял глаза.
— Да. Джуди. Джуди Ривкин. Она, между прочим, ваш босс.
— Но ее нет на месте, — пробормотал Мюррей.
Ласситер был изумлен.
— Это почему же? — спросил он, взглянув на часы.
— Думаю, ее выпишут из больницы не раньше второй половины дня.
— Какой больницы?
— Кажется, Сибли.
— А почему она там? Что случилось?
— Несчастный случай.
— Какой несчастный случай?!
Мюррей поднял глаза к потолку и сказал:
— Было какое‑то празднество — не знаю, по какому поводу. Но... как рассказывают, она открывала шампанское... и выстрелила себе прямо в глаз.
— Чем? — обалдело спросил Ласситер.
— Пробкой.
— Вы шутите.
— Не‑е‑е... Я знаю, что вы подумали, но все оказалось гораздо серьезнее. Врачи даже дали ей сильное снотворное, чтобы она не двигала глазом. Их беспокоило состояние сетчатки.
Ласситер с трудом перевел дыхание.
— И когда же это произошло?
— Вечером в пятницу, — ответил Мюррей и, сделав прощальный жест рукой, аккуратно закрыл за собой дверь.
Ласситер остался сидеть в кресле, разглядывая расположенные на столе предметы и размышляя, чем сподручнее запустить в стену. Нэцкэ и скарабеи разбивать жаль — они ему очень нравились. Может быть, дырокол или коробку с дискетами? Ножницы! Если удачно швырнуть, они даже могут воткнуться в стену.
В конце концов Джо решил ничего не кидать, а встал и, забыв про трость, заковылял к загончику Фредди — пеналу шесть на шесть футов, в котором главное место отводилось Фрицу Лангу, или, вернее, огромной репродукции его произведения «Метрополис».
— Привет, босс. Рад снова видеть вас на борту.
— Спасибо, — ответил Ласситер, придвигая стул. — У тебя есть свободная минута?
Фредди откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и стал ждать продолжения.
— Мне надо, чтобы ты кое‑что сделал. Прямо сейчас.
— Вы слышали о Джуди?
— Да, — кивнул Ласситер. — Я направил ей недавно записку и боюсь, что она ее не прочла.
— Думаю, вы правы.
— Мюррей знает, как все это получить. Передай ему, я прошу вытянуть из компьютера двухстраничное письмо, которое я послал Джуди... — Ласситер прикинул в уме и закончил: — В пятницу поздно вечером по здешнему времени.
— О'кей.
— После того как записка будет у тебя, брось все дела. Ты увидишь список женщин, кажется, тринадцать, с которыми необходимо немедленно связаться. Кроме того, следует составить полное досье на ученого по имени Барези — книги, статьи... Одним словом, все, что найдется.
— Понял, — кивнул Фредди. — Но... что важнее?
— Женщины.
— Я попрошу кого‑нибудь из исследовательского отдела составить досье, а сам займусь женщинами.
Поблагодарив Фредди, Ласситер захромал обратно в свой кабинет. Ему хотелось позвонить Джуди, но прежде следовало связаться с Риорданом и пансионом «Акила».
Пообщавшись с автоответчиком детектива, Ласситер заказал разговор с Монтекастелло, Италия.
— Слушаю?
— Хью?
— Нет, это Найджел.
— Найджел! Говорит Джо Ласситер.
— О... — И после недолгой паузы: — Как поживаете?
— По правде говоря, немного помят.
— Нам тоже было невесело.
— Догадываюсь.
— Вы слышали об отце Азетти?
Ласситер кивнул, забыв, что Найджел его не видит, и, спохватившись, сказал:
— Я обнаружил труп в церкви.
— Полицейские нашли еще одну жертву.
— В лесу. Ниже города.
На сей раз пауза затянулась. Наконец последовало:
— Верно.
— Этот парень — не жертва, — сказал Ласситер. — Он пытался меня прикончить. Я хочу обратиться в итальянское посольство и сделать заявление...
— Прежде чем поступить подобным образом, я бы на вашем месте побеседовал со своим адвокатом.
— Почему?
— Да потому, что... из‑за человека, которого обнаружили мертвым в лесу... Хью и я решили, что это — вы. Вы ведь хотели поговорить с Азетти и все такое. После этого мы узнаем, что обнаружен труп. Кроме того, вы не вернулись в гостиницу. Мне очень жаль, но мы позвонили в полицию.
— Пусть это вас не волнует.
— Не могу передать, какое облегчение мы почувствовали, узнав, что это кто‑то другой. Но теперь полиция хочет, чтобы вы помогли ей в расследовании.
— Неудивительно, — пробормотал Ласситер и увидел, что на телефонном аппарате замигал огонек.
Он нажал кнопку и переключился на вторую линию.
— Джо, это Джим Риордан.
— Подожди, сейчас поговорим. — Ласситер снова переключился на первую линию. — Найджел, мне срочно надо переговорить с другим человеком. Сообщите полиции, что я зайду в посольство здесь, в Вашингтоне. И кроме того, было бы очень неплохо, если бы вы передали в полицию ваш журнал регистрации.
— Кондуит? Но... с какой стати?
— Потому что люди, убившие Азетти, могут явиться к вам за журналом. Избавившись от него, вы будете в безопасности.
— Хорошо. Я воспользуюсь вашим советом.
— Конец связи, — произнес Ласситер и, стукнув по кнопке, перешел на вторую линию.
— У меня кое‑какие новости, — сказал Риордан.
— Хорошие или плохие?
— Хорошие. Во всяком случае, звучат хорошо. Мы нашли твоего парня.
— Какого?
— Гримальди.
— Что?!
— Забираем его через час. Не желаешь проехаться с нами?
Двадцать минут спустя Ласситер уже сидел рядом с детективом в неприметной машине «краун Виктория», мчавшейся со скоростью девяносто миль в час по кольцевой дороге в направлении Мэриленда. К приборной доске для информации других водителей был прикреплен проблесковый маячок.
— Когда мы вернемся в мой офис, я передам тебе список имен, — сообщил Ласситер.
— Вот как? И что это за список?
— Список людей, подлежащих уничтожению. Женщины и дети. Тебе придется связаться с местными копами, чтобы те обеспечили им охрану.
Риордан запустил руку во внутренний карман пиджака и извлек оттуда фотографию.
— Взгляни‑ка на это, — сказал он, протягивая снимок Ласситеру.
На фото оказался Гримальди, стоявший у веранды дома в викторианском стиле. Это, вне всякого сомнения, был он, хотя лицо итальянца обезобразили шрамы.
— Где ты это раздобыл? — с улыбкой спросил Ласситер.
— Снимок наружного наблюдения. Телевиком. Большое увеличение, так что видно зерно. ФБР сделало фотографию позавчера.
— Как они его нашли?
— Ты помнишь медсестру?
— Да.
— Ты знаешь, где она, оказывается, живет? В общинном доме к северу от Фредерика, неподалеку от Эммитсбурга.
— В общинном доме? Что ж, попробую догадаться...
— Не стоит. Просто произнеси: «А что я тебе говорил?»
— Так что это за место? Монастырь?
— Не знаю. Своего рода реколлекционный дом. Вообще‑то выглядит как самый обыкновенный дом.
— И принадлежит «Умбра Домини»?
— Да. Если верить конторе регистрации недвижимости, зданием владеет «Умбра Домини».
Ласситер откинулся на спинку сиденья, и несколько миль они проехали молча. Наконец Джо не выдержал и повернулся к Риордану:
— Вот так‑то. А что я тебе говорил?
Через двадцать минут они увидели пять машин без опознавательных знаков, карету «скорой помощи» и штабной фургон, стоящие перед желтой полицейской лентой. Второй фургон — черный и бронированный — блокировал улицу, а в небе, поднимая винтом ураганный ветер, висел вертолет. Неподалеку пара местных полицейских вела шутливую беседу с мальчишками на велосипедах.
В центре всеобщего внимания находился дом в викторианском стиле, стоящий на поляне в окружении фруктовых деревьев и дубов. На лужайке перед входом стояла засыпанная снегом статуя Девы Марии с младенцем Иисусом.
Риордан остановил машину и вместе с Ласситером подошел к штабному фургону. На переднем сиденье, открыв дверцу, весьма серьезный человек в синей ветровке разговаривал по сотовому телефону. Увидев Риордана, он наклонил голову в молчаливом приветствии. Около дюжины мужчин, разбившись на группы, топтались вокруг, ожидая дальнейших приказаний. Все они были в ветровках с надписью «ФБР».
— Это Драбовски, — сказал Риордан. — Второе лицо в вашингтонском отделе их конторы.
— Куда же подевался Дерек?
Риордан прищурился и произнес:
— А у тебя, однако, отличная память.
— Так куда же?
— Не знаю. Получил другое задание или что‑то в этом роде. Я получил Драбовски. Он очень важная шишка.
— Понимаю. А что ему здесь надо?
— Вооруженное похищение автомобиля попадает под их юрисдикцию.
— Я не об этом. Мне интересно, с каких это пор важные шишки лично проводят задержание?
Прежде чем Риордан успел ответить, Драбовски бросил телефон на сиденье, свесил ноги наружу и выскочил из фургона.
— О'кей! Слушайте все! — закричал он, хлопая в ладоши, чтобы привлечь внимание агентов. — Жители начнут выходить через три минуты. Восемь человек. Все ясно? — Раздалось утвердительное бормотание. — Как только они появятся, Лабраска и Селдес займутся установлением личностей здесь, в штабном фургоне. Когда я дам команду — и только после этого, — спецгруппа входит в дом и проверяет помещения — все комнаты до единой. Затем мы проводим тщательный обыск. Вопросы? — Драбовски покрутил головой. — О'кей. И еще одно. Помните! Это не наркопритон, а религиозное объединение! Только один человек из всех находящихся в доме обвиняется в преступлении, поэтому действуйте осмотрительно, джентльмены. Ясно? А теперь — вперед.
Агенты зашевелились и начали занимать позиции за автомобилями и фургонами. Драбовски тем временем подошел к Риордану.
— Рад, что вы заехали, — сказал он.
— Я просто был по соседству, — пожимая плечами, ответил детектив. — Да, кстати, я хочу вас кое с кем познакомить. Джо Ласситер — Том Драбовски.
Драбовски нахмурился, но руку протянул.
— Сестра Джо... — начал Риордан.
— Знаю, — холодно перебил Драбовски. — Надеюсь, вы не учините ничего, что могло бы порадовать газетчиков?
— Нет, — покачал головой Ласситер. — Мне просто хочется взглянуть на этого сукина сына.
— Хорошо, потому что...
— Так! — воскликнул Риордан, указывая в сторону дома. — Начинается!
Дверь дома распахнулась, и из нее, держа руки за головой, появилась пожилая женщина. За ней, шмыгая носом, следовал парнишка школьного возраста, а за парнишкой — старик на алюминиевых костылях. Обитатели дома гуськом двинулись по дорожке, ведущей на улицу, где агенты ФБР забирали их и по одному вели к фургону, чтобы установить личность.
— Вот она, — прошептал Риордан, когда мимо них, уперев взгляд в землю, прошла медицинская сестра.
За сестрой семенил плотный кореец, а за ним — почтовый служащий в форме, хорошо одетый латиноамериканец и молодая женщина в рабочем халате. На этом шествие закончилось.
— Где же он? — спросил Ласситер после минутного напряженного ожидания.
— Не знаю, — покачал головой Риордан.
Детектив топтался на одном месте, чтобы немного согреться, и поглядывал на Драбовски, который негромко, но весьма напористо говорил что‑то по сотовому телефону. Неожиданно в кустах со стороны торцовой части дома возникло какое‑то движение, и три агента ФБР, пригнувшись, бросились к парадному входу и задней двери здания. Один за другим они исчезали из виду, а на улице повисла напряженная тишина.
Ласситер ждал, что послышатся выстрелы, но из дома не доносилось ни звука. Прошла минута. Еще одна. И еще. Наконец в дверях начали появляться агенты. Пожимая плечами и качая головами, они прятали пистолеты в кобуры.
— О'кей! — крикнул Драбовски. — Осмотримся повнимательнее.
Он и еще два агента двинулись по дорожке, ведущей к дому.
— Я думал, Гримальди в здании, — сказал Ласситер, поворачиваясь к Риордану.
— И я так считал, — ответил детектив.
— Когда они его фотографировали, он был там.
— Знаю.
— Где же он?
— Понятия не имею.
Ласситер и Риордан пошли за Драбовски. Когда они поднялись по ступеням, на их пути возник агент ФБР.
— Туда нельзя, — сказал он.
Риордан шагнул мимо него, махнув своим удостоверением личности.
— Полиция Фэрфакса. Мы ведем это дело.
Агент с видимой неохотой посторонился.
Интерьер дома оказался подчеркнуто аскетичным. Стены были девственно чисты, а дощатые полы отполированы до блеска. Ласситер не заметил ни телевизора, ни стереосистемы, да и вся меблировка была крайне скудной. Единственным украшением служили деревянные распятия, укрепленные над каждой дверью, и большие цветные фотографии во всех комнатах. Со снимков с блаженной улыбкой взирал на мир Сильвио делла Торре.
Общие помещения дома имели спартанский вид и не представляли никакого интереса. В столовой — длинный стол из сосновых досок, вдоль него — простые деревянные скамьи. В кухне на видавшей виды эмалированной плите выкипала капустная похлебка. В гостиной кружком, словно для проведения дискуссии, стояли восемь стульев с прямыми спинками.
Агенты ФБР разбрелись по спальням и рылись в ящиках комодов. Ласситер и Риордан переходили из комнаты в комнату в поисках Драбовски. В конце концов они его нашли.
Драбовски копался в стенном шкафу комнаты, единственной обстановкой которой были матрас на полу и торшер. Рядом с матрасом стояли большая бутылка итальянского вина и корзина для мусора, забитая марлевыми бинтами.
— Это его комната, — сказал Риордан, поднимая с пола экземпляр газеты «Оссерваторе романо». — Он здесь жил.
— Мы его упустили, — бросил через плечо Драбовски.
— Не повезло, — вздохнул Риордан.
— Вам будет интересно взглянуть на ванную комнату в конце коридора, — заметил Драбовски. — Настоящий полевой госпиталь. Она прекрасно его выхаживала.
— А можно я спрошу? — вмешался Ласситер.
Драбовски поднял на него глаза и пожал плечами.
— Как вы его просрали? Каким образом Гримальди сумел слинять?
— Давайте обойдемся без грубостей, — покачав головой, произнес Драбовски.
— Он находился под наблюдением! — продолжал Ласситер. — Какого хрена делали ваши люди, когда он проходил мимо них?
— Он не находился под наблюдением.
— Что за чушь вы несете?! — не выдержал Риордан.
— Я сам видел фотографию! — добавил Ласситер.
— Мы сняли наружное наблюдение прошлой ночью.
— Вы... что‑о?! — не веря своим ушам, протянул Риордан.
— И кому пришла в голову эта вонючая, с позволения сказать, идея? — поинтересовался Ласситер.
— Мне, — отрезал Драбовски.
Риордан и Ласситер обменялись взглядами.
— Том, скажите ради Бога, почему? — недоуменно покачивая головой, попросил Риордан. — Почему вы так решили?
— Да потому, что это сельская местность! — заорал Драбовски. — Надеюсь, вы это заметили? А здесь торчала дюжина людей и вдобавок к ним — фургон! Я не хотел спугнуть вашего беглеца. Ясно?
— Не ясно! — заорал, в свою очередь, Ласситер. — Сукин сын удрал!
— Скорее всего, — пожал плечами Драбовски.
Ласситер повернулся и вышел, вслед за ним двинулся и Риордан.
— Здесь что‑то не так, — бормотал Ласситер. — Здесь чем‑то сильно воняет!
— Я понимаю, что ты хочешь сказать.
— Но в его действиях не было никакого смысла!
— Знаю.
— Что случилось бы, если Гримальди вдруг обнаружил слежку? Он сделал бы подкоп до леса?
— Понятия не имею. Мне неизвестно, что у них на уме.
Выйдя из дома и направляясь к машине, Ласситер увидел, как один из агентов ФБР допрашивает медицинскую сестру. На ее запястьях были наручники, но девушка, отвечая на вопросы, счастливо улыбалась. Ласситер остановился.
— Не надо, — сказал Риордан.
Но Ласситер не мог справиться с собой. Он подошел к медсестре, схватил ее за локоть и рывком повернул к себе.
— Твой дружок истребил мою семью. И это тебе прекрасно известно! Убил их во сне. Крутой парень...
— Эй, — закричал агент, пытаясь оттащить Ласситера от девушки. — Эй, эй! Хватит!
Джульетта подняла на Ласситера полный сочувствия взгляд карих глаз и проговорила:
— Мне очень жаль. Но... разве вы могли ожидать чего‑то иного?
Неожиданно перед ними возник Риордан. С воздетыми к небу ладонями детектив походил на Махатму Ганди.
— Перестань! Все в порядке. — Обняв Джо за плечи, он оторвал его от Джульетты и повел в направлении машины.
— Мог ли я ожидать иного? — бормотал Ласситер. — Что я вообще мог ожидать?
Джуди вернулась на службу только в четверг. Ее левый глаз закрывала черная повязка.
— Все кончено, — объявила она, входя в кабинет Ласситера и плотно прикрывая за собой дверь.
— Что кончено? — не понял Джо. — Твоя карьера спортивного рефери?
— Нет, — тряхнула головой Джуди, подходя к столу. — Кончилась твоя карьера частного сыщика.
Ласситер откинулся на спинку кресла.
— Вот как, — произнес он, презирая себя за то, что изо всех сил старается говорить равнодушно.
— Да. Именно это событие я и отмечала. Мы пришли к соглашению. В принципе, конечно. — Она опустилась в кресло и закинула ногу на ногу. — Как только их юристы состряпают бумаги, а наши их просмотрят, ты можешь отсюда убираться.
— Отлично. А как твой глазик?
— Он скоро будет в лучшем виде. Тебя интересует, что мы получаем, или я отмусолю тебе столько, сколько считаю нужным?
— Вот еще! — смеясь ответил Ласситер. — Меня это очень интересует.
— Я так и думала. Мы договорились на восемнадцати с половиной.
— Не может быть!
— Из которых тебе причитается двенадцать. Все остальное пойдет мелким акционерам.
— Таким, как ты?
— Таким, как я. А также таким, как Лео и Данволд. И всем остальным. Даже Фредди имеет пару акций. Достаточно для того, чтобы купить машину.
— Это называется участие в прибыли.
— Мне известно, как это называется...
Зазвенел внутренний телефон, и Ласситер негромко произнес в трубку:
— Да. — Немного послушав, он обернулся к Джуди: — Легок на помине. — И затем вновь в трубку: — Хорошо, пусть входит.
Джуди бросила на него вопросительный взгляд.
— Это Фредди. Ты не возражаешь?
— Нет. — Джуди начала подниматься из кресла. — Зайду попозже.
— Оставайся на месте, — замахал рукой Ласситер. — Дело займет не больше секунды. А нам с тобой еще надо обсудить, как лучше обнародовать нашу новость.
Раздался стук в дверь, и в кабинет с мрачным видом вступил Фредди. Увидев Джуди, он произнес:
— Привет, Джуди. Я слышал о вашей неприятности. Рад, что вы наконец в порядке. — Затем, обращаясь к Ласситеру, он продолжил: — Я пробежался по списку, что вы мне дали и...
— Можешь использовать его на обертку. Я уже передал копию в полицию Джеку Риордану.
— Я закончил работу, — набычился Фредди.
— Закончил?
— Да, почти все.
— И?..
— Они все мертвы.
Ласситер долго непонимающе смотрел на него, а взгляд Джуди перебегал с одного на другого. Наконец Ласситер спросил:
— Что ты сказал?
— Мне очень жаль, — пробормотал Фредди, — но я сказал, что они все умерли.

Глава 31

Ласситер полностью утратил дар речи. Они все мертвы?
«Итак, — подумал он, — все кончено. Я ничего больше не могу сделать». Более того, в итоге оказалось, что все его предыдущие действия не имели никакого смысла.
Журнал регистрации пансиона и составленный им список позволяли надеяться, что некоторые женщины и дети живы. Если бы это действительно было так, его поиск имел бы более высокий смысл, нежели простое удовлетворение жажды мести или, что еще хуже, удовлетворение собственного нездорового любопытства. Пока намеченные жертвы еще дышали, он имел шанс их спасти. А они, в свою очередь, могли помочь ему понять, почему погибли Кэти и Брэндон.
Но теперь... никого не осталось. Он не знал, куда двигаться дальше.
«Дело в том, что мы все обречены на беспомощность, — думал Ласситер. — Автомобильные и авиационные катастрофы, эпидемии, мирные жители, попадающие под перекрестный огонь. Мы живем в открытом всем ветрам, напичканном опасными паразитами мире. И обыватели ищут для себя отдушины. Одни обращаются к Богу, другие прибегают к наркотикам, а третьи пьют витамины. Именно поэтому они стучат по дереву и пишут письма в газеты. Все это лишь способ убедить себя, что жизнь — штука справедливая, а если и не справедливая, то, во всяком случае, сносная и человек способен защитить себя и своих близких, приняв соответствующие меры или проявив твердость характера. Однако это — заблуждение, потому что витамины не помогают, письма остаются непрочитанными, и, кажется, никто не прислушивается к молитвам».
Почему Кэти? Почему Брэндон? А почему бы и нет?
— Эй... Джо. — На него смотрел Фредди. — С вами все в порядке?
— Да, — поспешно ответил Ласситер. — Прошу прощения, но это так странно.
— Еще бы! Так или иначе, я проработал почти весь список.
— Постой‑ка, — поднял руку Ласситер. — Что значит «почти»? Или проработал или не проработал.
— Я не нашел только одну женщину, — ответил Фредди. — Пока не нашел, поэтому не могу сказать с уверенностью, мертва она или нет.
— Кто это?
— Мэри Уильямс. Миннеаполис.
— Насколько тщательно ты искал? — немного подумав, поинтересовался Ласситер.
— Ну, прямо скажем, не очень тщательно, — пожал плечами Фредди. — Не более тщательно, чем остальных.
— Расскажи.
Фредди извлек из портфеля папку и кинул ее через стол.
— Здесь отчеты по каждому пункту. Половину имен отрабатывала Джоди, половину — я. Кроме того, в паре случаев мы прибегали к помощи наших коллег за океаном. Ничего особенного. Совершенно не похоже на поиски бомбиста‑одиночки. Сплошная рутина.
— Какая рутина?
— Сначала мы звонили по телефону, если у нас был номер. Если номера не было, мы находили его по адресу. Многим номерам пришел капут, но пару раз мы натыкались на мужей. Толковали с соседями. Их найти очень просто: обращаешься в справочную, набираешь в компьютере адрес и получаешь имена всех соседей по обе стороны улицы. Одним словом, мы звонили, и они рассказывали о произошедшем. А происходило одно и то же с небольшими вариациями. Мать и ребенок погибали. Иногда гибла вся семья. Все, кто погиб, сгорели.
— И в каждом случае имелись дети?
— Мальчики. Только мальчики, не старше четырех лет.
— А как насчет Токио и Рабата? Там вы проверили?
— Да. Мы использовали субконтракторов. Абсолютно то же самое.
— Я хочу быть уверенным. Сколько случаев получили подтверждение и какие можно отнести к простым...
— Слухам?
— Да.
— Никаких слухов. У нас есть даты пожаров, и мы сверились с местной прессой. Беседовали со страховыми агентами, следователями, пожарными, служащими похоронных контор — все, о ком шла речь, погибли.
— Кроме этой... как там ее...
— Да. Кроме нее. Возможно.
Ласситер открыл папку и просмотрел все досье. Каждое занимало страницу.
Хелен Франк
302 23 Бьерк Ю‑3
Вастерхойд, Швеция
Рожд. авг. 11,1953. Ум. сент. 3,1995.
Огюст Франк
Адрес тот же
Рожд. май 29,1993. Ум. сент. 3,1995.
Причина смерти: предположит, отравл. продуктами горения
Смерть подтверждена:
1. Свидетельством (№ 001987/8), Стокгольм
2. Анель Яесен из Вастерхойда, 033 — 107003 (соседка)
3. Мэй Христиансон из Стокгольма, 031 — 45791 (мать/бабушка)
Следователь:
Фредерик Келлгрен, «Агентур Ёгон Ферзиктиг»
Стокгольм, Швеция. 031 — 997 — 444.
Февр. 3, 1996.
Ласситер быстро перелистал остальные досье и задержался лишь на последнем, где значилось:
Мэри А. Уильямс
9201 Сент‑Пол бульв., 912
Миннеаполис. Миннесота
Тел.: 612‑453‑2735 (до 9/9/91)
— Что известно о женщине, которую не удалось найти?
— Ею занимался я, — сказал Фредди. — Значит, так. Я позвонил по номеру... Номер мертв. Впрочем, нет. Я услышал сигнал работающего факса и без остановки трезвонил полчаса. Затем кто‑то поднял трубку, и я услышал то, что ожидал: «Это номер факса», и... Одним словом, этот номер пару лет назад купил какой‑то страховой агент.
— Следовательно, она съехала два года назад.
— Да. Мы обратились в справочную и выяснили, что у них учтено около двух сотен номеров соседей.
— Следовательно, это большой жилой дом.
— Точно. Именуется «Фонтаны» или что‑то в этом роде. Короче говоря, я дозвонился до консьержа, и он просмотрел по моей просьбе старые записи. Мэри Уильямс жила там два года и съехала в тысяча девятьсот девяносто первом году. Нового адреса не оставила. Консьерж сказал, что они до сих пор хранят ее страховой депозит, и, судя по этому, Мэри очень спешила.
— Он лично помнит ее?
— Нет. Парень там недавно, впрочем, как и соседи.
— И на этом твои поиски завершились?
— Да. Понимаете... Она была второй в моем списке, а Джоди только приступила к своему. Из‑за границы сведения еще не пришли. На этом этапе расследования я решил, что многие женщины просто ответят мне по телефону, и не очень старался, даже не стал проверять кредитную карту. Вы хотите, чтобы я это сделал? — немного выждав, спросил Фредди.
Ласситер ничего не ответил. Молча поднявшись, он подошел к камину.
— Нет, Фредди. Ты отлично поработал. Я думал, это займет у тебя пару недель.
— Говоря по правде, я и сам удивлен. Если все сопоставить, получается, что большинству женщин было уже за сорок. Все они были состоятельными, и ни одна не бегала от кредиторов. Почти у всех имелись мужья. Одним словом, люди с положением. Обычно, когда вы занимаетесь группой людей, пусть даже дюжиной, по крайней мере треть из них отыскать дьявольски сложно. Кто‑то женится, кто‑то переезжает, у кого‑то мужа переводят в другое место. Отыскать этих женщин не составило никакого труда. Законопослушные гражданки. Масса следов.
— Только не у Мэри Уильямс.
— Да, — согласился Фредди. — У всех, кроме нее.
Ласситер взял кочергу и поворошил поленья.
— Хорошо, — сказал он, — с этого момента за дело берусь я.
— Понятно, — произнес Фредди. — Однако...
— Что?
— На вашем месте я бы не стал питать особых надежд. Тот, кто проделал все это, работал очень прилежно. Почему, спрашивается, она одна уцелела?
Ласситер в ответ только пожал плечами, что означало: «А почему бы и нет?»

* * *

Он потратил некоторое время, сравнивая даты рождения детей с датами из журнала регистрации пансионата «Акила». Получилось то, чего он и ожидал. Даты рождения, вне всякого сомнения, указывали на то, что все дети были зачаты в клинике Барези. Когда Мэри Уильямс уезжала из своей квартиры в Миннеаполисе, она была беременна уже несколько месяцев.
Ласситер снова пошевелил поленья и посмотрел в окно. На улицах еще виднелись последствия четвертого большого снегопада за зиму. Прошла уже целая неделя, а снег все не таял. В округе Колумбия стояли неслыханные для этих мест морозы. Вдоль тротуаров лежали огромные кучи снега и льда, в которых были погребены автомобили. На противоположной стороне улицы один из владельцев машин втыкал американский флаг в вершину серого холма. Затем при помощи спрея он начертал на склоне горы огромными красными буквами:
МАШИНА
И, отойдя на некоторое расстояние, бросил оценивающий взгляд на свою работу. Видимо, удовлетворившись проделанным и обретя уверенность в том, что плуг при расчистке не погубит его замечательный автомобиль, он двинулся прочь.
Округ Колумбия сидел без средств, а большинство снегоочистителей требовали ремонта. Денег на ремонт не было, и никто не знал, когда город наконец расчистят. Улицы превратились в бугристые переулки, а тротуары — в горные тропы. «Весь город следовало бы полить антиобледенителем», — думал Ласситер, глядя, как на землю опускаются новые снежные хлопья.
Зажужжал интерком.
— Детектив Риордан, — произнесла Виктория, как всегда, музыкально. — Первая линия.
Ласситер уже хотел сообщить ей, что его нет на месте, но передумал:
— Соединяй.
— Итак, — начал Риордан, — ты звонил Конвею?
— Да, — со вздохом ответил Ласситер. — Я как раз собирался звонить.
— Ты ведешь себя как чурбан и сам это прекрасно понимаешь. После того, что случилось в Италии...
— Я был очень занят.
— Не пудри мне мозги, да и себя не обманывай. Гримальди — на свободе, и мы не знаем, что он затевает! Ты не знаешь, и я не знаю! Поэтому сделай милость, не заставляй меня приставлять к тебе пару парней, потому что, если ты сам не примешь меры, Джо, это сделаю я. Богом клянусь! Найми охрану. Ты можешь себе это позволить.
— Хорошо, — ответил Ласситер. — Я позвоню.
— Обещаешь? Видит Бог, я обязательно позвоню Терри и все проверю.
— Обещаю.
— О'кей. — Ласситер услышал, как детектив ударил ладонью по крышке своего стола. — Это очень хорошо.
— Ну ладно. Какие новости?
— О Гримальди? — Риордан насмешливо фыркнул. — Никаких. Этот парень настоящий Гудини.
— Ведь он получил помощь, не так ли?
— Да, — ответил Риордан, — мы с ней побеседовали...
— Я говорю не о Джульетте. Я имею в виду наружное наблюдение.
— Что я могу сказать? Лишь то, что Драбовски провалил все дело. Вне всяких сомнений.
— Ты уверен?
Риордан помолчал немного, а затем спросил:
— Неужели ты думаешь, что Гримальди помогало ФБР?
— Не знаю. Ну ладно, забудь об этом. У меня для тебя есть кое‑какие новости. Помнишь список, который я тебе передал? Выписку из книги регистрации?
— Да. Перечень женщин, которые лечились в этой клинике. Мы только начали с ним работать.
— Можешь больше не беспокоиться.
— Почему?
Ласситер посмотрел в окно: снегопад усиливался.
— Они погибли.
— Кто?
— Женщины и их дети.
Последовала длинная пауза, а за ней вопрос:
— Все?
— Скорее всего — да. Пока мы не нашли только одну — Мэри Уильямс. Второй инициал "А".
— Посмотрю, что мы можем сделать, — сказал Риордан. — Подожди секунду.
Там, в полиции, какая‑то женщина кричала по‑испански, а другой человек орал на нее. Ласситер услышал, как Риордан прикрыл ладонью трубку и рявкнул:
— Эй вы там! Заткнитесь, чтобы вас!.. — Мгновенно наступила тишина, и детектив произнес в трубку: — Держи меня в курсе.
— Как скажешь, Джим. Я буду держать тебя в курсе.
— И позвони, как обещал, Терри Конвею.
— Обязательно.
Риордан опять помолчал, а когда заговорил вновь, его тон был сухим и напористым:
— Позволь мне задать тебе один вопрос.
— Давай.
— Ты полагаешь, что все кончено? Женщины умерли, за исключением одной, которая скорее всего тоже мертва. Ведь ты решил именно так. Разве я не прав? — И, не дождавшись ответа, детектив продолжил: — Наверное, ты прав. Но я хочу тебе кое‑что сказать. Мы все еще не знаем, что, дьявол тебя побери, происходит! И нам не ясно, закончилось все или нет. Это известно только им!
— Я позвоню Терри.
— Ты обязательно сделаешь это! — сказал Риордан и бросил трубку.
Но Ласситер не позвонил Терри Конвею. Во всяком случае, не сразу. Вместо этого он покопался в автоматизированной картотеке и нашел там свою любимую фирму, занимающуюся добычей информации.
— "Взаимные услуги", — ответил женский голос после первого же гудка.
Именно за такую четкость Ласситер и любил это заведение. Оно действовало эффективно, быстро, конфиденциально и не признавало автоответчиков.
— Говорит Джо Ласситер из «Ласситер ассошиэйтс». У вас имеется наш постоянный счет. — Он зачитал цифры.
— Чем можем быть вам полезны?
— Мне необходимо узнать состояние кредитов некоей Мэри А. Уильямс. Последнее известное место жительства — Миннеаполис. — Он продиктовал адрес и спросил: — Как далеко вы можете заглянуть в прошлое?
Ответ последовал немедленно:
— Настолько далеко, насколько вы способны оплатить.

* * *

Во главе охранного агентства «Уверенность и безопасность» стоял отличный парень по имени Терри Конвей — бывший игрок Национальной футбольной лиги, имеющий ученую степень по юриспруденции и отменные деловые качества. Сейчас он зарабатывал значительно больше, чем на футбольном поле, а это кое о чем говорило. Терри был классным профи до тех пор, пока ему не разнесли вдребезги колено.
«Уверенность и безопасность» отыскало себе прекрасную нишу в охранном бизнесе, предоставляя свои услуги богачам, имеющим как хорошую, так и дурную славу, дипломатам, политикам, знаменитостям шоу‑бизнеса и членам их семей. Конвей не конкурировал с «Вакенхатом» или другими «Коп‑на‑прокат» заведениями. Среди его клиентов числились президенты крупнейших фирм, и в агентстве не было случайных людей — там служили только профессионалы.
И все же идея обзавестись телохранителем Ласситеру не нравилась. Это означало не только поставить себя под непрерывное наблюдение, но и платить за вторжение в свою личную жизнь. Телохранители не могут не раздражать, потому что торчат рядом с тобой постоянно со своими паролями, сотовыми телефонами и пистолетами.
Ласситер прекрасно знал, что это такое, поскольку организовывал охрану некоторым своим клиентам. Те сначала благодарили его и радовались, что находятся в центре внимания, но по прошествии времени начинали ныть, а затем умолять: «Неужели это так необходимо? Сколько все это будет продолжаться?»
В конце концов Ласситер с недовольной гримасой набрал номер агентства, и когда Терри взял трубку, описал задание кратко, сухим деловым тоном:
— Имеется объект — здесь, в Вашингтоне, гражданское лицо, без семьи, возраст тридцать пять лет.
— Правительственные связи?
— Нет. Тем не менее можно с высокой долей уверенности предположить, что его жизни угрожает опасность.
— Опасность какого рода?
— В него уже стреляли.
— Подходит.
— Поэтому мы считаем, что было бы неплохо...
— Кто этот клиент?
— Я.
Последовала длинная пауза. Наконец Терри сказал:
— Да... Это скверная новость. Если тебя укокошат, я потеряю одного из лучших клиентов. — Он опять помолчал, затем произнес: — Знаешь, я пошлю к тебе Бакса.
— Баксов у меня и так много.
— Очень смешно. Он будет у тебя около шести часов. Кроме того, я направлю кого‑нибудь к твоему дому, чтобы походил по периметру. Тебе лучше перебраться в отель, по крайней мере на эту ночь. Поживешь там с Баксом.
Ласситер что‑то пробормотал, а затем произнес:
— Будем надеяться, что он мне понравится.
Как только Джо повесил трубку, подал голос факс, и пришлось подойти к нему. Из машины появилась заглавная строка: «Мэри А. Уильямс», — и Ласситер догадался, что поступило известие от компании «Взаимные услуги». К его огромной радости, кроме отчета о кредитах, в послании оказалась дата ее рождения — 8 марта 1962 года — и номер карточки социального страхования.
Располагая датой рождения и номером соцстраха, можно обнаружить и получить доступ к банковским счетам Мэри Уильямс, медицинским картам, закладным на недвижимость, документации по налогам и многому другому — стоит только захотеть. Один лишь номер социального страхования таил в себе массу информации: первые три цифры, например, указывали на место рождения, что, несомненно, поможет в поиске.
Ласситер снял с полки справочник «Доступные сведения» и открыл главу о социальном страховании. Там он отыскал список номеров и регионов. 146 — означало штат Мэн. Вернув справочник на место, Джо обратился к кредитной истории Мэри Уильямс и сразу же обратил внимание на некоторые странности.
Во‑первых, там не оказалось задержанных платежей. Ни единого. Все чеки, которыми платила леди, имели покрытие, что случается крайне редко — банковские операции часто не совпадают по времени. Но самым странным выглядело то, что пользоваться кредитными карточками Мэри Уильямс начала лишь в 1989 году. Это означало, что до двадцати шести лет Мэри А. Уильямс расплачивалась наличными и лишь после этого обзавелась платиновой карточкой «Американ экспресс». Тогда же у нее появилась пара карточек «Виза». Кредитный лимит на всех карточках оказался довольно солидным. Однако до этого времени Мэри к кредитам не прибегала.
«Но разве такое возможно? — размышлял Ласситер. — Создается впечатление, что она вот так запросто появилась из ребра самого Великого Кредитора. Так откуда же она действительно возникла?»
И куда исчезла? Кредит на картах был исчерпан в 1991 году, и тогда же закрылись все ее банковские счета. С этого момента — ничего. Ни закладных, ни задолженностей, ни других следов. По сути, Мэри Уильямс просто исчезла.
Но это еще не все. Отчет по истории кредитов всегда сопровождается списком ранее поступавших запросов. Вы снимаете квартиру, и домовладелец посылает запрос. Запросы направляют, когда вы открываете кредитную линию в большом универмаге, покупаете в кредит новый автомобиль или собираетесь поступить на работу. Запрос Джо Ласситера, или, вернее, запрос «Взаимных услуг», тоже зафиксирован автоматически, и о нем обязательно сохранятся сведения в каждом последующем отчете.
Но кредитным положением Мэри А. Уильямс начиная с 1991 года интересовались только один раз, и это означало, что она просто исчезла из экономики Соединенных Штатов. Такое возможно, хотя и маловероятно — ведь даже банкроты не оставляют попыток получить эрзац‑карты, чтобы потом оплачивать свои расходы. В противном случае для них практически невозможно арендовать машину, забронировать номер в гостинице или обналичить чек.
Отъезд за границу не объяснял финансовую пассивность Уильямс, как, впрочем, и замужество. Объяснением могло стать вступление в религиозную секту, ведущую натуральное хозяйство вне рыночной системы. Вероятно, эта женщина пополнила ряды почитателей Муна или занялась натуральным обменом памперсов на картофель, а может быть, у нее нет необходимости арендовать машины, бронировать номера, билеты и обналичивать чеки?
Однако, какими бы ни были причины этого странного явления, отчет о них ничего не говорил.
Особняком в сложившейся картине общего застоя стоял запрос, датированный 19 октября 1995 года. За две недели до убийства Кэти и Брэндона.
Из отчета следовало, что запрос поступил из Чикаго от компании «Объединенные продукты», которая, судя по названию, была аналогом фирмы «Взаимные услуги».
Это ничего не значило, хотя и выглядело довольно странно. Если бы одновременно последовало несколько запросов, можно было бы предположить, что Мэри А. Уильямс после нескольких лет затворничества решила вернуться к прежнему образу жизни. Но дело обстояло не так. Имелся всего лишь один запрос в октябре, а затем, вплоть до обращения Ласситера, ничего.
Джо отложил отчет в сторону и набрал номер Джуди.
— Что такое? — последовал вопрос.
— Говорит Джо Ласситер — владелец этой конторы.
— Прости, Джо, — хихикнула Джуди. — У меня здесь пожар. Чем могу быть... — Она снова рассмеялась. — Ну да ладно, чего тебе надо?
— У нас имеется субконтрактор в Миннеаполисе?
— Естественно. Помнишь дело Коуэлза? Парню пришлось покрыть марафонскую дистанцию, бегая по городу Джордж... Джерри...
Ласситер помнил дело, но совершенно забыл субконтрактора. Пока он пытался вспомнить, Джуди уже успела вытащить имя из компьютера.
— Гэри. Гэри Стойкавич, компания «Розыск». — Джуди выпалила телефонный номер и бросила трубку.
Для человека с фамилией Стойкавич и вдобавок обитателя Миннеаполиса — мировой столицы белого хлеба — голос звучал крайне необычно.
— До‑обрый де‑ень, — прогудел как из бочки низкий баритон, в котором безошибочно улавливались интонации афроамериканца. — Компания «Розыск». Вы разговариваете с Гэри.
— Я — Джо Ласситер. Когда‑то вы нам здорово помогли...
— Это уж точно, — со смешком ответил баритон. — Работы оказалось выше ушей. Для мисс Джу‑у‑ди Рив‑кин.
— Именно.
— Чем теперь я могу вам помочь, мистер Джозеф Ласситер? Полагаю, вы и есть Большой босс, если мы, конечно, не являемся свидетелями редкостного совпадения.
— Нет. Я — тот самый Ласситер.
В трубке послышался рокочущий грудной смех.
— Что ж. В таком случае Гэри весь превратился в слух.
— Я разыскиваю женщину, жившую в Миннеаполисе до тысяча девятьсот девяносто первого года.
Он продиктовал все подробности.
— У меня вопрос, — сказал Стойкавич. — Эта леди куда‑нибудь переехала или исчезла? И если исчезла, то скрывается она или нет?
Отличные вопросы.
— Не знаю, — немного подумав, ответил Ласситер.
— От этого зависит бюджет операции. Расходы могут различаться весьма существенно.
— Понимаю, однако... Боюсь, мистер Стойкавич, что в итоге вы обнаружите только могилу.
— О...
Ласситер пообещал переслать факсом отчет о кредитах и перечислил все, что уже проделал Фредди. Стойкавич сказал, что обратится в транспортное управление, просмотрит прессу и судебные отчеты.
— И еще кое‑что, — проговорил Ласситер. — Кажется, Мэри Уильямс была беременна. Или лучше сказать, мне это точно известно. Примерно на четвертом месяце.
— Посмотрим, что из этого можно извлечь, — ответил Стойкавич. — Больше вам на ум ничего не приходит?
— В данный момент — ничего.
— В таком случае — за дело! — сказал Стойкавич.

* * *

Джо просматривал проект контракта о продаже «Ласситер ассошиэйтс», когда Виктория сообщила, что его хочет видеть Дива Коллинз из исследовательского отдела.
— Пусть заходит.
Юная Дива Коллинз ужасно волновалась. Отбросив назад длинные светлые волосы и сняв очки, она замерла по стойке «смирно», держа в руке пачку документов. Ласситер предложил ей сесть, что она и сделала.
— Это результат первоначального исследования, — доложила девушка. — То, что удалось получить в поиске «он лайн».
— О каком исследовании мы беседуем? — поинтересовался Ласситер.
Дива Коллинз изумилась и несколько расслабилась. Водрузив очки на нос и поудобнее расположившись в кресле, она произнесла:
— Речь идет об итальянском докторе Игнацио Барези.
— Похоже, вы раздобыли кучу материалов.
— Пока, к сожалению, только вторичные: ссылки и комментарии других исследователей на его труды. Я их рассортировала. Вторая половина пачки, начиная с этого желтого листка, — упоминания имени или цитаты. Я их сохранила... не знаю... видимо, на всякий случай. Вдруг вы захотите связаться с автором или что‑нибудь в этом духе.
— А как насчет публикаций самого Барези?
— Чтобы их найти, потребуется время. Но уже сегодня я сумела выявить большинство из них. — Немного поколебавшись, девушка добавила: — Ну не я одна, конечно, а все мы. Некоторые материалы можно получить в университетах, но они очень разбросаны, поскольку доктор Барези вел исследования в различных областях знаний. Я и раньше слышала о нем.
— Вот как?
Дива Коллинз залилась краской.
— О его библейских исследованиях. На последнем курсе я занималась сравнительным анализом различных религий, и имя Барези значилось почти во всех ссылках.
— Здорово! Наверное, это очень помогло вам в поисках.
Джо хотел ободрить ее, но Дива смутилась еще сильнее.
— Совсем немного, — застенчиво призналась она. — Я знала, где искать его труды. Но с генетикой все оказалось гораздо сложнее. Пришлось даже обращаться за помощью в Джорджтаун.
— Очень правильно.
Личико Дивы стало светлеть, и она снова сняла очки.
— Большинство работ Игнацио Барези составляют статьи, и мы можем получить их копии по межбиблиотечному абонементу, но вам придется заказать на них резюме, если вы, конечно, не хотите получить полный перевод.
— Сколько времени это займет?
— На реферирование потребуется... — Девушка покачала головкой. — Не знаю, но на перевод уйдет целая вечность. Это же не рассказ, а серьезная наука.
— А как насчет книги Барези?
— Она имеется в нескольких университетских библиотеках, но пока я нашла издания лишь на итальянском языке. Книгу издали и на английском, но ее раздобыть очень трудно. Я продолжу поиск и если не найду саму книгу, то наверняка отыщу какую‑нибудь критическую статью.
— Огромное спасибо, Дива, — сказал Ласситер, глядя на стопку документов. — Похоже, вы отлично поработали.
Он поднялся с кресла и пожал ей руку. Девица снова залилась яркой краской, и Ласситер вдруг испугался, что она сделает реверанс.
Когда Дива Коллинз вышла, Ласситер взял из пачки верхний документ. Это оказалась статья некоего Уолтера Филдза, доктора философии, опубликованная в журнале «Молекулярная биология».
РОЛЬ РЕПРЕССОРНЫХ ПРОТЕИНОВ В ТРАНСКРИПЦИИ ПОЛИМЕРАЗОВ РИБОНУКЛЕИНОВОЙ КИСЛОТЫ
Комментарии к исследованиям Игнацио Барези, Эзры Сидрана и др., представленным на ежегодной конференции по биогенетике. Берн, Швейцария, 11 апреля, 1962.
Ласситер сделал попытку пробиться через первый абзац, но оставил это занятие, обнаружив, что не понимает ни единой фразы. Отложив в задумчивости статью, он взял из пачки следующий документ:
РЕГУЛЯЦИЯ ЭУКАРИОТИЧЕСКИХ ГЕНОВ. КОЛЛОКВИУМ.
(При поддержке Королевского колледжа, Лондон.)
Замечания.
Полный мрак!
Третий труд был озаглавлен:
ОСОБЕННОСТИ Х‑ХРОМОСОМ В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ПОЛА.
РЕЦЕССИВНЫЕ АЛЛЕЛИ, СИНДРОМ КЛАЙНФЕЛТЕРА‑ТЕРНЕРА.
Комментарии на новые исследования И. Барези, С. Ривеле и С. Уилкинсона.
Ласситер уже почти понял целую страницу, но затем текст начал изобиловать научными терминами. Отчаявшись разобраться в генетических дебрях, он отложил статью и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза.
«Все оказалось гораздо сложнее, чем представлялось на первый взгляд», — думал Ласситер. Итак, ему понадобится «раввин» — человек, способный объяснить тонкости науки словами, доступными существу, окончившему университет по курсу английского языка и литературы.
Он достал блокнот и написал: «Реббе».
Но даже этого может оказаться недостаточно. Вдруг опубликованные труды Барези не полностью отражают его деятельность? Или, расставшись с генетикой, доктор продолжил исследования самостоятельно — в своей клинике, например. Газеты полны рассуждений об этической стороне генетических исследований. А если открытия Барези вступили в противоречия с этическими нормами? «К дьяволу все это! — решил Ласситер. — Пустые рассуждения никуда не ведут. Кроме того, рассуждения эти ни на чем не базируются». Ничто не свидетельствует о том, что Барези исследования продолжил.
Ласситер со стоном вернулся к пачке документов и начал сортировать ее на две части, отделяя статьи по генетике от трудов по теологии. Он решил, что в последних разобраться можно. Например, в этом:
РАННИЕ ХРИСТИАНСКИЕ ОБЩИНЫ И КЕРИГМА
Анализ текстовых совпадений в региональных источниках, современных Евангелию от Марка.
И. Барези. «Журнал сравнительных религиозных исследований».
Том 29, 11 августа, 1997.
В следующее мгновение зажужжал интерком. Подумав, что теология может оказаться отнюдь не проще генетики, Ласситер положил документ на стол и произнес:
— Да?
— Мы уже проданы? — спросила Виктория.
— Что?
— "Бизнес уик" на первой линии.
— Скажи им «нет».
— Нет‑мы‑не‑проданы... или что?
— Нет‑меня‑нет‑на‑месте.
— О'кей. Кроме того, на второй линии — мистер Стойкавич.
— Я отвечу. — Ласситер поднял трубку. — Привет, Гэри! Что вы хотите? У вас какой‑нибудь вопрос?
— Нет‑нет, — загудел Гэри. — Вопросов у меня нет, скорее напротив — у меня имеется ответ.
— Прошло всего два часа, и вы хотите сказать, что нашли Мэри Уильямс?
— Нет, пока не нашел. Помните, я спрашивал вас, хочет ли эта женщина, чтобы ее отыскали? Теперь я знаю ответ на этот вопрос.
— И каков же ответ?
— Она совершенно определенно не желает, чтобы ее обнаружили.
— И что вы теперь намерены предпринять?
— Очень жаль огорчать вас, но теперь на работу мне придется затратить много высокооплачиваемых часов. Однако головная боль, мой друг, совсем в другом. Мэри Уильямс скрылась девятнадцатого сентября, так как восемнадцатого сентября была установлена ее подлинная личность.
— О чем вы говорите? Какая «подлинная личность»?
— Мэри А. Уильямс — это Каллиста Бейтс! Что вы на это скажете?
— Вы шутите! — сказал Ласситер.
Перед его глазами промелькнули фото из бульварного таблоида. «Каллиста в Каннах» «Каллиста в Сиднее». «Каллиста отдыхает в одиночестве». Актриса уже семь или восемь лет не снималась в кино, однако ее лицо — всегда красивое — по‑прежнему смотрело с обложек журналов на полках супермаркетов. Подобно Грете Гарбо она осталась идолом, так как покинула экран на взлете своей блестящей карьеры, сменив литавры славы на тишину и покой. Но в данном случае все обстояло более таинственно или даже зловеще. Все знали, что за исчезновением Каллисты Бейтс, как до этого за исчезновением Линдберга или Шарон Тейт, стоит ужасная история. И история эта была известна до мельчайших подробностей.
Обитатель тюремной камеры в Лампок, штат Калифорния, приговоренный к семнадцати годам за нанесение тяжких телесных повреждений, грабеж и изнасилование, в середине своего срока воспылал страстью к прекрасной актрисе. Он писал в студию письма с просьбой прислать фотографии, вступил в клуб ее фанатов и заносил в альбом все дела и поступки Бейтс. В итоге его камера превратилась в бетонное святилище, посвященное Единственной и Неповторимой Каллисте Бейтс.
Отпущенный на поруки в 1988 году, он отправился на автобусную экскурсию в Беверли‑Хиллз, во время которой гид показал всем дом его богини. В последующие месяцы он бродил в округе, оставляя у ворот владений Каллисты «подарки». Среди них обнаружили порнофильм, снятый в Германии, и фотографию палача, единственной одеждой которого был капюшон. Все это выглядело довольно жутко.
Затем дела пошли еще хуже. Каждую ночь кто‑то нажимал на сигнал домофона у входа в поместье, но у ворот никого не оказывалось. Каллиста часто меняла номера телефона, не занося их в справочник, тем не менее в любой час мог раздаться звонок и один и тот же мужской голос говорил: «Каллиста — большая дырка. Пусти меня в себя!»
Дважды маньяк перелезал через стену, отделяющую владения актрисы от улицы, и дважды его прогонял яростный лай престарелого Лабрадора по кличке Керуак. Однажды, вынимая письма из ящика, Каллиста увидела, что они измазаны кровью. А как‑то раз, когда ворота поместья открыли, преследователь возник рядом с ее машиной и, молотя кулаком в дверцу, стал требовать, чтобы его пустили в автомобиль.
Полиция вела себя вежливо, но эффективных действий не предпринимала. В течение месяца после случая у ворот патрульные машины, проезжая мимо дома Каллисты, задерживались, чтобы осветить близлежащие деревья и кусты. Это ничего не дало. По предложению копов Каллиста оборудовала свои телефоны определителями номеров, но преследователь пользовался только уличными автоматами. После нескольких месяцев ложных тревог или обоснованных, но безрезультатных полиция пожала плечами. «Это все ребятишки», — объявили копы, как будто детские шалости объясняли кровь, порнографию и появление безумца, дергающего ручку автомобильной дверцы.
В ту ночь, когда он убил собаку и взломал дверь, Каллиста сидела в гостиной. Услышав предсмертный визг Керуака и звон разбитого стекла, она бросилась к телефону, набрала 911 и, задыхаясь, прошептала слова, которые потом неделю цитировали во всех новостях: «Это Каллиста Бейтс, Марипоза, двести одиннадцать... человек с ножом... убил мою собаку и сейчас стоит в гостиной, и это не ребенок».
Полиция прибыла довольно быстро — через четыре минуты, но маньяк все же успел нанести актрисе два удара, разрезав ей сухожилие на правом запястье.
На последней своей ленте ослепительно прекрасная, в блестящем голубом костюме Каллиста стояла на лестнице здания суда после вынесения приговора. «Это конец, ребята», — произнесла она, обращаясь к толпе репортеров и зевак.
С тех пор Каллиста время от времени давала интервью. Ходили слухи, что она возвращается к работе. Но оказались правы те, кто заявил: эта женщина решила отойти от дел. В течение года она продала дом, мебель и исчезла. С тех пор ее никто не видел или, вернее, видели везде, причем часто в разных местах одновременно.
Поп‑культура считала Каллисту Бейтс частично Мэрилин, а частично Джоном Ф. Кеннеди, и ее имя в виде граффити часто появлялось на мостах и стенах зданий. Своего рода бессмертие.
Но в ней было что‑то еще. Нечто такое... Через мгновение Ласситер почувствовал, как в кровь хлынул поток адреналина. Он напрягся. С языка были готовы сорваться важные слова... но так и не сорвались. Он вдруг забыл, что хотел сказать. Видение промелькнуло и сразу исчезло.
— Нет, мистер Ласситер. Я вовсе не шучу. Я нашел консьержа, который раньше работал в том здании. Живет во Флориде. Когда я упомянул Мэри Уильямс, он поинтересовался, не из газеты ли я. «Из какой газеты?» — спрашиваю я. «Инкуайер», — отвечает он. Затем парень заявляет, что отлично помнит Мэри Уильямс, поскольку «чуть не сдох, когда узнал, что она — Каллиста Бейтс». Он лично водил репортеров по квартире, и они прислали ему вырезку из газеты.
— Гэри, — начал Ласситер, не скрывая скептицизма, — «Инкуайер» — не самая...
— Постойте! Постойте! Я знаю, что вы хотите сказать, но прежде выслушайте меня до конца. Я прекрасно помню эту статью. Вы ничего не знаете, потому что живете не в Миннеаполисе и потому что Каллисту Бейтс видят каждую неделю все, кому не лень. Пару дней назад я читал, что ее видели на острове Норфолк или в каком‑то другом столь же ужасном месте.
— Да. Она весит всего шестьдесят фунтов, и у нее лейкемия.
— Точно! Там еще была фотография, где она одни кости и вот‑вот помрет. Но я хочу сказать, что Миннеаполис — мой родной город. И я помню леди, которая видела Каллисту Бейтс и даже давала интервью по телевидению. Сейчас я вспомнил, что она называла имя «Мэри Уильямс», тогда я не обратил на это внимания.
— А почему вы решили, что это была именно она?
— Я потолковал с репортером.
— Из «Инкуайер»?
— Да. Ласситер презрительно фыркнул.
— Да подождите вы! Ребята подходят к делу гораздо серьезнее, чем вы думаете. На них ведь каждый день подают в суд. — Детектив выдержал паузу и спросил: — Вы меня слушаете?
— Я весь внимание.
— О'кей. Все получилось следующим образом: кто‑то позвонил в газету и сообщил...
— ...что видел Каллисту.
— Именно это я и хочу сказать. Кто‑то звонит в «Инкуайер» и заявляет: «Я видела ее вместе с агентом по продаже недвижимости. Агентство „Двадцать первый век“». Звонила горластая баба откуда‑то из пригорода.
— А я‑то считал, что Каллиста Бейтс жила в роскошном доме в центре.
— Жила, но решила купить новое жилье. Прекрасный дом. Отличная местность. Оплата наличными. Агент по недвижимости говорит, что это могло бы стать отличной сделкой. Затем появляется какой‑то репортер и вытягивает у клерка имя — «Уильямс». После этого газетчик стучит в ее дверь в «Фонтанах». «Тук‑тук!» «Кто там?» «Инкуайер». Финиш! Она немедленно уезжает.
— Прекрасная история. Всего лишь один вопрос: откуда вы знаете, что это была Каллиста Бейтс?
— Репортер — парня зовут Майкл Финли, — помимо всего прочего, и фотографировал. Прежде чем постучать в дверь, он сидел на улице в машине и делал снимки. Каллиста выходит из дома, Каллиста входит в дом. Я видел фотографии. Должен признаться, волосы у нее сейчас каштановые и прическа совсем не та. Темные очки. Но дамочка похожа на нее. Без вопросов.
— Похожа!
— Да подождите же! Я позвонил Финли, и он сказал, что точно знает — это Каллиста Бейтс.
— Почему он так уверен?
— Парень проверил ее кредитки. Занялся страховой карточкой и узнал все! Оказывается, Каллиста Бейтс — сценическое имя, придуманное агентом, когда она приехала в Калифорнию. Им нужно было что‑нибудь запоминающееся — ну вы понимаете... Однако номер карточки леди менять не стала. Да и с какой стати? Как бы она себя ни называла, ей приходится платить налоги, поэтому Каллиста использовала свой первоначальный номер.
— Разве это не всплыло бы сразу во многих местах?
— Нет. И кроме того, Каллиста тогда не скрывалась. Платили ей через финансовую компанию, которую она зарегистрировала на свое сценическое имя, и, чтобы перевести деньги, было достаточно знать определенный номер. Весь бухгалтерский учет она вела самостоятельно и лично платила налоги. Так что имя, которое соответствовало карточке социального страхования, просто не упоминалось.
— Итак, выкладывайте прямо. Ее подлинное имя...
— Мэри Уильямс.
— И она изменила его на Каллисту Бейтс, когда появилась на сцене.
— А покинув Калифорнию, — продолжил Стойкавич, — снова вернулась к Мэри Уильямс. — Частный детектив немного помолчал, а затем заговорил снова: — Представляете, как сложно скрыться такой знаменитости? Вот и толкуй после этого о хамелеонах. Эта женщина... потрясающая актриса!
— Что случилось с Финли?
— О, Финли поживает прекрасно! О нем вы можете не беспокоиться. Финли раздобыл ее кредитную историю и все еще кормится ею. Да вы видели эти статейки: «Любимые рестораны Каллисты!», «Каллиста играет на бегах!», «Тайные убежища Каллисты!» И так далее в этом роде.
Ласситер почувствовал себя крайне скверно, представив заголовок таблоидов: «Маньяк‑убийца расправляется с Каллистой и ребенком — плодом ее тайной любви!» В документальном сериале «Разыскиваются!» дадут специальный репортаж. На экране появится беседующий по телефону Риордан, после чего камера покажет крупным планом лежащую на его столе папку. Публике будут долго демонстрировать изуродованное лицо Гримальди, затем последует ужасный парад убиенных детишек, их мертвых мам и обгорелых домов. И в конце передачи появится номер экстренной телефонной линии: «Звоните 1 — 800 — Каллиста. (1 — 800 — 225 — 4782). Помогите нам найти его, прежде чем это сделают они!»
— Простите, Гэри, но я должен задать вам один вопрос. Что вы сказали этому парню? Я имею в виду, не всплывало ли в этой связи мое имя?
— Нет, не всплывало. Я сказал ему, что меня наняла «Группа помощи преследуемым женщинам». Кроме того, чтобы он заговорил, я был вынужден сунуть ему две сотни баксов.
Ласситер задумался.
— Отлично, — сказал он наконец. — Но честно говоря, я не знаю, что теперь делать. Думаю, если раньше ее было трудно найти, то теперь...
— Будет еще труднее. Полностью согласен. Но у нас есть кое‑какие зацепки. Консьерж сказал, что Каллиста помогала в библиотеке. Посещала какие‑то классы в местном колледже. Ну и кроме того, беременность. Она могла ходить в школу будущих матерей, вступить в какое‑нибудь общество... Одним словом, я смог бы все это проверить.
— Да. Почему бы вам этого не сделать? Посмотрим, что выйдет. А пока... дайте мне номер репортера. Как его там? Финли?
Продиктовав номер, Стойкавич сказал:
— Не могу не предупредить.
— О чем?
— Когда станете звонить Финли, крепче держитесь за бумажник.
Затем черный житель Миннесоты рассмеялся, и его смех был подобен раскатам грома.

* * *

Каллиста Бейтс.
Хорошая новость или плохая, но в том, что это новость сенсационная, сомнений не было. Найти актрису и соответственно предупредить будет очень сложно, однако и убийцам будет трудно ее отыскать. А уж если и он, Джо Ласситер, не сумеет найти Каллисту, то ее наверняка не сможет найти никто. В этом тоже сомнений не было.
Поднявшись с кресла, Ласситер подошел к окну. Снегопад закончился, и сильно похолодало. Солнце село, и небо за Пентагоном окрасилось в редкий сапфировый цвет. Залитый светом купол Капитолия сверкал подобно ледяному бриллианту, его острые гребни, углубления и остальные детали были видны так четко, что все сооружение напоминало гигантскую копию тех резных фигурок из слоновой кости, которые можно купить в Чайнатауне. Над городом в окружении россыпи звезд висел худосочный месяц. Звезды сверкали на редкость ярко, и Ласситер без труда представил, что Земля отделена от остальной Вселенной огромным черным куполом, и сияние неба пробивается лишь в тех местах, где оболочка купола имеет отверстия.
Джо почувствовал, как у него постепенно улучшается настроение. Оно было уже почти превосходным. Возможно, Каллиста, несмотря ни на что, жива. Возможно...
Загудел интерком.
— В чем дело?
— Здесь к тебе кто‑то пожаловал, — явно неодобрительно произнесла Виктория.
— Кто это?
— Бакс.

Глава 32

Рост переступившего порог существа не превышал пять футов пять дюймов, а лет ему было уже под сорок. Волосы, стянутые на затылке резинкой, были заплетены в косичку, а кожа сверкала бронзой явно химического происхождения. Шея как таковая отсутствовала, если не считать мышц, плавно переходящих в плечи. В первую минуту Ласситер подумал, что в его кабинете материализовался герой из скверного боевика.
— Я — Бакс, — произнесло существо, протягивая руку.
— Добро пожаловать, — сказал Ласситер, пока коротышка плющил его ладонь своей лапой.
— Не возражаете, если я осмотрюсь?
— Будьте как дома, — ответил Джо. Телохранитель двинулся по помещению как бы с ленцой, без особого любопытства, обращая взор то в одну, то в другую сторону.
— А что там? — спросил он.
— Душ.
Открыв дверь и заглянув внутрь, Бакс пробормотал:
— Очень мило, — и продолжил осмотр.
Подойдя к окну, он долго и внимательно изучал улицу, а покончив с наблюдением, опустил жалюзи. Обернувшись, еще раз окинул взглядом помещение. Ласситера больше всего поразило полное отсутствие эмоций во взоре.
Затем телохранитель уселся в кресло рядом с камином, пощелкал суставами пальцев и сказал:
— Терри мне уже кое‑что рассказал, поэтому не прерывайте своих занятий. А я просто... понаблюдаю.
Произнеся это, Бакс порылся в своем портфеле, извлек оттуда книгу «Средневековая Япония» и приступил к чтению. Вернувшись к бумагам на столе, Ласситер продолжил раскладывать их на две пачки. В одну сторону — все, что касалось деятельности Барези в области естествознания, в другую — плоды теологических изысканий. Закончил он только в половине шестого и сразу же попросил Викторию соединить его с девицей из исследовательского отдела.
— Как ты думаешь, она еще на работе?
— Уверена. Однако...
— Слушаю.
— Кто этот тип? — хихикнула Виктория.
— Ты имеешь в виду Бакса? Отвечаю. Он профессиональная нянька.
Бакс не отрывал глаз от книги.
— О... — произнесла Виктория и после непродолжительной паузы спросила: — Ты хочешь сказать — телохранитель? — Казалось, она была потрясена. — Хорошо, я поищу Диву Коллинз.
Буквально через полсекунды девица‑исследователь схватила трубку.
— Мне необходим раввин, — сказал Ласситер.
— Простите, я не совсем...
Дива не знала жаргона фирмы. Термин «раввин», или «реббе», изобрела Джуди для обозначения человека, который выступает в качестве консультанта в самом начале расследования. В большинстве случаев это оказывался журналист, иногда ученый. Реббе служил проводником по незнакомой местности — территории очередного расследования. Это могли быть швейная промышленность, торговля металлами или деятельность Американской автомобильной ассоциации. На сей раз Ласситеру требовался человек, способный говорить о молекулярной биологии на обычном английском языке. Он объяснил это Диве.
— О... — сказала она. — Конечно, я найду кого‑нибудь.
— Отлично. Кроме того, я надеюсь, что вы поможете мне разобраться с теологическим материалом. Здесь его очень много. Может быть, вы рассортируете его, выделив вклад Барези, и объясните мне, кто есть кто.
— Не знаю, — ответила девушка с нервным смешком. — Я же не специалист.
— Специалисты мне не нужны.
— Ну... Давайте попытаемся, если вы не возражаете. Вы хотите, чтобы я составила записку?
— Мы могли бы просто поговорить.
— Нет‑нет, не надо, — явно испугалась Дива. — Мне всегда легче излагать свои мысли письменно.
Ласситер успокоил ее, заявив, что это его устраивает, и снова нагнал на нее ужас, спросив, не смогла бы она организовать досье по Каллисте Бейтс.
— Хорошо, — с сомнением в голосе ответила Дива, а затем, помолчав немного и, видимо, борясь с любопытством, спросила: — Это другое расследование?
Ласситер не знал, что ответить. Поколебавшись, он все‑таки произнес:
— Нет.
— Хорошо... Я подготовлю записку к завтрашнему вечеру. Вас это устроит?
Ласситер сказал, что это будет просто замечательно. Когда он положил трубку, Бакс перевернул страницу и заметил:
— Значит, Каллиста Бейтс... Хитрющая бестия.

* * *

Час спустя Ласситер уже усаживался на довольно узкое пассажирское сиденье серого «бьюика», припаркованного у тротуара неподалеку от «Ласситер ассошиэйтс».
— С завтрашнего утра шофером будет Пико, — объявил Бакс, ловко маневрируя на обледенелых улицах, — он обожает эту крошку. Что же касается меня, то я просто боюсь давить на акселератор — слишком мощные у нее двигатели.
Вскоре они уже переезжали по Мемориал‑бридж через покрытый льдом Потомак. Пока они двигались мимо Пентагона в направлении скоростной магистрали Ширли, Бакс рассказал Джо о некоторых особенностях его новой машины.
— Когда люди толкуют о пуленепробиваемых стеклах, они, как правило, не знают, о чем говорят. Это — лексан толщиной в полдюйма. — Бакс постучал пальцем по боковому стеклу. — Отличный материал. Держит все или почти все. Если кто‑то уж очень захочет с вами разобраться, ему придется использовать что‑нибудь противотанковое.
Внешне автомобиль выглядел вполне заурядно, однако салон оказался очень тесным. Двери захлопывались так плотно, что от перепада давления у Ласситера зазвенело в ушах. Бакс объяснил тесноту тем, что под обивкой установлено внутреннее броневое покрытие, размеры бензобака значительно превышают стандартные, и автомобиль оборудован гидравлическим устройством, способным менять высоту подвески.
— Я чувствую себя Джеймсом Бондом, — сказал Ласситер.
— Так все говорят, — усмехнулся Бакс.
Они остановились у супермаркета «7 — 11» и купили большую упаковку светлого «Будвайзера», потом ненадолго задержались у пункта проката видеокассет, чтобы взять пару фильмов Каллисты Бейтс. Когда они прибыли в отель «Комфорт», Ласситер остался в машине, а Бакс отправился регистрироваться. Скрючившись в наглухо закрытом «бьюике», Джо не мог избавиться от ощущения, что сидит в банковском сейфе.
Наконец появился Бакс. Бодро прошагав по обледенелой площадке, он забрался в машину и объявил:
— Мы получили два смежных номера и видак.
Заведя машину за угол к задней стене дома, телохранитель проводил Ласситера по лестнице на третий этаж.
— Мы могли бы остановиться в «Уилларде», — сказал Джо. — Я могу себе это позволить.
— Здесь будет лучше, — покачал головой Бакс. — Тот, кто захочет найти Джо Ласситера, в последнюю очередь станет бегать по пригородным мотелям.
Их временное жилище располагалось в конце коридора напротив лестничной клетки. Две довольно большие и вполне пристойно обставленные комнаты с огромными постелями соединялись дверью, из окон открывался захватывающий вид на оживленное движение по 95‑й скоростной магистрали.
— Я выторговал тройную скидку, — гордо объявил Бакс. — Всего шестьдесят четыре доллара за ночь! И это включая завтрак и налоги. — Подойдя к окнам и задернув шторы, он продолжил: — Дело в том, что в заведениях, подобных этому, отлично налажена охрана. В полночь двери запираются, и, чтобы попасть внутрь, нужно звонить. Кроме того, в вестибюле постоянно дежурит вооруженный охранник. В больших отелях наподобие «Уилларда» имеются только швейцары. Как будто они могут чем‑то помочь, — покачав головой, закончил телохранитель.
Ласситер растянулся на кровати и прочитал аннотацию на футляре видеокассеты.
«БЫСТРАЯ ДОРОЖКА» — Комедия — 114 минут, 1987. Каллиста Бейтс. Мэттью Мабрайд. Умник с последнего курса Гарварда намерен сорвать большой куш на бирже.
«Каллиста Бейтс чувствует ритм и время лучше, чем „Ролекс“ — четыре звезды!» — «Нью‑Йорк таймс».
«Мы пооткусывали себе пальцы, давясь от хохота». — Сискель и Эберт.
Прокатная фирма «Блокбастер» заявляет: «Если вам понравилась эта лента, посмотрите фильм „Рыбка по имени Ванда“. Имеется во всех наших магазинах и пунктах проката».
Следующая картина принадлежала к жанру фантастики.
«ДУДОЧНИЦА» — Фантаст. — 117 мин. Современная версия «Гамлинского крысолова». События развертываются в г. Гамлин, штат Огайо. Каллиста Бейтс в роли Пенни — бродяжки‑панкуши (номинация на премию «Оскар»), которая своей губной гармоникой спасает город от нашествия зараженных смертельным вирусом крыс. Отцы города отказались выполнить то, что ей обещали, и очень скоро горько пожалели об этом".
«Потрясающе!» — «Нью‑Йорк дейли ньюс».
«Леденит кровь!» — «Премьер».
«Каллиста неотразима. Вы бы тоже отправились вслед за ней». — «Роллинг Стоун».
Ласситер хорошо помнил шум, поднявшийся вокруг «Дудочницы». Он хотел посмотреть фильм и помнил, как наблюдал за церемонией вручения «Оскаров». Он смотрел телевизор с... — кто же это был с ним тогда? Ах да, Джилиан. Ямочки на щеках, молочно‑белые груди. Интересно, где она сейчас?
Зрелище вселяло тоску, но Джилиан настаивала. Пришлось уступить, и в результате Ласситер всю ночь смотрел отрывки фильмов, слушал идиотские шутки и слишком громкую музыку. Идиотизм зрелища усугублялся тем, что Джилиан с раздражающим упорством отказывалась уступить его домогательствам. Она присохла к софе и подскакивала на месте, когда появлялись ее любимцы. После объявления «Лучшей женской роли» камера, показав триумфаторшу, обратилась к Каллисте Бейтс. Джилиан возмутилась, что Каллиста не выиграла, но и она, и Ласситер, как и вся остальная публика, были просто очарованы, когда Каллиста с шаловливым видом достала губную гармонику и сыграла перед камерой мелодию из фильма. Загадочный взгляд Пенни ясно говорил всем, что она знает, как разобраться с обидчиками.
Фильма Ласситер так и не увидел, да и едва помнил тот 1986 год. Это был год, когда он зарегистрировал свою фирму и как сумасшедший подыскивал людей и помещение. Дел было выше головы, и он не успевал с ними справиться, вкалывая по шестнадцать часов в сутки. В общем, все остальное, включая Джилиан, растворилось в бешеном потоке работы.
Бакс звонил по телефону, заказывая пиццу в каком‑то местном заведении, хвастающемся «самой настоящей кирпичной печью» и бесплатной доставкой.
— Позвоните снизу от портье. Я спущусь и заберу все сам. Не забудьте салат.
Затем телохранитель позвонил Пико и Чазу — остальным игрокам своей команды, которые проверяли дом Ласситера в Маклине. После нескольких фраз Бакс вдруг рассмеялся.
— Нет, — сказал он, — они этого не делают. Позвоню тебе завтра утром. — Положив трубку, коротышка повернулся к Ласситеру и спросил: — Значит, вы живете в сельской местности?
— Мало кто считает Маклин сельской местностью, — ответил Джо.
— Пико увидел оленя и чуть не уделался от страха, — со смехом пояснил Бакс. — Вы знаете, что он у меня спросил?
Ласситер отрицательно покачал головой.
— Не кусаются ли они?

* * *

Они сидели на диване, смотрели «Быструю дорожку» и поглощали пиццу. Пиво оказалось холодным, салат свежим и хрустящим, а пицца — даже лучше, чем следовало.
Фильм был смешным, но Ласситер чувствовал, что он балансирует где‑то на грани искусства. Окажись режиссер чуть менее изобретательным, а актеры не столь талантливыми, картину никто бы не смог досмотреть до конца.
Ткань фильма не расползалась лишь благодаря Каллисте. У нее был особый комедийный талант, и это спасало роль, которая в другом исполнении превратилась бы в клише. Кал‑листа играла не тупую блондинку, а хитрющее создание, умеющее изобразить бесконечную глупость, когда это выгодно.
Бакс, похоже, знал фильм наизусть и подталкивал Ласситера локтем, когда предстояло нечто интересное.
— Сейчас они отправляются во Всемирный торговый центр. Обратите внимание на этого парня! — восклицал он и в результате пропускал всю сцену.
В середине фильма Бакс ткнул Ласситера в бок и прошептал:
— Боже мой! Только взгляните.
Каллиста в шляпке с темной прозрачной вуалью и черном костюме появляется в траурном зале среди участников скорбной церемонии. Усопший покоится в открытом гробу, окруженном множеством цветов, он и Каллиста — сообщники. Каллиста неторопливо подходит к гробу и, преклонив колени, начинает молиться. Во всяком случае, так кажется зрителю до тех пор, пока камера не наезжает ближе. Здесь все видят, что она и «труп» отчаянно переругиваются сквозь стиснутые зубы.
— Дай мне ключ! — требует она.
— Не могу! Они увидят, как я двигаюсь.
— В каком он кармане? Я сама возьму!
— И бросишь меня здесь? Нет, так дело не пойдет!
К ужасу стоящего рядом распорядителя и изумлению остальных скорбящих, Каллиста начинает обшаривать карманы жмурика.
— Клянусь Господом, Вальтер, если ты не дашь мне эти хреновы ключи, я тебя убью!
— Ты не можешь меня убить, — произносит «труп», поднимая брови. — Я мертвец! И в этом — весь трюк!
Распорядитель церемонии хлопается в обморок, Каллиста хватает ключи...
— Стоп! — заорал Ласситер.
Схватив панель дистанционного управления, он нажал кнопку обратной перемотки.
— Господи! — запричитал Бакс. — Что вы делаете? Это же один из самых потешных кадров!
Ласситер поднял руку и издал нечленораздельный звук. Бакс часто закивал, вспомнив, что интерес Ласситера к Каллисте Бейтс выходит за рамки фильма и не имеет ничего общего с желанием поразвлечься.
— Открою‑ка я еще баночку, — огорченно вздохнул телохранитель. — И может быть, раздобуду лед.
Ласситер кивнул не слушая. Он перемотал весь фильм и вернулся к сцене, которую хотел рассмотреть. К тому моменту, где скрытое под вуалью лицо Каллисты показывалось крупным планом. Он нажал кнопку «пауза», и кадр замер на экране.
Чем дольше Джо всматривался в изображение, тем меньше сомнений у него оставалось. Да, именно эта женщина присутствовала на похоронах Кэти и Брэндона.
Каллиста Бейтс.
Стоя в номере отеля «Комфорт» перед мерцающим экраном телевизора, Ласситер припоминал похороны так, как если бы это было кино.
Стоящие в прямоугольной могиле полированные деревянные гробы — большой и маленький, Кэти и Брэндона... На крышках белые розы, брошенные участниками церемонии. Последняя роза падает кинематографически медленно и чуть подскакивает при ударе о крышку.
Какой‑то мужчина — да, это он, Ласситер, — стоит в стороне, готовый принять невнятные соболезнования тех, кто явился отдать последнюю дань уважения Кэти и ее сыну. Первой из всех незнакомых ему людей, а таковых большинство, к Ласситеру приближается привлекательная блондинка в черном костюме и старомодной шляпке с темной газовой вуалью.
На мгновение Ласситер пришел в себя и посмотрел на телевизионный экран, затем закрыл глаза, снова вернувшись к воспоминаниям.
Тогда на похоронах женщина показалась ему знакомой, но Джо никак не мог вспомнить, где он ее видел. Одна из соседок Кэти, а может быть, мама приятеля Брэндона по детскому саду? Мальчик был примерно того же возраста, что и Брэндон, с темными вьющимися волосами и смуглой кожей жителя Средиземноморья. Ласситер тогда смутился, что забыл имя женщины, и сейчас, закрыв глаза, он восстановил в памяти всю сцену. Вот, склонившись к ней, он спрашивает: «Я вас знаю?» Она качает головой и произносит: «Я встретилась с вашей сестрой в Европе».
Неожиданно экран ожил — время паузы истекло, — и Кал‑листа, сунув ключ в карман, начала расталкивать скорбную толпу.
Звук, наполнивший комнату, казался слишком громким, как будто кто‑то включил его на полную мощность. Ласситер вырубил телевизор и задумался. На похоронах Кэти и Брэндона Каллиста, кажется, представилась и назвала имя своего сына. Джо был уверен в этом, но как ее зовут, вспомнить не мог. Не мог, и все — хоть убей.
Со вздохом сев на софу, Ласситер открыл банку пива. Каллиста Бейтс или Мэри Уильямс — безразлично — в ноябре была еще жива. Так же как и ее сын. Но живы ли они сейчас? И если да, то где они?
Ввалился Бакс с пластиковым мешочком, наполненным льдом.
— Эй, — произнес он, указывая на темный экран, — спасибо, что подождали. Ценю.
Они прикончили пиццу, выпили большую часть пива и досмотрели фильм. Ласситер несколько минут едва смотрел на экран, но вскоре вышел из задумчивости, вновь стал смеяться и все время ждал, что Бакс подтолкнет его под локоть. Когда фильм закончился, Ласситер принял душ, а Бакс сделал несколько телефонных звонков. Они прослушали новости и понаблюдали, как «Никс» разносят «Буллетс». Затем Бакс поднялся.
— Достаточно, — произнес он. — Я отправляюсь давить подушку. Буду за дверью, поэтому если что... Салют!
Салют. Вуди часто употреблял это слово. Вспомнив о Вуди, Ласситер вспомнил или почти вспомнил еще кое‑что, но окончательно сформулировать это не смог. Определенно это было нечто, связанное с установлением личности Мэри Уильямс — второй ипостаси Каллисты. Внезапно его осенило:
«А если это был Гримальди? Если именно он запрашивал о кредитах Мэри Уильямс?»
Ласситер выбрался из постели и взял портфель. Достав папку, он открыл ее и взглянул на последнюю страницу отчета о кредитной истории Мэри Уильямс:
Запросы 19/10/95 — компания «Объединенные продукты». Чикаго.
Чикаго — исходная база Джона Доу.
Если бы не единственный звонок Гримальди в «Амбассадор», где он останавливался под именем Хуана Гутиерреса, подлинная личность убийцы до сих пор могла бы оставаться загадкой. Ласситер еще раз посмотрел на дату запроса и убедился, что он был сделан примерно за две недели до гибели Кэти и Брэндона.
Это, естественно, не доказывало, что запрос делал именно Гримальди, — ведь сам Ласситер проводил свои запросы через компанию в Майами. Тем не менее... если кто‑то искал Мэри Уильямс, располагая лишь ее старым адресом, проверка кредитов была единственной зацепкой. В лучшем случае этот человек мог бы получить новый адрес, а в худшем — узнать номера кредитных карточек. Зная последние, Гримальди смог бы установить все перемещения Мэри Уильямс, если бы та специально не скрывалась. Но актриса, делая все, чтобы ее не нашли, отказалась от кредитных карт, что, вероятно, и спасло ей жизнь.

* * *

Шофер Пико — красивый немногословный кубинец — довез их до «Ласситер ассошиэйтс» за рекордное время. Он миновал забитые транспортом обледенелые улицы так же легко и изящно, как Майкл Джордан проходит через толпу защитников к кольцу противника.
Пока Бакс, расположившись в приемной, смущал Викторию, Ласситер позвонил в исследовательский отдел и попросил проверить кредитную историю Кэтлин Энн Ласситер, проживавшей в доме номер 132 по Кесвик‑лейн в Берке.
— Это ваша...
— Да.
— О'кей... Сделаю немедленно.
После этого он набрал номер Вуди.
Ночью Ласситер наконец‑то сообразил, почему вспомнил о друге: ему, собственно, был нужен не Вуди, а один из его братьев, Энди. Гас или Оливер.
Когда Джо Ласситер и Ник Вудбаум обучались в колледже, семейство Вуди считалось местной достопримечательностью. Но оно прославилось не тем, чем прославились Ласситеры. Вудбаумы стали знаменитыми из‑за своего количества.
В семье было одиннадцать детей — семь мальчиков и четыре девочки — число, столь невероятное для частных школ округа Колумбия, что, куда бы папа и мама Вудбаум ни направлялись, их повсюду преследовал шепот: «У них одиннадцать детей! А они даже не католики!»
Приятели Ника очень любили посудачить о том, почему миссис Вудбаум постоянно беременна, и подсчитывать, сколько мистер Вудбаум выкладывает за учебу, когда очередной Вудбаум поступал в колледж Св. Альбана или Национальную кафедральную школу. Половину своего детства Ласситер провел в доме Вудбаумов в Джорджтауне. Дом имел собственное имя, там была большая игровая площадка и достаточное количество отпрысков разного возраста, чтобы учинить гигантского масштаба игру в прятки или столь же внушительный штурм крепости.
Когда Ласситер дозвонился в Госдеп, Вуди сам поднял трубку.
— Не могу уделить тебе много времени, — сказал он. — У меня совещание.
— Ты мне и не нужен, — ответил Ласситер. — Мне требуется твой брат...
— В нормальных условиях я попытался бы догадаться сам, но сейчас...
— Тот, который издает таблоид.
— Неужели Гас? Этот парень оказался бы в моем списке последним. Подожди секунду. Вот его номер...

* * *

До Огастаса Вудбаума — редактора‑менеджера бульварной газетки «Нэшнл инкуайер» — дозвониться оказалось труднее, чем до его брата, который был всего‑навсего руководителем одного из самых засекреченных учреждений в правительстве Соединенных Штатов. В конце концов Ласситеру пришлось удовлетвориться заверением секретарши, что мистеру О. В. о звонке доложат.
Гас всю жизнь обожал журналистику. Еще в колледже Св. Альбана он редактировал местную газету, именовавшуюся «Бульдог», затем практиковался в «Вашингтон пост» и писал в газету Йельского университета. На последнем курсе, влюбившись в чемпионку по водным лыжам, Гас бросил учебу и перебрался в Майами. Там его супруга стала работать в туристической компании, а Гас трудоустроился в «Нэшнл инкуайер».
В любом другом семействе Огастаса посчитали бы паршивой овцой, но клан Вудбаумов был настолько велик, что умел прощать, и, как однажды выразился Вуди: «Ты даже не представляешь, с кем этот мальчишка безо всякого труда может связаться по телефону!»
Ласситер вспомнил о Гасе потому, что однажды, переключая каналы, увидел его на экране. Это было что‑то вроде «круглого стола», за которым ведущий с видом хищника стравливал между собой бестолково орущих ученых мужей и столь же горластых журналистов. Ласситер уже собирался вырубить ящик, но ухмыляющийся ведущий представил "мистера Огастаса Вудбаума, редактора‑менеджера «Нэшнл инкуайер». Тема выступления: «Этика СМИ».
Очевидно, кому‑то в голову пришла блестящая идея сделать Гаса козлом отпущения для ученых мужей и акул пера из «Харперс», «Вашингтон пост», «Нью‑Йорк таймс» и Национального радио. Но Гас — этот тридцатилетний юнец с квадратной челюстью и острым взглядом — без стеснения принялся избивать маститых журналистов. Обиженный заявлениями о «грязных таблоидах», он ринулся в атаку на столпы прессы.
С некоторым недоумением, сдобренным холодной насмешливостью, Гас напомнил коллегам, что «Инкуайер» зарабатывает деньги старым добрым способом — продажей газеты, а не рекламой табака и алкоголя. Что же касается содержания, то он согласен: да, «Инкуайер» никогда не получал Пулитцеровской премии. Но он гордится этим, так как эта, «с позволения сказать», премия после множества скандалов утратила свой авторитет. Назвав по имени спонсоров всех участников дискуссии, Гас задал риторический вопрос: «Можем ли мы говорить об объективности прессы, когда один и тот же журналист сегодня получает тридцать тысяч долларов за выступление в пользу Национальной оружейной ассоциации, а завтра еще тридцать — за статью, пропагандирующую идеи Медицинской ассоциации Америки? Мы не только не публикуем подобных статей, мы даже о них не упоминаем!»
Когда шоу закончилось, публика аплодировала стоя.
Гас позвонил около двух часов дня. Ласситер начал представляться, но Гас сразу же оборвал его:
— Я тебя помню. Ты отбил у меня Элизабет Гуди, когда я учился на первом, а ты на последнем курсе.
— Извини.
— Ничего страшного, — сказал Гас и перешел к делу: — Итак, чем могу помочь? Сам я догадаться не в силах.
Ласситер, несколько смущаясь, спросил, может ли он положиться на скромность Гаса. Тот рассмеялся.
— Знаешь, мне задают этот вопрос десять раз на дню, и я всегда отвечаю: «Да! Можешь положиться. Слово Бульдога».
— Речь идет о Каллисте Бейтс.
— Моя любимая кинозвезда. Что с ней?
— Я ее разыскиваю.
— Как и все остальные. Мы получаем известий о Каллисте больше, чем обо всех остальных актерах, вместе взятых, за исключением, пожалуй, Элвиса. Правда, лично я предпочитаю, чтобы она оставалась ненайденной, потому что, если Кал‑листа объявится, сенсации хватит всего на неделю. После этого она станет лишь очередной кинодивой в поисках выгодного контракта.
Ласситер шутливо заметил, что если найдет пропавшую, то оставит новость при себе, затем не очень внятно объяснил, почему его интересует Каллиста. Дело сугубо личное, и больше он сказать ничего не может, но если у газеты имеются какие‑нибудь намеки или факты, пусть даже неподтвержденные...
— Я польщен, — ответил Гас. — К нам обращается знаменитый сыщик. Но что касается Каллисты Бейтс, — он вздохнул, — то у нас нет никаких данных с того времени, когда она покинула Миннеаполис. Ее, конечно, много раз «видели», ты понимаешь, что я хочу сказать, и все. А ведь с тех пор прошло шесть лет.
— Ладно. Если что‑то услышишь...
— Хорошо. Вообще‑то у нас есть парень, который сделал на Каллисте имя.
— Финли?
— Да. Ты уже с ним говорил?
— Не я, а человек, который на меня работает.
— Надеюсь, он не сказал ничего лишнего, потому что Финли порядочная свинья. Послушай, я вот что сделаю. Во‑первых, попрошу кого‑нибудь порыться в архивах и, во‑вторых, проверю звонки по «горячей линии»! Посмотрим, что у нас имеется. Скажу, что мы обновляем материал, и во главе операции поставлю Финли. По крайней мере он будет занят. Знаешь, не исключено, что в конце концов мы этот материал действительно опубликуем. Тем временем я выясню, что у нас есть, и, если наткнусь на что‑то интересное, позвоню.
— Спасибо, Гас. Я твой должник.
— Дважды. Не забывай об Элизабет Гуди.
В тот же день, ближе к вечеру, Ласситеру доставили конверт с докладом о кредитных карточках его сестры. Документ состоял из шести страниц, но Ласситер сразу же посмотрел в конец, где обычно помещались сведения о других запросах. Так и есть:
19/10/95. Компания «Объединенные продукты». Чикаго.
Это снимало любые вопросы. Та же фирма, которая запрашивала сведения о Мэри Уильямс, интересовалась его сестрой. И оба запроса делались в один день. Это мог быть только Гримальди.
«Что теперь?» — размышлял Ласситер, барабаня пальцами по крышке стола. Немного подумав, он позвонил в исследовательский отдел.
— Мне нужно свидетельство о рождении женщины по имени Мэри Уильямс. Средний инициал "А", как Алабама. Дата рождения: март, восьмое, 1962 год. Точного места рождения не знаю, но это определенно штат Мэн. В первую очередь обратите внимание на столицу штата и ее пригороды. Уверен, у них там найдется бюро демографической статистики или что‑нибудь в этом роде. Попросите их сообщить нам факсом результаты поиска.
Если ему и не очень‑то повезет, то он все равно узнает место ее рождения и имена родителей. Может случиться так, что Каллиста поддерживает с ними связь, хотя и не появляется дома. Не исключено, что актриса сохранила контакты с другими приятными ей людьми, которых она знала в детстве, и это откроет новые пути для поиска.
Больше Ласситер ничего не мог предпринять. Гэри Стойкавич рыскал по Миннеаполису, стараясь извлечь максимум сведений из двухлетнего пребывания Каллисты в этом городе. Гас Вудбаум рылся в архивах «Инкуайер», а неизвестные люди в Мэне разыскивали свидетельство о рождении Мэри Уильямс. Дива Коллинз сочиняла меморандум о теологических изысканиях доктора Барези и подыскивала, если не забыла, конечно, человека, способного внятно объяснить открытия Барези в области генетики.
Джо был погружен в размышления, когда позвонил какой‑то парень из исследовательского отдела и объявил, что к ним везут тонну бумаг от «Каца и Джаммы».
— Какой еще Кац? — изумился Ласситер.
— Частная сыскная фирма, занятая поисками Каллисты Бейтс.
— Они решили нам помочь? Очень мило с их стороны.
— У них для этого есть серьезные мотивы. Парень, с которым я толковал, сказал, что если ее найти, можно здорово заработать. Каллисту хочет заполучить «Тристар», чтобы предложить главную роль в биографическом фильме о Гарбо. Ники Кац утверждает, что дело пахнет восьмизначной цифрой, и я обещал ему поделиться информацией.
Остаток дня Ласситер провел, советуясь с персоналом, консультируясь с юристами и шлифуя окончательный вариант контракта о продаже компании. Но куда бы он ни направлялся, рядом вышагивал Бакс, обшаривая взглядом помещение, словно это была враждебная территория. По напряженным взглядам сотрудников Ласситер видел, что присутствие телохранителя всех шокирует, однако молчал, получая извращенное удовольствие от нелепости ситуации.
Когда около шести порог его кабинета переступила Дива Коллинз и, слегка покраснев, положила на стол пачку исписанных листов, Ласситер уже изрядно устал.
— Во‑от, — протянула она.
— Что это?
— Меморандум, — заметно удивившись, произнесла Дива.
— Ваш «Меморандум»?
Залившись краской до ушей, она ответила:
— Об Игнацио Барези. Его вклад в теологию.
— Ах да! Ну конечно же. — Джо потер глаза. — Здорово!
Он изо всех сил старался продемонстрировать энтузиазм, но у него ничего не получалось. В данный момент ему больше всего хотелось отправиться домой, выпить виски и насладиться фильмами Каллисты Бейтс в обществе своего нового приятеля Бакса.
Он перелистал меморандум. Пять или шесть страниц! По правде говоря, его интерес к поиску ответа на вопрос, какова связь между Барези и «Умбра Домини», стремительно уменьшался. И случилось это после того, как он увидел «Быструю дорожку». Теперь прежде всего необходимо найти Каллисту и ее ребенка. Живыми или мертвыми. Лишь после этого он сможет вернуться к поиску Гримальди и выяснению причин преступлений.
Однако стоящая перед ним молодая женщина потратила массу сил, готовя доклад, и ему не хотелось демонстрировать безразличие к результатам ее трудов. Сев за стол, Джо положил перед собой меморандум и, уперевшись подбородком в ладонь, начал читать.
Игнацио Барези (1927 — 1995):
Вклад в Библейское богословие.
Докл. подготовл. С. Д. Коллинз.
Биографические данные и список публикаций.
Ласситер быстро пробежал глазами первый раздел. Барези учился в Сорбонне. Тридцатисемилетний младшекурсник в течение одного года изучал там философию и сравнительное религиоведение. Из Сорбонны он перевелся в Германию в Мюнстерский университет, затем, поработав год в Гарвардской школе богословия, Барези неожиданно оставил это поле деятельности и в 1980 году вернулся домой в Италию. Несмотря на непродолжительный срок, теологические изыскания Барези не утратили значения до настоящего времени. За биографией гения следовал составленный в хронологическом порядке список публикаций. Ласситер пробежал его взглядом, задержавшись лишь на некоторых названиях. «Человеческая сущность Христа: догма или диктат?» (1974). «Языческие богини и Пресвятая Дева Мария» (1977). И наконец, единственная книга: «Реликвии, тотемы и божественность» (1980).
В следующем разделе меморандума — «Библейская теология и христология» — Дива разъясняла, что последние полтора столетия основные исследования в этой области были сфокусированы на «поисках исторического Христа». По сути, это была попытка схоластов отбросить мифы, предания и догмы, возникшие после «акта Спасения», и выделить «истинно достоверные» фрагменты Евангелия. Все более и более сложная современная методика использовалась для того, чтобы дать ответ на вопрос: «Какие факты из жизни Христа могут быть установлены с абсолютной точностью?» И с удручающим постоянством следовал ответ: «Практически никакие».
Третий раздел меморандума назывался «Деятельность Барези». Первая из его опубликованных работ была посвящена проблемам доктринального анализа, и в ней рассматривался вопрос о влиянии внешних событий на содержание доктрины Церкви. Барези указывал, что упор на человеческую, телесную, плотскую природу Христа пришел не из Евангелия, а, скорее, возник в результате полемики с некоторыми ранними христианскими ересями, утверждавшими, что природа Христа полностью божественная. В самих же Евангелиях рождению Христа практически не отводится места, а Дева Мария вообще упоминается вскользь. Страдания Его тоже не особенно подчеркиваются. Догма о том, что Христос был рожден как человек, умер как человек и претерпел страдания подобно всем смертным, хорошо иллюстрируется эволюцией христианского искусства. Первоначально иконографии вообще не существовало, так как раннее христианство придерживалось иудаистских традиций, запрещающих визуальное воспроизведение. Но когда она зародилась и начала эволюционировать, образ Христа стал меняться довольно быстро. Из радостного, счастливого, «солнечного» юноши (IV век) он превратился в пригвожденного к кресту, страдающего, истекающего кровью мученика (VII век).
Дива отмечала, что если первая работа Барези не выходила за рамки традиционной библеистики, то позднее исследователь резко отошел от традиций. В предисловии к своей второй большой статье он прямо говорит об утере им интереса к библейским изысканиям. Сформулировано это было примерно так: «В то время как мои коллеги заняты тем, что очищают слой за слоем жемчужину, дабы добраться до неразрушимой песчинки, послужившей зародышем христианства, я интересуюсь прекрасной жемчужиной как таковой. Я увлечен изучением вечного течения Веры во времени».
Эти слова передавали суть синкретической теории христианства, предложенной Барези. Доктор изучал, как эволюционировало христианское учение, впитывая в себя элементы иных культов и верований, чтобы превратиться в конечном итоге в мировую религию. В своих выводах он утверждал, что Церковь, если она стремится к дальнейшему процветанию, должна оставаться открытой влиянию со стороны «простых верующих».
Несколько публикаций Барези подверглись резкой критике за то, что они якобы являлись компиляцией более ранних работ по сравнительному религиоведению. Однако сторонники доктора с восторгом приняли все его статьи, объявив их новым словом в изучении Библии. В своих работах Барези детально показывал, как христианство абсорбировало постулаты и практику иных религий.
Дива в своем меморандуме разбила его изыскания на несколько групп.
Искусство. Религиозное искусство получило развитие только потому, что центр христианства переместился из Палестины в Рим, где сохранилось множество образцов языческого искусства, влияние которого на умы верующих было еще очень сильно. Церковное искусство стало обычным явлением, а затем пышно расцвело потому, что в какой‑то момент отцы церкви поняли его значение как мощного пропагандистского инструмента в деле «распространения веры».
Паломничество. Барези считал, что паломничество по святым местам, ставшее популярным уже к концу третьего столетия, является прямым наследием анимизма и состоит в близком родстве с обычаями поклонения духам предков.
Дева Мария и поклонение языческим богиням. Почитание Пресвятой Девы, о которой мало упоминаний в Евангелиях, отражает влияние на христианство примитивного культа «плодородия» и древнего поклонения языческим богиням — таким, как Иштар или Афродита.
Рождество. По мнению Барези, легенда о появлении звезды, извещающей о рождении Спасителя, содержит в себе элементы нескольких религий, традиционно обожествляющих Солнце или Луну.
Реликвии, тотемы и божественность. В своей книге Барези исследовал развитие культа мучеников и святых в рамках христианства, которое в итоге привело к вере в «могущественную силу реликвий». Возникновение этого культа исследователь связывал с древними тотемными и анимистическими верованиями.
Тотемы и фетиши древних являлись символами, в то время как реликвии были либо останками святого, либо предметами, вступавшими в соприкосновение с «телесной оболочкой» святого. Объединяло их то, что они наделяли своих владельцев некими новыми положительными качествами, могуществом, например.
Тотемы и фетиши, как правило, связаны с животными и передают силу животных всему племени или индивиду. По мнению Барези, древняя наскальная живопись носила тотемический характер, выражая преклонение перед животным, но в то же время «отнимая» его мощь.
Барези относил тотемизм и веру в реликвии к наиболее примитивным обрядам — таким, например, когда воины пили кровь льва, чтобы обрести его силу. Каннибализм также предусматривал определенные ритуалы в виде поедания внутренностей поверженного врага для получения его мудрости, мощи и овладения его душой. Барези рассматривал тотемическую силу ритуальных предметов многих религий и прослеживал, как в некоторых культурах материальные объекты превращались в нечто более абстрактное: слова, заклинания, буквы или цифры. Последнее получило наибольшее развитие в иудаизме и исламе.
Во второй части книги Барези сосредоточил внимание на христианских реликвиях. Вера в магическую способность христианских реликвий изгонять демонов и исцелять болезни полностью утвердилась уже к четвертому веку. В этом не было ничего удивительного, так как простой человек легко воспринимал способность материального предмета творить чудеса. В девятом веке возникла целая, если так можно выразиться, отрасль с центром в Риме по продаже реликвий на всей территории Европы. В средние века даже самая крошечная церквушка обладала костями, ногтями и зубами мучеников и святых. Довольно часто эти останки хранились в драгоценных раках. Торговля реликвиями была настолько прибыльна, а вера в их чудесные способности так сильна, что алчные собиратели останков зорко следили за потенциальными святыми и мучениками, в первую очередь за болящими, и как только те умирали, их тела вываривали буквально до костей.
Наиболее могущественными реликвиями были те, что остались от Христа и Девы Марии. Крайняя плоть Младенца хранилась в драгоценных раках по меньшей мере в дюжине церквей, так же как и сено из яслей, где Он появился на свет, Его пуповина, молочные зубы, слезы, кровь и обрезки ногтей. Волосы Марии встречались повсеместно, так же как и сосуды с Ее грудным молоком. Более того, в реликвии превращались обломки скал, на которые падали капли священного млека; они становились белоснежными. Что же касается реликвий, связанных со Страстями Господними, то им поистине несть числа. Тонны гвоздей, шипы из тернового венца, да и терновый венец целиком в Сент‑Шапель в Париже, три экземпляра копья, пронзившего Христа, и различные покрывала, впитавшие Его кровь и пот, включая знаменитую Туринскую плащаницу. Повсюду хранились обломки мрамора от Гроба Господня, Его саваны, сандалии и бесконечное число других артефактов, вступавших в контакт с божественным телом. Костей и зубов, само собой, не встречалось, так как они вознеслись на Небо вместе с их обладателем.
Барези перечислил несколько чудес, связанных с этими реликвиями, и проследил их происхождение. Он утверждал, что, несмотря на обилие фальшивок — одних обломков Креста хватило бы на постройку нескольких амбаров, — вера в реликвии является настолько древней, распространенной и инстинктивной, что отрицать наличие подлинных предметов, оставшихся от Христа, означало бы бросить вызов здравому смыслу. Ведь если современные люди верят в такое нематериальное чудо, как явление Пресвятой Девы Марии с целью указать источник святой воды — свидетельством этому является массовое паломничество в Лурд, — то современники Христа просто не могли не сохранить предметов, к которым прикасался Тот, кого они считали живым Богом.
Барези заканчивал исследования рассуждением о том, что ритуал, при котором играющие роль символов вино и хлеб трансформируются в тело и кровь Христовы, основывается на примитивном веровании анималистов в могущество реликвий. Транссубстанциальный переход есть не что иное, как превращение символической реликвии (вино) в реликвию подлинную (кровь).
Примечание: мистер Ласситер, большая часть сведений почерпнута из докторской диссертации, написанной в Джорджтауне в 1989 году. Автор — Марчиа А. Ингерсолл, у меня имеются ее адрес и телефон. Дива.

Глава 33

Результаты деятельности Ласситера за всю следующую неделю можно было охарактеризовать как негативные.
Субконтрактор из Огасты сообщил, что 8 марта 1962 года в штате Мэн не было зарегистрировано ни одного ребенка по имени Мэри А. Уильямс.
— Она могла изменить имя, — предположил субконтрактор. — И тогда ничего нельзя сделать. На изменение имен перекрестных ссылок не предусмотрено, а я не могу послать запрос о всех девочках, появившихся на свет в штате Мэн 8 марта 1962 года. В лучшем случае я могу искать, что, собственно, я и сделал, девочку по фамилии Уильямс на тот случай, если вы неправильно указали имя.
— И что же у вас получилось?
— С 1950 года обнаружилось множество девочек Уильямс. Восемнадцать из них звали Мэри, а у четырех средний инициал даже был А. Но не радуйтесь. Ничего общего с вашей Мэри А. Уильямс они не имеют. Не только другие даты рождения, но и все остальное не сходится.
Это был тупик.
От Гаса Вудбаума из «Инкуайера» и Гэри Стойкавича из Миннеаполиса никаких известий не поступало. Единственную свежую информацию раздобыл парнишка из исследовательского отдела, заглянувший в кабинет с большой картонной коробкой в руках. Это была подборка материалов о Кал‑листе Бейтс, включая документы, представленные агентством «Кац и Джамма». В коробке оказался бессистемный набор сведений, полученных в результате поиска «он лайн», собрание газетных и журнальных статей, фотографий, сценариев и даже видеокассет. Там имелась стенограмма показаний Кал‑листы на суде и копии интервью для таких изданий, как «Рол‑линг Стоун», «Премьер» и телевизионной программы «60 минут». Вручая коробку, молодой человек произнес извиняющимся тоном:
— Мы попытались все это систематизировать, но, не зная, что именно вы разыскиваете... — Он пожал плечами и закончил: — ...разместили материалы в хронологическом порядке.
— Этого достаточно, — ответил Ласситер. — Я и сам не знаю, что ищу, и не узнаю, пока не найду. Поэтому мне придется просмотреть все материалы.
Так он и сделал, начиная с заумных уничтожающих критических статей в «Кинематограф сегодня» до отчетов в бульварной прессе, по большей части вымышленных, о любовных похождениях Каллисты. Джо узнал, сколько миллионов принесла каждая ее картина, какой ее любимый цветок и как она относится к органической пище. Теперь он мог по памяти назвать, где ее видели, начиная от популярной музыкальной студии до жалкой опиумной курильни в Чанг‑Май, не говоря уж о ряде промежуточных пунктов. (Она умирает от уродующей ее тело болезни в одной из клиник Швейцарии! Нет. Она трудится в приюте для бедняков в Калькутте!) Короче говоря, Ласситер знал о Каллисте Бейтс уже все, хотя читать и просматривать ему оставалось еще очень много. Ему были неизвестны лишь место ее рождения, адрес, а также имя, каким она сейчас себя называет.
По вечерам Ласситер не отрываясь смотрел видеокассеты. Теперь он видел все фильмы с участием Каллисты. Компанию ему составляли Бакс и Пико, которые, как правило, смотрели на экран, растянувшись на полу гостиной. Совершать пробежки по обледенелым улицам было практически невозможно, поэтому приходилось качать пресс вместе со своими сиделками.
Что касается Каллисты как актрисы, то она была настоящим хамелеоном и мастерски владела искусством перевоплощения. Какую бы роль Каллиста ни играла, казалось, что она именно такая и такова ее сущность. Это чувство охватывало зрителей каждый раз вне зависимости от того, какой костюм носила Каллиста или какой характер изображала.
Ласситер не знал, стала ли Каллиста великой актрисой. Ее имя окружала масса гипербол; истина же заключалась в том, что ее слава, как и слава многих других актеров, вспыхнула новой звездой лишь после того, как она неожиданно исчезла, — еще одно яркое светило в созвездии безвременно умерших или исчезнувших.
«Но в данном случае, — думал Ласситер, — все эти восторженные гиперболы во многом соответствуют истине». Кал‑листа была великолепной актрисой, и это со всей очевидностью становилось ясно, когда фильм заканчивался. Во время просмотра картины у зрителя не возникало ощущения, что он наблюдает обычное представление, но когда на экране возникало слово «конец», все с изумлением понимали, что два часа не отрывали глаз от этой актрисы. И влекла к ней не только ее удивительная красота. Напротив, роли, которые играла Каллиста, зачастую вуалировали внешнюю привлекательность: менестрель‑наркоманка в «Дудочнице», многодетная, как крольчиха, домашняя хозяйка в «Дневной лилии» или наглухо застегнутая на все пуговицы ученая дама в «Метеорном дожде».
«Метеорный дождь» напомнил Ласситеру, что следует позвонить ученому мужу по имени Дэвид Торгофф. По словам Дивы, Торгоффа часто привлекали для экспертизы, когда в судебном процессе в качестве доказательства использовались результаты ДНК‑анализа. «Ходячее противоречие», как выразилась Дива, был профессором Массачусетского технологического института и славился доходчивостью лекций. Обладая подобным качеством, он мог бы стать идеальным проводником в дебрях исследований Барези. Ключевыми словами для Джо были — «доходчивость лекций».
Он принялся искать на своем столе номер телефона Торгоффа, но, как только нашел, зазвенел интерком и Виктория объявила:
— Звонит мистер Коппи. Из Рима.
Ласситер молчал, пытаясь припомнить, кто этот мистер Коппи, но, так и не вспомнив, сказал:
— Ладно, давай его сюда.
Через секунду в трубке зазвучал мужской голос:
— Мистер Ласситер? Мистер Джозеф Ласситер?
— Слушаю.
— Простите меня, но... я должен быть уверен, что беседую с нужным человеком. Скажите, вы тот самый мистер Ласситер, который не так давно был гостем пансионата «Акила» в Монтекастелло‑ди‑Пелья?
На линии повисла долгая пауза.
— Кто вы? — внезапно охрипшим голосом спросил Ласситер.
— Еще раз прошу прощения, мистер Ласситер. Меня зовут Марчелло Коппи. Я — адвокат в Перудже.
— Хм‑м‑м, — протянул Ласситер, изо всех сил стараясь, чтобы это междометие было произнесено нейтральным тоном.
— Да. И я получил ваш телефон от одного из своих людей — карабинера.
— Понимаю. Так в чем же дело?
— Боюсь, у меня для вас неприятная новость.
— Мистер Коппи... Умоляю!
Итальянец откашлялся и начал:
— Полиция в ближайшее время намерена обратиться в суд и потребовать вашей выдачи по подозрению в убийстве... секундочку... Джулио Азетти и... Винченцо Варезе.
Ласситер почувствовал, что задыхается.
— Но это же нелепость! Если я собирался убить Азетти, то зачем мне во всеуслышание объявлять, что я направляюсь в церковь? Падре был уже мертв, когда я нашел его!
— Я не сомневаюсь в вашей невиновности, мистер Ласситер, однако не советую вам обсуждать тактику и аргументы вашей защиты по телефону. Я звоню только потому, что, как мне кажется, вам было бы полезно иметь человека, способного представлять ваши интересы в Италии... Я хочу предложить вам свои услуги.
Ласситер набрал полную грудь воздуха и с шумом выдохнул сквозь сжатые зубы вверх к потолку.
— Смею заверить вас, мистер Ласситер, что я располагаю самыми положительными рекомендациями. Если вы свяжетесь с вашим американским посольством...
— Невероятно!
— Весьма. Как правило, полиция сначала организует беседу на месте, в вашем случае в Вашингтоне... но сейчас я с изумлением узнаю, что они требуют немедленной экстрадиции, как только суд вынесет решение. Это очень странно.
Ласситер немного подумал и спросил:
— Почему, по вашему мнению, они решили так поступить?
— Не знаю. Внешнее давление, возможно...
— Да, — согласился Ласситер. — И я догадываюсь, откуда оно исходит. — После секундной паузы он добавил: — Понимаете, сейчас не самое удачное время для моей экстрадиции куда‑либо, включая Италию...
— Это шутка?
— Естественно. Как мой представитель в Италии, не могли бы вы задержать процесс моей выдачи?
— Не знаю, — ответил итальянец. — Это возможно, но...
— Вам требуется задаток?
— Да.
Когда сумма гонорара была наконец согласована, Коппи пообещал держать Ласситера в курсе дел, а тот, в свою очередь, сказал, что подыщет юриста, который станет представлять его интересы в Вашингтоне. Обсудив все детали, Джо положил трубку, откинулся на спинку кресла и принялся бормотать: «Дерьмо... дерьмо... дерьмо...» Он тупо долдонил одно и то же до тех пор, пока в кабинет через полуоткрывшуюся дверь не просунулась голова Виктории.
— Джо?
— Да. Входи.
— Только что доставили вот это. — Она подошла к столу и вручила Ласситеру фирменный пакет «Американ экспресс». — Из «Нэшнл инкуайер».
— О! Отлично. Спасибо.
Когда он начал вскрывать пакет, направившаяся к дверям, Виктория вдруг остановилась.
Ласситер поднял глаза.
— Я просто хотела спросить...
— О чем?
— О Баксе.
— Бакс у всех вызывает любопытство, — фыркнул Ласситер. — Но скажи мне, что у тебя на уме?
— Я вот что... — промямлила секретарша. — Мне хотелось узнать... Короче, он женат?
— Не знаю, — после недолгого раздумья ответил Ласситер. — Ты хочешь, чтобы я его расспросил?
— Нет‑нет, — залилась краской Виктория. — Это не имеет значения.
С этими словами она покинула кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Ласситер задумался, упершись локтями в стол и опустив подбородок на переплетенные пальцы. Выдача в Италию означает катастрофу. Он не боялся суда и не сомневался, что выиграет дело. Но до суда оно наверняка не дойдет. «Если меня выдадут, — думал Ласситер, — они, вне всякого сомнения, прикончат меня в тюрьме. Если я их не обскочу».
Он посмотрел в потолок и, откинувшись на спинку кресла, принялся выбивать барабанную дробь на крышке стола. Что делать? Во‑первых, сохранять хладнокровие до тех пор, пока не задымится задница, а когда припечет окончательно, пуститься в бега.
В пакете, полученном от Раса Вудбаума, лежала записка и фотография размером восемь на десять дюймов. На снимке была изображена молодая женщина, которая, стоя на коленях, застегивала куртку маленького мальчика. Женщина весело смеялась. Дело происходило на фоне «Макдональдса» в каком‑то очень холодном месте. Кругом лежали высокие сугробы, а позади виднелась гряда гор. Ласситер вглядывался в лицо женщины. Это определенно она... Скорее всего она... Точнее сказать невозможно. Лицо было снято в три четверти и находилось не в фокусе. Фотография явно была увеличенным воспроизведением снимка, сделанного дешевой камерой.
И все‑таки это определенно она — или ее сестра, — потому что Ласситер узнал мальчика. Ребенок стоял перед женщиной с лыжной шапочкой в одной руке и бигмаком в другой. У него были густые вьющиеся волосы и бездонные темные глаза.
«А это — Джесси», — сказала она. Ласситер все вспомнил. Вспомнил, что она тогда назвала и свое имя. Стоя в нескольких футах от могилы Кэти, она представилась. Ее звали... ее звали... Нет, этого он совершенно не помнит.
Имя выпало из памяти.
Застонав от бессилия, Ласситер обратился к сопровождающей фотографию записке. Она гласила:
"Джо, обожатели Каллисты считают, что фотография — подлинная. Но что они вообще знают? Снимок мы получили примерно год назад, однако сопроводительное письмо исчезло в редакции. Поэтому нам неизвестно, ни кто фотографировал, ни место, но если снимок тебе поможет... я буду рад. Похоже, у нее родился ребенок. Кто он? Дитя любви? Дитя кошмара? Если узнаешь, поделись!
Гас".
В ящике стола нашлась лупа, и Ласситер принялся внимательно рассматривать снимок. Каллиста и Джесси были на переднем плане на фоне ресторана. Слева от них стояла пара автомобилей, вдали виднелись горы.
Будь снимок сделан под другим углом, можно было бы рассмотреть номерные знаки машин, что позволило бы определить штат, в котором находилась Каллиста. Но фотограф кадрировал снимок так, что видны были только кузова.
И все же фотография открывала определенные возможности для поиска. Через лупу Ласситер увидел, что склон горы перечерчивают следы лыж. Не исключено, что из сорока человек сотрудников хотя бы один узнает это место. Он нажал кнопку интеркома и попросил Викторию зайти.
— Объявляется конкурс, — сообщил он, вручая ей фото. — Уик‑энд в Нью‑Йорке на двоих для того, кто сумеет определить место, где сделан снимок. Все расходы, естественно, за счет фирмы.
— Но как это можно определить? — бросив взгляд на фото, спросила Виктория.
— Если бы я знал, то и конкурса не было бы, — ответил Ласситер. — Посоветуй участникам игры обратить внимание на лыжный склон. Не исключено, что кто‑то его узнает.
— Какой склон? — скептически спросила Виктория.
— За рестораном. Видишь следы?
— Полная муть.
— Вовсе не муть. Горнолыжник узнает место за секунду.
— Я сама лыжница и говорю, что определить невозможно.
— Знаешь, — недовольно сказал Ласситер, — от тебя требуется лишь сделать несколько копий и раздать желающим. Никто не может заранее предсказать результат. О'кей?
— О'кей, — пропела Виктория и отправилась к ксероксу.
В этот вечер Ласситер ужинал блюдами, доставленными из китайского ресторана, запивая их избыточным количеством китайского пива. Одновременно он в третий раз смотрел «Метеорный дождь». Когда он отходил ко сну, его преследовала одна мысль: «Мне очень скоро может понадобиться адвокат». Еще один адвокат, который присоединится к толпе юристов, представляющих его фирму или вносящих последние штрихи в договор с «Американ экспресс». Но этот новый адвокат будет работать в тандеме с Марчелло Коппи, представляя уже не фирму, а его личные интересы. Одним словом, ему понадобится юрист, специализирующийся по уголовным процессам. «Очень плохой признак, — думал Ласситер, — когда количество юристов в твоей жизни начинает превосходить число друзей».

* * *

Утром по пути на работу они заехали в химчистку, и Ласситер забрал свои рубашки и кожаную куртку. Вместе с одеждой ему выдали конверт, в котором лежало письмо Барези к отцу Азетти. Спасаясь из Монтекастелло, Джо совершенно о нем забыл. Бросив короткий взгляд на бумаги, он сунул их во внутренний карман куртки.
«Бьюик» катился по скоростной магистрали Джорджа Вашингтона, а Ласситер, расположившись на заднем сиденье, читал «Вашингтон пост». Пико и Бакс сидели впереди, негромко о чем‑то споря. Вдруг Бакс обернулся и произнес:
— А у нас, похоже, возникли сложности.
— Очередное дерьмо? — буркнул Ласситер.
— Нет, я серьезно, — продолжал Бакс. — Вот уже два дня за нами следует хвост.
Ласситер оторвался от газеты и оглянулся через плечо. Позади мчались тысячи автомобилей.
— Я ничего не вижу, — сказал он. — Сейчас просто час пик.
— Бакс прав, — вмешался Пико. — Прошлой ночью у дома торчала машина.
— Всю ночь, — уточнил Бакс.
— А когда мы задержались в химчистке, они остановились у бензозаправки на противоположной стороне. Думаю, они прилипли к нам со вчерашнего утра, — добавил Пико.
Ласситер опустил газету:
— А почему вы не сообщили об этом копам?
— Копам? Они и есть копы.
— Что ты хочешь сказать?
— Номера ФБР, — пояснил Пико. — Городские власти выдавали их одновременно, поэтому цифры у всех машин следуют по порядку. Ребят можно определить с расстояния в милю. Это то же самое, если бы они таскали с собой колокол.
Бакс сопроводил слова приятеля звуковой иллюстрацией:
— Бу‑ум! Бу‑ум!
— Слушайте все, к вам взывают Небеса! — рассмеялся Пико. — Только эти небеса называют себя вашингтонским региональным управлением!
Ласситер набрал полную грудь воздуха, закрыл глаза и сделал продолжительный выдох.
— Может быть, есть нечто такое, что нам следует знать? — поинтересовался Бакс.
— У меня возникли кое‑какие проблемы в Италии. Думаю, это их продолжение.
Когда они добрались до офиса, Пико остался парковать машину в подземном гараже, а Бакс проводил Ласситера до девятого этажа. Когда двери лифта открылись, телохранитель пригладил волосы на висках и сказал:
— А ваша Виктория ничего, правда?
Войдя в кабинет, Ласситер сразу подошел к окну и осмотрел улицу. На противоположной стороне в запрещенной для парковки зоне (штраф — сорок долларов!) стоял синий «торес». Из выхлопной трубы вился сизый дымок. Заскрипев зубами, Ласситер задернул шторы и отправился к своему столу, где его ждал какой‑то предмет, завернутый в плотную коричневую бумагу, на которой был аккуратно выведен адрес отправителя — совершенно загадочного Института света.
Вскрыв пакет, Ласситер обнаружил довольно приличный, хотя и не новый экземпляр труда «Реликвии, тотемы и божественность». Суперобложки не было, и уголки страниц изрядно пообтрепались. Тем не менее книга казалась любопытной. В ней нашлось несколько черно‑белых иллюстраций, воспроизводящих такие малоизвестные картины, как то:
«Посланцы Абгара принимают от Христа покров с Его изображением»; «Мария, кормящая грудью Младенца Христа» и «Избиение младенцев».
Последняя, приписываемая неизвестному мастеру из Померании (Данциг?) и датированная 1490 — 1497 годами, очевидно, являлась частью творения, именуемого «Иерусалимский триптих». Сопутствующий текст пояснял, что картина подчеркивает садизм мучителей Христа, иллюстрируя метафизический брак Спасителя со святой Вероникой.
Ласситер перелистал всю книгу. Первая глава посвящалась вопросам происхождения обычая поклонения реликвиям и возникновению почитания икон. В ней иудаизм противопоставлялся греческой культуре, которую Барези характеризовал как политеистическую, оседлую и визуальную. Он имел в виду многобожие, концентрацию населения вокруг городов‑полисов и развитость изобразительного искусства. Иудаизм, по характеристике Барези, напротив, являлся «лингвистическим монотеизмом». «Это была религия кочевников, — писал он, — ориентированная более на природу, нежели на образ. Христианство возникло как одна из раскольнических сект иудаизма, превращаясь с течением веков во все более и более визуальную религию. Этот процесс можно считать завершенным после того, как в первой четверти IV века начали появляться изображения Христа».
Вторая глава, озаглавленная «Кровь и гносис», посвящалась сравнению отношения греческой и иудаистской культур к природе и в первую очередь такому природному явлению, как менструации, или «женскому истечению». Когда позвонил Риордан, Ласситер все еще читал эту главу.
— Что‑то происходит, — сказал детектив.
— Что именно? — поинтересовался Ласситер, откладывая книгу. — Заговорила Джульетта?
— Нет, Джульетта не говорит. Джульетта молится. Не выпускает четок из рук.
— Так... что же? Вы нашли Гримальди?
— Нет. Но мне кажется, я знаю, как он сумел сбежать. И выглядит это скверно.
— Что ты хочешь сказать?
— Мы запросили сведения о всех телефонных переговорах из известного тебе дома в Эммитсбурге за последние шесть месяцев. Это могло вывести нас на след Гримальди.
— Отличная идея.
— Мы тоже так думали. Получив список, я прошелся с помощью информационной службы по паре сотен номеров и... Попробуй‑ка догадаться сам.
— Джимми, перестань.
— И все‑таки попытайся.
— Они занимались телефонным сексом.
Риордан издал неопределенный звук, похожий на «неа‑а‑а...», прекрасно сымитировав интонацию телеведущего, извещающего о неправильном ответе на вопрос в очередной игре.
— Ошибка! Из Эммитсбурга несколько раз звонили в один из домов на реке Потомак. Даю тебе еще шанс проявить проницательность. Чей это дом?
— Ну спасибо...
— Похоже, ты так и не допрешь. Этот дом принадлежит нашему с тобой общему другу Томасу Драбовски.
Ласситер не сразу сообразил, о ком идет речь. Потерев лоб кончиками пальцев, он наконец сказал:
— Парень из ФБР?
— Точно.
— Значит... значит, ты считаешь, что Гримальди звонил Драбовски?
— Нет‑нет. Звонки, о которых я говорю, были сделаны еще до того, как Гримальди появился на сцене. Август, сентябрь, октябрь. Они прекратились вскоре после ареста итальянца.
— Так в чем здесь соль?
— Почти все переговоры происходили по уик‑эндам или ночами, поэтому я считаю, что у этого парня были личные отношения с обитателями дома в Эммитсбурге. Ты меня еще слушаешь?
— Стараюсь.
— Поэтому я и Дерек намерены потолковать с ними...
— Дерек?
— Да. Дерек опять поставлен на это дело. Но я, так или иначе, уже потолковал с каждым из них один на один. И когда я говорил с четвертым парнем, похожим на мышь, тот заявил: «Да‑да. Это я звонил. Беседовал с Томасом». «Вот как? — удивился я. — А не могли бы вы мне поведать, какие вопросы вы обсуждали?» «Конечно, могу, — отвечает мышка. — Мы обсуждали программу расширения наших рядов. Томас помогает нам по уик‑эндам в ночлежном доме и в раздаче бесплатного супа. Томас — святой человек». «Вот как? — снова удивляюсь я. — А кто этот Томас? Чем он занимается?» «Просто один из членов общины. Как любой из нас», — отвечает мне замухрышка. «Какой общины?» — спрашиваю. «Умбра Домини», — отвечает он. «А что святой Томас делает в то время, когда не помогает обездоленным?» — интересуюсь я. «Не знаю, — отвечает парень. — Мы никогда не обсуждаем нашу мирскую жизнь». Представляешь? — захохотал Риордан. — Человек отвечает на вопросы детектива, расследующего убийства, и с серьезным видом заявляет: «Мы никогда не обсуждаем нашу мирскую жизнь». Ты можешь в это поверить?!
Ласситер долго молчал.
— И что же, по‑твоему, произошло?
— Теперь‑то я знаю, что произошло. Не могу доказать, но уверен в этом на сто процентов. Когда Гримальди попал в больницу, об этом стало известно. О дальнейшем легко можно догадаться. Джульетта поступает работать в ожоговую палату в больнице Фэрфакса. Приходит время перевода Гримальди, и она помогает ему бежать.
— Ну это, положим, мы знали и раньше...
— Да слушай ты! Потомак — не единственное место, куда они звонили. Были и международные звонки из Эммитсбурга в Италию, в Неаполь. И попробуй догадаться, кому звонили?
— Здесь и гадать не надо.
— Верно. Гримальди звонил домой. В штаб‑квартиру «Умбра Домини». Я проверил.
— Неужели... По‑моему, это было слишком рискованно.
— О каком риске ты говоришь?! Дом принадлежит «Умбра», и ничего удивительного, что время от времени они переговариваются со своим начальством. Нет, основной интерес здесь представляют даты разговоров. Первый состоялся на следующий день после побега Гримальди из больницы. Полагаю, он сообщал о своем состоянии и местонахождении.
— Согласен.
— Второй звонок последовал пару недель назад, сразу после того, как было установлено наружное наблюдение.
— Эммитсбург разговаривал с Неаполем?
— Да. Полагаю, они заметили слежку. Это было не сложно. Движения там почти нет, людей тоже.
— Итак, Гримальди звонит в Неаполь и...
— Трах‑тибидох! Дело берет на себя Драбовски. Брат Томас берет дело в свои руки — и дело в шляпе! Наблюдение исчезает. А вслед за наблюдением исчезает Гримальди.
Ласситер помолчал, пытаясь осмыслить услышанное, и наконец поинтересовался:
— Что ты намерен делать?
— Я намерен забраться в мешок для перевозки жмуриков и застегнуть молнию изнутри. После этого я попрошу, чтобы меня отослали на Марс. Вот что я намерен сделать.
— Нет, я серьезно спрашиваю.
— А я серьезно и отвечаю. Взгляни на дело с моей позиции. Через тридцать пять дней я увольняюсь со службы, и все это дерьмо мне совершенно ни к чему. А кроме этого, у меня нет никаких доказательств. Сплошные домыслы.
— Как же так? У тебя есть телефонные квитанции.
— Телефонные квитанции не передают содержания разговора. Они на это просто не способны! Что же касается Драбовски... то мы не можем базировать обвинение на его религиозных воззрениях. Подумай об этом. Что я скажу? «Арестуйте этого парня — он подкармливает бездомных?» Я уж не говорю о том, что в ФБР Драбовски не рядовой топтун, он там вроде бригадного генерала. Ты пытаешься его уделать, и сам оказываешься по уши в дерьме. — Риордан вздохнул, и они оба замолчали. Затем детектив спросил: — А у тебя‑то для меня что‑нибудь имеется?
— Нет, — ответил Ласситер, но тут же опомнился и добавил: — Впрочем, может быть, и имеется.
— Может быть?
— У меня есть письмо... от Барези.
— Он тебе писал?
— Нет, — ответил Ласситер, — это письмо священнику. Когда мне сделают перевод, я направлю тебе копию.
После того как Риордан повесил трубку, Ласситер сел в кресло и задумался о Драбовски. И думал он вот о чем:
«Возникла серьезная проблема. Если кто и может найти Каллисту Бейтс, так это ФБР. И если кто‑то из Бюро захочет меня обскакать, у него для этого имеются все возможности».
Ожил интерком, и Виктория сообщила:
— Здесь Дик Биддл. Ты примешь его?
— Ясно, приму, — ответил Ласситер. — Пусть заходит.
Биддл был пожилым человеком, пять лет назад оставившим службу в Государственном департаменте. Этот высокий тощий патриций предпочитал темно‑серые костюмы, галстуки цвета бургундского и безумно дорогие запонки. Кроме того, он непрерывно курил и не стряхивал пепел с сигареты до тех пор, пока его собеседник не терял нить разговора, начиная держать пари сам с собой на то, как скоро столбик пепла свалится на ковер.
Вступив с сигаретой в руках в кабинет, Биддл небрежно кинул какую‑то фотографию на стол Ласситера и сел в кресло напротив босса, закинув ногу на ногу. Сигарета дымилась в его руке всего в нескольких дюймах от уха. Столбик пепла был длиной почти в дюйм. «И как он только ухитряется двигаться, не стряхивая его?» — размышлял Ласситер.
— Я всегда предпочитал «Лоуэлл», — произнес Биддл, — но слышал хорошие отзывы и о «Пенинсула». Любой из отелей мне подойдет.
— Для какой цели? — спросил Ласситер, вглядываясь в фотографию.
Это был снимок, полученный из «Инкуайер», с дамой по имени «Возможно‑это‑Каллиста», стоящей на коленях перед «Макдональдсом» в месте, именуемом «Черт‑знает‑где».
— Для уик‑энда в Нью‑Йорке. Я пришел востребовать приз.
Биддл сделал глубокую затяжку, а Ласситер с восхищением наблюдал, как столбик пепла продолжает вгонять в краску закон всемирного тяготения.
— Вы знаете, где это место?
— Знаю.
Дымок спиралью поднимался к потолку.
— И... может быть, вы поделитесь со мной вашими знаниями?
— Вне всякого сомнения. Этот ландшафт... такой, я бы сказал, мэнский.
— Значит, вы решили, что это Мэн? А может быть, Лил‑лихаммер?
— Нет, — улыбнулся Биддл. — Это больше похоже на Санди‑Ривер или на Сахарную Голову. Одно из двух. Но то, что это Мэн, никаких сомнений.
Биддл сделал очередную затяжку, и пепельный столбик обрел форму скобки.
— Почему вы так решили? — спросил Ласситер, рассматривая снимок.
— Хотя бы потому, что мы видим снег. Это ключ к разгадке. Если мы видим снег, очевидно, это горнолыжный курорт, которыми так изобилует Мэн.
— Да, но...
— Ну и кроме того, медведи.
Ласситер взглянул на фотографию.
— Какие медведи? Там нет никаких медведей.
— Там есть медведи, — спокойно возразил Биддл, кивая в направлении лежащей на столе лупы. — Причем медведи белые.
Ласситер взял увеличительное стекло.
— Где они?
— На окне микроавтобуса.
Ласситер взглянул на указанное место. На заляпанном грязью и снегом заднем стекле машины кто‑то написал пальцем: «Помой меня!» и «Эй вы, медведи, вперед!»
— Вы имеете в виду граффити?
— Я имею в виду белого медведя, — ответил Биддл. — В нижнем правом углу.
Ласситер приблизил лупу к снимку, а затем снова взглянул с большего расстояния. На стекле микроавтобуса виднелось небольшое овальное пятно.
— Это белое пятнышко? — спросил он. — Неужели вы знаете, что там изображено?
— Это полярный медведь, мчащийся галопом.
— Откуда вам это известно?
— Я учился в колледже Боудена. Это моя alma mater. И я узнаю медведя.
— Многие колледжи имеют медведя в качестве своего...
— Символа, — подсказал Биддл.
— Благодарю, — бросил Ласситер и стал оглядываться в поисках пепельницы. На сигарете специалиста по медведям трепетала длинная дуга пепла.
— Но это могут быть бурые медведи, черные или даже гризли. Кроме того, когда студенты поддерживают свои команды, они вопят: «Давай, медведи!» или «Йо‑йо‑йо, медведи!» И лишь мы в Боудене кричим: «Эй вы, медведи, вперед!» Так больше никто не выражается.
— Бросьте...
— Нет, правда. Мы чуть ли не запатентовали наш клич. Именно поэтому я имею полное право утверждать, что белое пятно в углу окна есть не что иное, как ursus maritimus. Можете не сомневаться.
Ласситер откинулся на спинку кресла и, отложив лупу, произнес:
— Но это не доказывает, что микроавтобус находится в Мэне. Это говорит лишь о том, что машина из Мэна.
Биддл дотронулся кончиком указательного пальца до сигареты и с удовлетворенной улыбкой проследил, как столбик пепла медленно падает на ковер. Ласситер состроил недовольную мину.
— Насколько я понимаю, вы разыскиваете изображенную на снимке женщину? — спросил Биддл.
Ласситер ответил утвердительным кивком.
Патриций изящно двинул ногой, размазывая пепел по ковру.
— Есть ли у вас веские основания полагать, что дама находится в ином месте, а не в штате Мэн? — спросил Биддл.
— Нет, — ответил Ласситер, качая головой. — Она даже родилась в Мэне.
— Неужели? — изумился Биддл, поднимаясь.
— Да.
— Ну и как? — спросил он, направляясь к дверям. — Я уже могу забронировать себе номер? Или пока подождать?
Ласситер взял лупу и в сотый раз уставился на фотографию. Наконец он вздохнул и, откинувшись в кресле, ответил:
— Да. Желаю приятно провести время.
Когда дверь за бывшим дипломатом закрылась, Ласситер подошел к окну и посмотрел на улицу. «Торес» по‑прежнему торчал на своем месте. Вернувшись за стол, Ласситер вызвал по интеркому Викторию.
— Пришли ко мне Бакса, — попросил он, — и скажи Фредди, что я хотел бы его увидеть.
После этого он набрал полученный от Дивы номер генетика из Бостона. Трубку подняли после первого гудка, и мужской голос спросил по‑немецки:
— Слушаю?
— Доктор Торгофф? Дэвид Торгофф? — спросил Ласситер.
— Да.
В кабинет вошли Бакс и Фредди, и Ласситер жестом предложил им сесть.
— Говорит Джо Ласситер... из Вашингтона.
— Прошу меня извинить за немецкий, — произнес Торгофф. — Я думал, что звонит мой партнер по рэкетболу.
Ласситер облегченно вздохнул и спросил:
— Ваш друг — немец?
— Нет, — ответил Торгофф. — У нас просто так повелось... уже давно. Очень трудно объяснить. Вы, кажется, собирались меня навестить?
— Да, собирался, собственно, поэтому и звоню. Я намерен прибыть в Бостон сегодня во второй половине дня и надеялся, что вы найдете для меня время в субботу.
— В субботу, боюсь, не смогу, а в воскресенье — пожалуйста. Как насчет двух часов дня?
— Значит, в два, — сказал Ласситер, записывая адрес Торгоффа, и повесил трубку. Затем, повернувшись к Баксу и Фредди, спросил: — Пико внизу?
— Да, внизу, — кивнул Бакс. — Ждет в гараже. Вы хотите, чтобы он поднялся?
— Нет. Я хочу, чтобы вы трое сели в машину и выехали из гаража, причем быстро. Никого не убивайте, но, выскочив на улицу, сворачивайте направо и жмите что есть сил на акселератор.
— Куда же мы должны мчаться? — поинтересовался Бакс.
— Все равно куда, лишь бы «торес», стоящий напротив, рванул за вами.
— Вы хотите, чтобы я поехал с ними? — спросил Фредди.
— Да. Я хочу, чтобы ты сел на заднее сиденье для отвода глаз.
— В каком смысле для отвода глаз? — задумчиво поинтересовался Фредди. — Как средство для обмана зрения или в качестве подсадной утки?
— Как средство для обмана зрения, — успокоил Ласситер и, поднявшись из кресла, направился к вешалке. Сняв пальто, он бросил его Фредди. — Надень и одолжи у кого‑нибудь шляпу.
— Не знаю, как быть, Джо, — нахмурившись, покачал головой Бакс. — Терри приказал мне прилипнуть к тебе, как белый цвет к рисовому зерну.
Ласситер кивнул и натянул на себя кожаную куртку, полученную утром из чистки.
— Скажешь Терри, что я приказал Баксу остаться здесь.
Фредди застонал.
— И не забывайте давить на акселератор, — повторил Джо, выталкивая обоих из кабинета.
Вернувшись к столу, он положил книгу Барези и пачку посвященных Каллисте материалов в портфель, потушил свет и подошел к окну. По обледенелым тротуарам пробирались немногочисленные пешеходы, автомобильное движение было очень слабым. Прошла минута, затем вторая, третья, и вдруг из подземного гаража вырвался «бьюик». Ударившись о край тротуара, он подскочил и, вернувшись на мостовую, помчался направо к перекрестку. Через мгновение мотор «тореса» взревел, и машина, взвизгнув покрышками, бешено завращавшимися по обледенелому покрытию, сорвалась с места и помчалась за «бьюиком».
С портфелем в руках Ласситер вышел из кабинета и направился к лифтам в дальнем конце приемной.
— Джо! — окликнула его Виктория.
— Что?
— Там внизу, рядом с охранником, находится федеральный судебный пристав, — сказала она, не выпуская из рук телефонной трубки. — С ним человек из итальянского посольства. Что им сказать?
— Скажи им, чтобы поднимались, — ответил Ласситер.
Виктория говорила в трубку, а он ожидал прибытия лифта. Когда двери кабины открылись, Ласситер придержал их и поглядел на указатель этажей второго лифта. Через несколько мгновений они будут здесь.
Джо вошел в кабину, помахал на прощание Виктории и, прежде чем отпустить двери, произнес:
— Скажи им, что я только что вышел из кабинета и скоро вернусь. Пусть подождут.

Глава 34

Ласситер зарегистрировался в отеле «Марриот на Длинном пирсе» под именем Джо Келли, расплатился вперед наличными и даже внес залог за возможные телефонные переговоры. Нельзя сказать, чтобы он скрывался. Нет, это не так. Но то, что он не прогуливался, — это точно. Если «Умбра Домини» захочет, чтобы его выдали Италии, она своего добьется, а может быть, уже добилась. Появление судебного пристава в сопровождении человека из посольства означает одно: итальянская полиция желает с ним побеседовать. Джо понимал, что эта беседа таит в себе смертельную опасность. В общем, благоразумнее не показываться на людях, пока он не найдет Мэри Уильямс.
Ласситеру предстояло убить целый день до встречи с Торгоффом, и он долго бродил по заснеженным улицам Бостона, подкрепившись в забегаловке, специализирующейся на рыбных сандвичах. Вернувшись в отель, он сел на диван и, положив ноги на журнальный столик, приступил к чтению материалов, посвященных Каллисте Бейтс.
В них не оказалось ничего нового или интересного. Газеты пересказывали свои предыдущие статьи, снабжая их свежими заголовками и иллюстрациями. Ласситер просмотрел полдюжины статей и не открыл для себя ни единого факта, о котором не знал ранее. Это была унылая работа, но лучшего занятия он придумать не мог — предстояло убить еще добрую половину дня.
Ласситер взял из изрядно похудевшей пачки стенограмму интервью для прекратившего существование ночного телевизионного шоу «Экран времени». В конце восьмидесятых годов эта передача имела репутацию спокойной и шла на ура, но в конце концов оказалась чересчур интеллектуальной для завоевания признания широкой публики и коммерческого успеха. Ласситер хорошо помнил «Экран» — аскетичный интерьер и интервью с режиссерами, актерами, сценаристами и кинокритиками.
Стенограмма датировалась 27 апреля 1988 года, временем, когда Каллиста популяризировала триллер под названием «Красная роза». Интервью брала журналистка Валери Фаин, делавшая все, чтобы не ограничиваться простой рекламой очередной ленты Каллисты.
ВФ: Итак, «Оскар» за «Потерянный горизонт» у вас в кармане. Новый фильм причислен к хитам, и вы стали птицей высокого полета. Как вы себя чувствуете в таком положении?
КБ: Как? Не знаю. (Смеется.) Высокого полета? Это, по‑моему, то же, что схватить простуду с высокой температурой.
ВФ: Вы кажетесь такой спокойной, но не уверена, что это точное слово. Лучше сказать, цельной. Вы очень тщательно подходите к выбору ролей, отвергая множество выгодных предложений. Создается впечатление, что вы обладаете иммунитетом к блеску славы.
КБ: Я бы этого не сказала.
ВФ: А я бы сказала. Вы, похоже, отличаетесь потрясающей уравновешенностью. И мне очень интересно узнать, приходилось ли вам когда‑нибудь совершать по‑настоящему глупый поступок?
КБ: (Смеется.) Конечно, приходилось. Боже... уравновешенная. Как это скучно!
ВФ: Ну хорошо, «уравновешенная» со скидкой на то, что вы — объект всеобщего поклонения. Я хочу сказать, что вот вы сидите здесь как Каллиста Бейтс, но в то же время для зрителей вы еще и «соседская девчонка»!
КБ: (Смеется.) Куда вы гнете? Кем вы хотите меня представить?
ВФ: Расскажите нам о себе. Какая Каллиста Бейтс подлинная?
КБ: Ни за что. Мне хочется быть таинственной.
ВФ: Но почему? Мне известны основные правила, и я не спрашиваю вас о детстве, родственниках или чем‑либо подобном. Почему вы избегаете людей? Вы — яркая умная женщина, много читаете, круг ваших интересов очень широк. Почему бы вашим зрителям не узнать об этом?
КБ: Но я не хочу, чтобы они знали, какая я.
ВФ: Почему?
КБ: (Со вздохом.) Боюсь, я не смогу объяснить. Вы знаете, как это бывает, когда на улице появляется телевизионная камера или спортивный комментатор берет интервью после игры? На заднем плане всегда начинают маячить люди, которые вытягивают шеи, подпрыгивают и машут руками, лишь бы оказаться в объективе.
ВФ: (Размахивает рукой.) Что‑то вроде этого? «Привет, мам!» «Хэлло, детка!»
КБ: Именно. И если их покажут где‑нибудь в новостях, они впадают в экстаз. Для них это очень важно. Это как бы переносит их в иной мир — мир телевидения, который представляется им более реальным, чем наша обычная Вселенная.
ВФ: Вы знаете, такое происходит и со мной. Конечно, я не призываю всех и каждого смотреть на меня. На меня и так смотрит вся Вселенная. (Смеется.) Но мои друзья все время требуют, чтобы я смотрела на них. «Эй, Вэл, если будешь смотреть по ящику игру „Лейкерс“ сегодня, обрати внимание на шестой ряд над скамейкой запасных и правее от нее. Там буду я!»
КБ: Точно! Даже если ваша подруга видит вас, а вы ее каждый день, она хочет, чтобы вы узрели ее по телевизору. (Смеется.) Так или иначе, это лишь одна из возможных реакций на камеру. Но имеются и другие. Существуют люди, которые не желают появляться в телевизоре или сниматься в фильмах, полагая, что это делает их менее реальными. Вам, несомненно, знаком избитый пример с дикарями, которые не желают фотографироваться из опасения, что камера похитит их души?
ВФ: Конечно, известен. Однако... постойте‑ка! Мы должны говорить о вас, а не обо мне.
КБ: (Смеется.) Я и подхожу к себе. Дело в том, что мне одновременно присущи черты как первых, так и вторых. Снимаясь в кино, я подпрыгиваю перед камерой как сумасшедшая и хочу, чтобы меня увидел весь мир. Но когда речь заходит о моей личной жизни — нет. В данном случае я похожа на дикаря с Борнео. Я не хочу говорить о своей жизни, потому что после этого я скверно себя чувствую. Мне кажется, будто я потеряла часть души.
ВФ: Перестаньте. Это немного претенциозно. Мне не надо ни кусочка вашей души. Просто рассказ. Что‑то вроде «Кал‑листа как личность», а не «Каллиста как звезда».
КБ: (Вздыхает.) Вы не понимаете, потому что именно вы задаете вопросы.
ВФ: Что ж, это справедливо. Задайте мне вопрос о чем угодно. Вперед!
КБ: О'кей. (Откашливается.) Скажите, как часто вы мастурбируете?
ВФ: (Взвизгивает и хохочет.) Это нечестно! Я же вас ни о чем подобном не спрашивала!
КБ: А кое‑кто может и спросить.
ВФ: В таком случае вы можете отказаться отвечать. Разве не так?
КБ: Да, но люди получат право обвинить меня в скрытности или заявят, что я веду себя не по правилам. Послушайте, я вовсе не хочу показаться трудной собеседницей. Было время, когда я все время рассказывала о себе.
ВФ: По‑моему, вы преувеличиваете.
КБ: Допустим. Тем не менее все, что я говорила, пугала меня.
ВФ: Объясните, пожалуйста.
КБ: Предположим, вы беседуете с человеком. Он знает о, вас почти все — или считает, что знает, — но на самом деле эти знания поверхностны. Через некоторое время вы просто, перестаете касаться многих сторон своей жизни, потому что, если вы о них расскажете, они перестанут вам принадлежать. Они словно исчезают... Нет, я не могу точно объяснить.
ВФ: Но это же расплата за славу. Если вы хотите, чтобы люди отдавали свои пять баксов, пытаясь увидеть вас, то разве вы им ничего не должны взамен?
КБ: Полагаю, не должна. Они платят за просмотр фильма, а не за то, чтобы узнать, кто мне больше всех нравится среди игроков «Лейкерс» или как я выглядела в пять лет.
ВФ: Итак, вы не хотите ответить?
КБ: Вы лишены чувства жалости!
ВФ: Ну пожааалуйста! Всего один пример. Пример глупости.
КБ: (Со вздохом.) Ну хорошо. Отвечаю только потому, что это поможет кому‑то не повторять мои ошибки... Впрочем, никому это не поможет. Кого я обманываю?
ВФ: Давайте‑давайте! Мы ждем!
КБ: О'кей. Но это действительно было глупо с моей стороны. Не забавно, не любопытно, а просто чудовищно глупо и опасно. (Вздыхает.) Когда я появилась на западном побережье, мне было всего девятнадцать лет, у меня почти не было денег, и весь путь я проделала в одиночестве с «Понтером»...
ВФ: Кто это — «Гюнтер»?
КБ: Старенький микроавтобус «фольксваген», с лысыми шинами, отвратительными тормозами и никуда не годной системой охлаждения. Двигатель постоянно перегревался, и через Скалистые горы я практически волокла машину на себе. Чтобы сэкономить, я в нем спала на обочине или на стоянках. До сих пор не могу представить, как я добралась до Калифорнии.
ВФ: И по дороге с вами случались ужасные вещи?
КБ: По правде говоря, нет. Большинство людей были со мной очень милы, но произойти могло многое.
ВФ: Что, например?
КБ: Несколько раз парни хотели затащить меня в свои машины, а один, под крутым кайфом, даже залез на крышу «Гюнтера» и не хотел слезать оттуда.
ВФ: Тем не менее вы доехали благополучно. Разве не так? А ведь только это следует принимать в расчет.
КБ: Мне просто очень повезло. Другая на моем месте может оказаться не столь удачливой.
ВФ: Хорошее замечание. А теперь я просто обязана вас спросить. Кто из игроков «Лейкерс» вам нравится больше всего?
Интервью продолжалось еще пару страниц. Закончив читать, Ласситер отложил стенограмму в сторону и уже потянулся за очередной статьей, но передумал. Этот рассказ о микроавтобусе «фольксваген»... в нем было нечто такое, что вызывало какие‑то ассоциации. Но какие?
Наконец он вспомнил. Когда актриса исчезла, в газете «Лос‑Анджелес стайл» появилась статья. Заголовок гласил: «Это конец, ребята! Каллиста Бейтс всем кланяется!»
Интересно, есть ли у него эта вырезка? Большую часть досье Каллисты Ласситер оставил в Вашингтоне, прихватив только то, что не успел прочитать, и несколько ключевых статей, которые могли бы пригодиться в будущем. Статья из газеты должна быть здесь. Он вытянул из портфеля несколько листков и стал искать нужный отрывок.
Статья представляла собой интервью, взятое в отеле «Беверли‑Хиллз», где после продажи дома остановилась Каллиста. Это был стилизованный материал, когда автор говорит не меньше актрисы. Каждый абзац содержал не относящиеся к делу ценные наблюдения. Оказывается, глаза у Каллисты имели цвет «болезненного индиго», а на вопросы она отвечала с «синкопическим цинизмом обжегшейся на чем‑то любовницы». «Интересно, что он хотел этим сказать?» — удивлялся Ласситер.
Эти образчики прозы были разбросаны вокруг фотографии звезды. Каллиста сидела в шортах и блузке, скрестив обнаженные ноги, и «лишь легкое подрагивание большого пальца ноги выдавало ее напряжение».
Каллиста отбросила все, что связывало ее жизнь с большим городом. В этом нет никаких сомнений. Дом и мебель проданы, а «бентли» отправился туда, откуда явился, — на студию. В прихожей двойного номера актрисы сиротливо стоял одинокий чемодан.
Я спросил ее, что она собирается делать. Некоторое время Каллиста сидела молча, словно не в силах сбросить с себя отчуждение, опутавшее ее после суда, но затем тряхнула роскошными волосами и произнесла: «Что‑нибудь придумаю». Говоря это, она машинально вращала соломинку, наблюдая, как влага, конденсируясь на ее стакане, по каплям стекает на стол.
«Неужели вы ничего не сохранили из этой жизни?»
Она отрицательно покачала головой.
«Платья? Картины? А как насчет „мерседеса“?»
«Я его продала», — отвечала Каллиста.
По залитой солнцем стене бунгало так быстро скользнула ящерица, что ее можно было принять за галлюцинацию. Каллиста улыбнулась, сняла темные очки и поднялась, давая понять, что интервью закончено. «Я подумала, что будет правильнее уезжать на той же лошадке, на которой я сюда приехала». С этими словами она повернулась и исчезла.
Ласситер отложил листки в сторону и задумался. Он надеялся получить гораздо больше информации. Тем не менее в интервью проскользнула фраза о лошадке, на которой она приехала. Что же... Если понять слова Каллисты буквально, лошадку звали «Гюнтер», и это был микроавтобус «фольксваген».
Джо поднял трубку и набрал номер Гэри Стойкавича в Миннеаполисе.
— У вас есть для меня что‑нибудь? — спросил он.
— Нет.
— В таком случае я хочу вас кое о чем попросить. Узнайте, пожалуйста, какая машина была у Уильямс во время ее пребывания в Миннеаполисе.
— Это уже известно, — ответил детектив. — У нее было два автомобиля. «Хонда‑аккорд», купленная здесь, и старый «фольксваген».
— "Жучок"?
— Нет. Микроавтобус.
— Неужели?!
— Точно. И самое смешное в том, что, уезжая, она взяла именно его. «Хонду» бросила — оставила в гараже и укатила на старом микроавтобусе. Не исключено, что у нее было много багажа, и микроавтобус оказался сподручнее. Так, во всяком случае, считает Финли.
У Ласситера упало настроение.
— Значит, ему известно о микроавтобусе.
Это был не вопрос, а утверждение. Ласситер вновь почувствовал себя опустошенным — открывшееся направление поиска оказалось очередным тупиком. Если Финли знал, что Каллиста уехала на микроавтобусе, он наверняка использовал все возможности, чтобы найти машину.
— Да, черт бы его побрал! — подтвердил Стойкавич. — Финли обращался в управления автомобильного транспорта всех штатов, включая Аляску.
— И ушел с пустыми руками?
— Скорее всего он нашел много дам по имени Мэри Уильямс, но ни одна не имела микроавтобуса. А если одна или две имели, то после проверки оказывались вовсе не Каллистой. Да, кстати, ему попадались не просто Мэри Уильямс, а Мэри А. Уильямс.
«Чтоб ему...» — подумал Ласситер.
— Я вас огорчил? — поинтересовался Стойкавич.
— Нет, — ответил Ласситер и, поблагодарив детектива, повесил трубку.
На самом деле он был очень расстроен. Истина заключалась в том, что Гримальди и его дружки взялись за поиски Каллисты Бейтс на три‑четыре месяца раньше. Это очень долгий срок, даже если они и сосредоточили усилия на тех, кого устранить было легче. «Но в деле розыска, — думал Ласситер, — я немного опытнее. И если мне не удается ее отыскать, дела Гримальди обстоят ничуть не лучше».
Если ему не помогает Драбовски и ФБР. Иначе...
Он подошел к окну и вгляделся в серый городской ландшафт. На стекло равномерно падали капли таявшего снега. Ласситер протер глаза и, сев в кресло, попытался представить Мэри Уильямс — или как она себя называла — в лесу, за рулем микроавтобуса. Она могла бросить его где‑нибудь ржаветь. Или оставила на городской улице, вычеркнув «Гюнтера» из новой жизни, как и другие машины.
Но нет, если бы Каллиста хотела расстаться с машиной, то бросила бы ее в гараже. Однако она этого не сделала и, следовательно, продолжает ездить на ней, может быть, даже сейчас. Что из этого следует? Если микроавтобус по‑прежнему у Каллисты, он скорее всего зарегистрирован на ее нынешнее имя. Каким бы оно ни было, и где бы она ни жила.
Ласситер глубоко вздохнул. Он знал, что действует практически интуитивно. То, что актриса родилась в Мэне и фотография Каллисты или похожей на нее женщины, как утверждает Дик Биддл, сделана в Мэне, вовсе не означает, что она живет в этом штате. Но почему бы и нет? Каллиста должна где‑то жить, и, несмотря на хилые доказательства, она скорее находится в Мэне, чем, скажем... в Финляндии.
Джо поднял телефонную трубку. В штате Мэн проживает около миллиона человек. Сколько микроавтобусов «фольксваген» там зарегистрировано? И сколько принадлежит женщинам? Он нашел и набрал номер управления автомобильного транспорта в Огасте, но оно, естественно, оказалось закрытым. Придется перезвонить в понедельник.
Еще раз вздохнув, Ласситер взял из пачки очередной материал о Каллисте Бейтс — статью из какого‑то дамского журнала. В ней воспроизводились ладони четырех знаменитостей, и каждую фотографию сопровождали высказывания известных хиромантов. По мнению этих просвещенных людей, Каллиста страдала от «избыточной меланхолии».

* * *

На следующий день Ласситер добрался автобусом до Кембриджа и сошел на остановке прямо напротив Массачусетского технологического института. В ту же секунду он пожалел, что не воспользовался такси. Тонны разбросанной вокруг соли растопили снег, но воде некуда было стекать, поскольку все сливные решетки оказались забитыми. Вдоль тротуаров тянулись глубокие лужи, и пешеходы отправлялись в обход или совершали рекордные прыжки.
Нужный Ласситеру офис находился на биологическом факультете колледжа Уитейкера. Торгофф, молодой человек с копной черных волос и жизнерадостной улыбкой, уже ждал. Его одеяние не имело ничего общего с традиционно строгими костюмами преподавателей. На профессоре были синие джинсы, горные ботинки и футболка с двумя идентичными изображениями человека под слоганом:
КЛОНИРУЙ МЕНЯ!
— Прошу прощения за наряд, — произнес Торгофф, вставая и протягивая руку. — Впрочем, я всегда так одеваюсь.
Крошечный кабинет был завален книгами и бумагами. На стенах висели диаграммы, таблицы, тибетский календарь и несколько карикатур, посвященных безумным ученым. С потолка свисала запыленная и потрепанная конструкция в виде двух спиралей, сделанных из зеленого садового тростника и обрезков белой глянцевой бумаги. Она смахивала на самодельную липучку для ловли мух. Рядом со столом располагалось легкое кресло, а на самом столе, среди бумаг, Ласситер заметил кубик Рубика — предмет, который ему не доводилось видеть уже несколько лет. Торгофф указал гостю на легкое кресло, а сам опустился на некий шедевр эргономики, обитый зеленым бархатом.
— Итак, насколько вы осведомлены в генетике?
Ласситер, молча пожав плечами, взглянул на профессора.
— Нет‑нет, это не лекторский прием, — поспешил заверить его Торгофф, — потому что, если я примусь рассказывать вам об оперонах или о транскрипции полимеразы в ДНК, то могу потерять в вашем лице ученика. Почему бы вам просто, — он постучал себя пальцем по черепу, — не поведать мне, что у вас там?
Ласситер задумался.
— Мендель. Был такой парень по имени Мендель. И еще — наследственность...
— Отлично! Наследственность — это здорово!
— Доминантные и рецессивные гены...
— И что же это такое? Можете пояснить?
— Нет, но когда‑то мог. И кроме того... — Ласситер поднял глаза к потолку, увидел самодельную молекулу ДНК и закончил: — двойная спираль.
— И вам известно, что это такое?
— Это ДНК, — ответил Ласситер, — хотя, по совести, я знаю гораздо больше о ДНК‑анализе, чем о ДНК как таковой.
— И все же попытайтесь объяснить.
— Значит, так... каждая клетка нашего организма содержит нечто, именуемое ДНК. И это самое ДНК уникально у каждого человека. Ну вроде отпечатков пальцев.
— Замечательно, сэр! Что вам еще известно?
— Да, пожалуй, все. Вообще‑то я не отличу хромосому от «понтиака».
— Так, так, так.
Торгофф кивал с видом профессионального игрока в гольф, которого попросили провести мастер‑класс. Он продемонстрировал несколько своих коронных ударов и только после этого понял, что урок следовало начинать словами: «А вот эта кривая палка называется клюшка».
— О'ке‑е‑ей, — протянул Торгофф. — Итак, мы установили, что ваши познания в генетике нельзя назвать исчерпывающими. Ничего страшного. — Профессор пощелкал языком, сложил ладони и произнес: — Второй вопрос: ваша помощница сказала, что вы интересуетесь Барези?
— Верно.
— А чем именно? Вас больше интересует генетика или роль Барези в ее развитии?
— В основном второе... исследования, которые он вел.
— О'кей! В таком случае мы можем забыть о Менделе. Хотя... может быть, и не совсем, потому что Мендель и Барези имели много общего. И тот и другой изучали фундаментальные вопросы, и оба опередили свое время.
— Как это?
— Когда Мендель торчал в саду, наблюдая за своим горошком, публика восторгалась Дарвином, который, как вы, наверное, уже слышали, заявил, что организмы эволюционируют под воздействием окружающей среды. Правда, как они это делают, Дарвин объяснить не смог.
— Зато это сделал Мендель.
— Не совсем, — пожал плечами Торгофф. — Но кое‑что он сообразил, например, то, что различные наследственные признаки передаются из поколения в поколение независимо друг от друга. Например, некоторые голубоглазые люди страдают дальтонизмом, а другие, не менее голубоглазые, — нет. Это называется «принципом независимой сортировки». Кроме того, Мендель догадался о существовании доминантности. Он обратил внимание на то, что если скрещивать высокие растения с низкорослыми, получаются высокие особи, а не усредненные. Лишь после того как гибриды скрещиваются один с другим и в дело вступают рецессивные гены, вновь возникают высокие и низкие отпрыски. Вы все еще здесь?
— Здесь.
— Хорошо. Это открытие — дело серьезное. Мендель установил некоторые фундаментальные закономерности наследственности. По существу, он раскрыл одну из древнейших тайн Вселенной, но этого никто не заметил. Все смотрели в рот Дарвину и продолжали заниматься этим еще тридцать лет! До тех пор, пока другие, проведя тот же эксперимент, что и старик Мендель, не обнаружили, что изобретают велосипед. Мендель уже окучил эти поля. Почти то же самое случилось с Барези, — продолжал Торгофф. — Когда Барези проводил свои потрясающие исследования, все смотрели в сторону Уотсона и Крика.
Профессор Массачусетского технологического института взял со стола кубик Рубика и принялся вращать, не прекращая лекции.
— Барези получил степень доктора биохимии, когда ему было, кажется, двадцать два. Одним словом, в 1953 году. Для генетики этот год по значению похож на 1776‑й. Великий год! Казалось, что некоторые фундаментальные проблемы близки к разрешению. А причиной восторга послужила ДНК, которая обретается в каждой клетке любого живого организма. К тому времени все уже знали, что ДНК — ключевой элемент наследственности. Но как она действует? Каким образом регулирует химические механизмы в клетках? А она ведь способна на многое: синтез протеинов, например, включая аминокислоты, без которых невозможен обмен веществ. Вы все еще слушаете? — поинтересовался Торгофф.
— Стараюсь, — ответил Ласситер.
— Не мучайтесь. Суть в том, что ДНК регулирует некоторые чрезвычайно сложные процессы. И прежде чем понять, как это происходит, следовало разобраться в структуре молекулы. Что и было сделано. В пятьдесят третьем Уотсон и Крик сконструировали модель ДНК. Она над вами. — Торгофф поднял глаза к двойному пробочному штопору, свисающему с потолка. — Двойная спираль. Скрученная лестница. Можете называть ее как угодно. Итак, все возрадовались, полагая, что, разобравшись со структурой ДНК — пусть даже на примитивном уровне, — можно будет приблизить день, когда станет ясно, как ДНК воспроизводит себя, как работают гены и многое другое. Барези в то время работал в институте Лебанж.
— Где это? — спросил Ласситер.
— В Берне, Швейцария. Это центр подобных исследований. Барези начал весьма тривиально, работая с Е. coli...
— Бактерия, — вставил Ласситер.
— Именно. Очень простой организм. Его культуру легко создать, размножается он как бешеный, поэтому его просто обожают в лабораториях. Как и все живое — за исключением некоторых вирусных организмов, именуемых прионы, — Е. coli сделана из ДНК, как вы или я, поэтому ее считают более или менее идеальным материалом для изучения. Но Барези недолго развлекался с бактериями. Через пару лет он переключился на изучение крови...
— Переключился?
— Да, хотя разница, собственно, невелика. Когда мы в данном контексте говорим о крови, то имеем в виду лишь красные кровяные тельца, которые сходны с бактериями по двум параметрам. Во‑первых, у них нет ядра, и во‑вторых, их очень легко получить. Человеческий организм производит их непрерывно. Однако надо сказать, что эти исследования, как бы интересны они ни были, ничто по сравнению со следующим шагом Барези. Итальянец был не просто гением, он был гением индуктивным — человеком, способным генерировать потрясающие гипотезы. И, подобно большинству индуктивных гениев, он достаточно равнодушно относился к мнению коллег. Он не бросался в пучину исследований, связанных с «последним великим открытием», а делал лишь то, что хотел. И в силу этого выбирал свои собственные пути.
— Что это означает?
— В случае с Барези это означало, что он забросил красные кровяные тельца и перешел к изучению клеток, имеющих ядро.
— И что же здесь революционного?
— А то, что это крайне сложно даже сейчас. У нас есть несколько весьма надежных клеточных культур. Но в пятидесятых... Животные клетки очень трудно выращивать, и культуры, как правило, долго не живут. Это достаточно серьезная проблема, потому что если бы они преждевременно скончались — что было весьма вероятно, — Барези мог бы потерять плоды многомесячных усилий. Я до сих пор не представляю, как он справлялся. — Торгофф помолчал и добавил: — Но зато я знаю, почему он это делал.
— Вот как?
— Да, он искал так называемые эмбриональные стволовые клетки.
— А это что такое? — спросил Ласситер.
— Существует понятие дифференциации клеток. Исследовать этот процесс на безъядерных клетках нельзя, так как в одноклеточных организмах дифференциации не происходит. Она происходит в клетках, содержащих ядро.
Помявшись, Ласситер сказал:
— Держитесь покрепче за стул, доктор. Я вас ошарашу. Скажите, ради Бога, что это за штука такая «дифференциация»? Я не совсем понимаю. — И, помолчав немного, добавил: — А если по правде, то просто не имею никакого представления.
— Ах да! Дифференциация, — с жизнерадостной улыбкой произнес Торгофф. — Я сейчас объясню. — Глубоко вздохнув, он начал: — Вам известно, наверное, что все мы начинаемся с оплодотворенного яйца, именуемого зиготой и представляющего единственную клетку. Внутри этой клетки содержится набор хромосом, являющихся по существу пучком ДНК. Эта самая ДНК, с анализом которой вы так хорошо знакомы, содержит специфическую информацию в виде генов. Если вас это интересует, могу сообщить: каждый вид имеет определенное, только ему свойственное число хромосом. Собаки, например, семьдесят восемь. Рыбы — девяносто две. А мы с вами — по сорок шесть. Половину от мамы, половину от папы. Половину от яйца, половину от сперматозоида. Теперь представляете общую картину?
Ласситер кивнул, и профессор продолжил:
— Все наши гены — а их сотни тысяч — распределены в двадцати трех парах хромосом. Один ген отвечает за цвет глаз, другой за группу крови и так далее. В действительности все не так просто... но суть вы, видимо, уловили. И вся эта толпа содержится в единственной оплодотворенной клетке. И вот эта одинокая клетка начинает делиться. — Торгофф сложил ладони, затем снова развел их. — Появляются две клетки, затем — четыре и так далее. Каждая из этих клеток, так называемых стволовых эмбриональных (вот мы до них и добрались), содержит первоначальный генетический материал в полном наборе, и эта компания решает, кем стать: вами, мною или крошкой Руфь. Довольно скоро, впрочем, когда эмбрион состоит из восьми или шестнадцати клеток, последние дифференцируются, то есть каким‑то образом начинают играть специфические роли. Одни становятся клетками мозга, другие предпочитают создавать печень, третьи — нервные клетки и так далее. Несмотря на то что каждая клетка содержит идентичную ДНК, они активизируют различные гены, а те производят энзимы, которые, в свою очередь, определяют, какого рода клеткой они станут.
Возникает забавная картина: поскольку каждая клетка содержит идентичную генетическую информацию, можно подумать, что все они обладают одинаковыми генетическими возможностями. Кто так подумает, серьезно ошибется. На раннем этапе эмбриональные клетки действительно способны формировать организм в целом — человека, кошку, жирафа — из единственной, отдельно взятой недифференцированной клетки. Но нервная клетка способна образовывать только нервную клетку. Как это получается?
— Надеюсь, вы не ждете от меня ответа? — шутливо поинтересовался Ласситер.
— Не жду. Но именно на этот вопрос искал ответ Барези. Он изучал процесс дифференциации и механизмы, им управляющие, поэтому так далеко ушел вперед от своих коллег. — Торгофф вздохнул, огляделся по сторонам и спросил: — А почему бы нам не выпить кофе?
— Замечательная идея, — сказал Ласситер.
— Здесь на углу есть отличная забегаловка. — Торгофф покосился на кубик Рубика, взял его в руки и, сделав три точных поворота, вернул на стол.
Ласситер увидел, что каждый цвет занял свое место. Торгофф подошел к стоящей в углу вешалке, обмотал шею шарфом, надел изрядно потрепанное полупальто, натянул на голову бейсбольную шапочку и бросил:
— Двинулись.
На улице было морозно, и они шагали по глубокой, протоптанной в снегу тропке.
Кафе оказалось узким помещением с длинным запотевшим окном и итальянским флагом на противоположной кирпичной стене. В воздухе витал аромат свежесмолотых кофейных зерен. Торгофф и Ласситер заняли столик у окна и заказали кофе с молоком. Неподалеку за тремя разными столиками сидели три молодых человека, читающих книги. Ласситеру показалось, что все они чем‑то напоминают Раскольникова.
— Итак, — продолжил Торгофф, — имеется ДНК, и эта самая ДНК совершенно идентична в каждой клетке нашего организма. Это означает, что по капле семени или крови, обрывку волоса или кусочку кожи мы можем идентифицировать личность. Любая клетка человека содержит ДНК, характерную только для данной особи и отличную от всех остальных.
Подали кофе, и Ласситер с изумлением заметил, что Торгофф положил в свою чашку четыре ложки сахара.
— Если объяснять упрощенно, ДНК в дифференцированной клетке говорит генам, что данная клетка станет волосами и может не беспокоиться о цвете глаз, группе крови и так далее. Представьте ДНК в виде фортепиано с сотней тысяч клавишей, каждая из которых несет в себе какую‑то генетическую черту. Так вот, в дифференцированной клетке почти все клавиши прикрыты или, если хотите, отключены. Но часть их продолжает работать. Если взять волосы, например, то мы имеем такие наследственные характеристики, как пигментацию, курчавость, густоту и так далее. Но все эти качества так или иначе связаны с волосами. Остальное отключено. И если оно отключено, то отключено навсегда.
— Навсегда?
— Совершенно верно. Как только ДНК активизирует специфический ген, обратный путь для нее заказан. Нервная клетка остается нервной и не может стать кровяным тельцем или клеткой мозга.
— Но как это все получается? — спросил Ласситер. Проблема начала его интересовать, хотя он не представлял, какое отношение она имеет к смерти Кэти или убийствам в Италии. — Каким образом клетка решает, чем ей стать?
— Я не знаю. И никто не знает. Но именно это хотел выяснить Барези тридцать — сорок лет назад. — Торгофф сделал паузу, а затем продолжил: — Дело в том, что он перестал публиковаться. В какой‑то момент он прекратил давать свои статьи на рецензии коллегам, и мы не знаем, как долго он продолжал бродить по неизведанным полям биологии. Может быть, месяцы, но не исключено, что Барези продолжал исследования еще несколько лет. Когда я в последний раз услышал о нем, он был в Германии, изучал...
— Теологию.
— Точно. Вам, значит, это известно. — Профессор бросил взгляд на часы и нахмурился. — Мне надо забрать сына... Послушайте, — сказал он, — биология сейчас — самая горячая отрасль мировой науки. А самым горячим местом в биологии является область, в которой работал Барези.
— Дифференциация?
— Именно. Барези изучал недифференцированные клетки эмбрионов лягушек. Судя по его последним публикациям, он разделял эмбрионы на четырех‑, восьмиклеточной стадии, пользуясь весьма примитивным оборудованием. После этого он создавал культуры разделенных эмбрионов, чтобы узнать, разовьются ли они в идентичные организмы.
— Значит, он клонировал лягушек?
— Нет. Скорее, он создавал лягушек‑близнецов.
— В чем разница?
— Даже однояйцовые близнецы получают свой генетический материал из двух источников — мамочки и папочки. Клоны же — из мамы или папы. Таким образом, если вы желаете получить клон, вам следует извлечь генетический материал из материнского яйца...
— Из его ядра.
— И заместить его материалом недифференцированной клетки — клетки на ранней стадии роста. В таком случае вы получаете генетическую информацию из единого источника.
— И это возможно?
— Да. В институте Рослин в Эдинбурге клонировали овцу.
Ласситер немного подумал и спросил:
— Значит, так же можно поступить и с человеком?
— Теоретически... — пожал плечами Торгофф.
— Я хочу сказать, меня тоже можно клонировать?
— Нет, — сказал ученый, — вас нельзя.
— Почему?
— Потому что все ваши клетки дифференцированные. Свой последний шанс на клонирование вы упустили еще тогда, когда были размером меньше веснушки. Теоретически мы могли бы клонировать вашего ребенка, но только тогда, когда он пребывает в ранней эмбриональной стадии развития. Пока он еще является суммой недифференцированных клеток. Четырех. Восьми. Максимум шестнадцати.
— И такое возможно?
Торгофф возвел очи к потолку и развел руками.
— Может быть. Где‑нибудь. Не исключено, что на это способны ученые в Рослине, но, поступив так, они отправятся за решетку.
— Почему?
— На Британских островах клонирование людей запрещено законом — хотя до этого дело еще не дошло. Но вернемся к Барези. Сейчас эмбрионы без труда создают в центрах репродукции, однако в пятидесятых и шестидесятых годах все было намного сложнее. Страшно подумать, сколько технических нововведений пришлось придумать Барези для своих опытов.
— Понятно... — покачал головой Ласситер. — А вам известно, чем кончил Барези?
— Нет, — ответил ученый. — Я знаю лишь, что он выпустил несколько публикаций, связанных с религиозной тематикой.
— Да, конечно... Но это еще не все. Он забросил религию и поступил в медицинский институт — в то время ему уже стукнуло пятьдесят. Специализировался на акушерстве и гинекологии, а затем открыл клинику искусственного оплодотворения, или, как сейчас говорят, репродукции.
Торгофф поднял брови, отпил кофе и произнес:
— Вот, значит, как. Да, у Барези, бесспорно, был богатый опыт по части изготовления эмбрионов. Скорее всего дела у него пошли отлично.
— Да. Весьма.
— Тем не менее, — вздохнул Торгофф, — это печально.
— Почему вы так считаете?
— Да потому, что он был совершенно потрясающим ученым‑исследователем, а если посмотреть, чего он достиг и к чему стремился... Клиника выглядит пустой тратой сил.
— Что вы хотите сказать? — спросил Ласситер. — К чему именно он стремился?
— Понимаете, смысл изучения дифференциации состоял в том, чтобы найти способ повернуть процесс вспять — превратить клетки в недифференцированные.
— Но зачем? Какая от этого польза?
— Какая польза? — переспросил Торгофф. — Да это же Чаша Святого Грааля.
— Почему?
— Потому, что если вы сможете это сделать... — Торгофф задумался. — Разум не способен охватить всех последствий. Это открытие будет стоить триллионы, впрочем, деньги здесь ничто. Если вы обратите вспять дифференциацию, вы навсегда измените мир.
— Каким образом?
— Очень просто... В этом случае мы сможем вас клонировать. И всех остальных, кого пожелаем. Вы откапываете Бетховена или Пресли и делаете их своими детьми. Или клонируете свою покойную матушку. Вы сможете выращивать запасные органы, употребляя клонов, когда вам понадобятся новые легкие, печень или аорта. Вы можете представить, какие этические и социальные проблемы возникнут? Что станет с усыновлением, если люди смогут заказать по почте собственные копии или копии кого угодно? А если представить клонирование в сочетании с техникой генетической рекомбинации, то можно получить нечто не вполне человеческое. Можно будет создавать пушечное мясо, гладиаторов или рабов. Вместо производства органической пищи производство органов. Производство людей одноразового использования.
— Боюсь, вы преувеличиваете, доктор, — остановил его Ласситер.
— Нет‑нет, — рассмеялся Торгофф, качая головой. — Для создания всех этих ужасов вам потребуется клетка с неповрежденной ДНК, немного крови, кусочек волоса или клочок эпителия. Годится все. Если вы получили недифференцированные клетки, то можете использовать их для создания целого организма. Надо лишь состыковать первородную клетку с яйцом, из которого предварительно удалили ядро. А затем мы выращиваем из этого дела культуру. Легче легкого!
— Что значит выращиваем культуру? — спросил Ласситер.
— Выращиваем культуру — это, так сказать, общее понятие, — пояснил Торгофф. — Если мы имеем дело с человеком, то прибегаем к технике пересадки ооцитов.
Ласситер, услышав знакомое слово, непроизвольно моргнул, и Торгофф снова начал объяснять:
— Ооциты — это...
— Я знаю, — прервал его Ласситер. — Моя сестра прошла через эту процедуру.
— О‑о‑о... — протянул Торгофф. — Что ж, если вам известно... — Он бросил взгляд на часы и, откинувшись на спинку стула, сказал: — А теперь мне действительно надо бежать. Когда речь идет о двенадцатилетнем мальчишке и билетах на хоккейный матч, дело не терпит отлагательств.
— Можно еще секунду? — спросил Ласситер. — Если бы Барези удалось это... Я хочу сказать, если бы он сумел повернуть вспять дифференциацию... мы бы узнали об этом?
— Вне всяких сомнений, — ответил Торгофф, вставая со стула. — Это такое же великое открытие, как изобретение колеса. Мы, безусловно, узнали бы об этом. Если, конечно...
— Что?
Торгофф обмотал горло шарфом и покрепче затянул воротник своего полупальто. Прикрыв макушку бейсбольной кепкой, он сказал:
— Не знаю. Если Барези... не испытывал серьезных сомнений. Он мог ужаснуться своему открытию. Ведь старик увлекался религией.

* * *

Возвращаясь в гостиницу, Ласситер не знал, что думать. Неужели Барези обратился к теологии, после того как узрел Бога в молекуле? Не исключено. Но какое отношение это имеет к «Умбра Домини» и серии убийств по всему миру от Вашингтона до Токио? Ласситер был недоволен собой. И чем дальше тащила его старенькая бостонская подземка, тем сильнее становилось это недовольство. Почему он решил, что страсть Барези к науке и религии играет в этом деле какую‑то роль? Только потому, что так сказал священник? Да.
Совершенно очевидно, что ключ к разгадке — клиника, а не наука или религия. Клиника искусственного оплодотворения. Она соединяет все жертвы. Она служит для всех преступлений общим знаменателем. «И почему сейчас, — думал Ласситер, — я гоняюсь за призраками, вместо того чтобы беседовать с женщинами, которые прошли через эту клинику? У меня есть их имена и адреса». Они проводили в Монтекастелло всего неделю, а не тридцать два дня. Ни одна из них не подвергалась процедуре пересадки ооцитов, но эти женщины — насколько ему известно — живы. Их по меньшей мере сотня, а он не удосужился поговорить ни с одной из них.
Но Фредди и Риордан говорили. И то, что им удалось выяснить, укладывалось в одну фразу: «Разве жизнь не прекрасна?» Для Фредди, Риордана, да и для него самого было совершенно очевидно: этим женщинам ничто не грозит.
Ласситер наклонился, потер виски и застонал. Видимо, стон получился довольно громким, поскольку, выпрямившись, он заметил суровый, хотя и немного усталый взгляд сидящего напротив мужчины. Ласситер смог без труда прочитать его мысли: «Для полного счастья мне не хватало только этого психа».
Внезапно Джо пришла в голову еще одна мысль, от которой он чуть не подскочил: «А если Барези сумел повернуть процесс вспять? Если он использовал свою клинику для клонирования?» На этом месте мысль обрывалась. Клонирования кого? Ласситер снова застонал, а сидящий напротив мужчина, выругавшись сквозь зубы, поднялся и отправился в конец вагона.
Допустим, Барези клонировал людей. Что же потом случилось? Неужели он передумал и стал истреблять свои творения?
Нет, считать так — полное безумие. Кроме того, мальчики из клиники вовсе не клоны. Они здорово отличались друг от друга. Брэндон ничем не напоминал Джесси, и ни тот ни другой не были похожи на тех мальчишек, которых Ласситер видел на фотографиях. Ни на Мартина Гендерсона, ни на сынишку Иржи Рейнера.
«Следовательно, клонирование исключается, — думал Ласситер, — если, конечно...»
Если — что? Если они не были клонами какой‑то группы. Но какой? Коллегии кардиналов? Футбольного клуба «Милан»?
«Не думаю», — сказал Ласситер себе.
Это совершенно нелепо. Если Барези и мог вершить нечто подобное, то зачем ему это делать? И вряд ли дети являются частью какого‑то эксперимента. Женщины приезжали в клинику, беременели и отправлялись по домам. Все было тривиально, и, насколько Ласситер знал, Барези никогда не просил прислать фотографии мальчиков и тем более не следил за их развитием. Это была обыкновенная медицинская процедура, не более. Но очевидно, это не так.
Это не так, потому что все пациентки и дети были убиты.

Глава 35

Таких холодов в Вашингтоне просто не бывает. Сидя в арендованном «торесе», припаркованном рядом с управлением автомобильного транспорта города Портленд, Ласситер держал одеревеневшие руки перед решеткой отопителя и анализировал свои последние действия. Расплачиваться за машину по кредитной карте, конечно, не стоило, но «Херц» наличными не принимает, и выбора не было. Впрочем, это не имело значения. Пока он платит «зелеными» за бензин, никто не определит, где именно находится машина.
Несмотря на поток горячего воздуха из отопителя, пальцы никак не хотели отогреваться. Их кончики заледенели после того, как Джо долго счищал при помощи спортивного раздела газеты «Портленд пресс геральд» лед с ветрового стекла. «Я плохо экипирован для этого климата, — думал Ласситер. — Здесь особый мороз — могучий, такой бывает в Саскачева‑не или Миннесоте. Кожаная куртка для него — ничто, как и дорогие кожаные перчатки от Бергдофф — Гудман. Мне нужны рукавицы с электроподогревом и космический скафандр».
Часы на приборной доске показывали 8.56. До открытия оставалось четыре минуты. «Вообще‑то мне следовало отправиться в Санди‑Ривер, — подумал Джо, — и показать всем, кому можно, ее фотографию. Тем, кто сдает жилье, обучает кататься на лыжах или сидит с детьми. Впрочем, какой от этого толк? В Санди‑Ривер каждый уик‑энд приезжает несметное число людей. Снимку уже два года, и, кроме того, видно, что Каллиста прибыла не для того, чтобы кататься на лыжах. Она стоит рядом с рестораном „Макдональдс“, а горы находятся далеко на заднем плане».
Но это были те самые горы. Это был Санди‑Ривер. Джо раздобыл туристский буклет и сравнил горы на любительском снимке с изображенными на фотографиях в брошюре. Совершенно очевидно, что это одно и то же место. Следовательно, Каллиста находится в Мэне или находилась там два года назад.
Ласситер включил радио и принялся наблюдать за женщиной, появившейся из дверей управления с двумя флагами в руках. Подметая длинной шубой снег, она подошла к флагштоку и без особых церемоний водрузила на него звездно‑полосатый штандарт родной страны. За ним последовал флаг штата Мэн, почти все поле которого занимала большая сосна. Закончив эту процедуру, женщина заторопилась обратно в офис.
Голос по радио объявил, что на дворе минус восемнадцать градусов по Цельсию, а «обещают вообще ого‑го!».
Ровно в девять часов утра уже известная Ласситеру дама открыла двери управления автомобильного транспорта, и в тот же момент замерли моторы дюжины стоявших поблизости машин. Первые посетители, закутанные в толстенные, хорошо утепленные парки, начали выбираться из автомобилей и направляться к вожделенному зданию. Ласситер последовал их примеру и вскоре оказался перед окошком, над которым значилось:
ИНФОРМАЦИОННАЯ СЛУЖБА
Когда‑то Ласситер считал, что полиция — и только полиция — имеет право определять владельцев номерных знаков. Но это было крайне старомодное представление, родившееся еще в то время, когда личная жизнь считалась частным достоянием граждан. В век компьютеров время — уже не деньги. Информация — вот что стало подлинными деньгами. И Мэн, не будучи исключением, только рад предоставить сведения о своих гражданах любому, кто готов заплатить.
Открыв собственное дело, Ласситер узнал, что существуют компании, специализирующиеся на сборе данных по конкретным заказам. Если кто‑то вдруг изъявлял желание получить перечень бездетных домовладельцев с доходом, превышающим сто тысяч долларов в год, обитающих в определенном районе, то такой список доставлялся ему мгновенно. Если заказчик желал ограничить перечень белыми мужчинами и получить вдобавок информацию об их финансовом состоянии, то и эти сведения добывались ему без труда.
Управление автомобильного транспорта штата Мэн тоже имело возможность предоставлять подробные данные. Благодаря компьютерной сети услуги оказывал не только центральный офис в Огасте, но и любое городское отделение. Поэтому, когда Ласситер заполнил форму с просьбой сообщить имена и даты рождения всех зарегистрированных владельцев микроавтобусов «фольксваген» выпуска 1965 — 1975 годов, девица‑клерк задала ему только один вопрос:
— Вы желаете получить данные на отдельных карточках или будет достаточно общей распечатки?
— Распечатки достаточно, — ответил Ласситер, вручая ей стодолларовую бумажку и три десятки, покрывающие стоимость запроса.
— За ответом можете зайти завтра утром после десяти часов.
Теперь Ласситеру предстояло убить целый день, и половину его он извел, разъезжая без всякой цели в окрестностях Портленда. Ласситер любил штат Мэн. В этой холмистой, заснеженной и поросшей соснами земле чувствовались какой‑то особый простор, покой и чистота. Хотя и здесь оказалось чересчур много современной Америки с ее ресторанами «фаст фуд» и торговыми центрами, Джо все же проехал через дюжины городков и поселков, дома в которых, казалось, толпились вокруг катков и газетных киосков, стоянок яхт и книжных магазинов. Создавалось впечатление, что в некоторых до сих пор торгуют содовой водой. И даже когда по дороге изредка попадались заброшенные дома или нарочито эксцентричные строения, Ласситер по‑прежнему ощущал близость со здешним краем. Возможно, это была ложная ностальгия, но ему казалось, что подобные простые, спокойные места больше отвечают требованиям цивилизованного существа, нежели уродливая роскошь, рассеянная вдоль побережья.
Ласситер вернулся в свой номер около пяти часов вечера, когда на улице уже стемнело. Сев в кресло и положив ноги на край стола, он приступил к чтению немногих оставшихся статей о Каллисте.
С материалами, предоставленными агентством «Кац и Джамма», Джо начал знакомиться в обратном порядке и наконец добрался до 1986 года. Вместо обычного пережевывания подробностей личной жизни с галереей дальних родственников и бывших друзей, рассказывающих анекдоты минувших дней, статьи о Каллисте, опубликованные за десять лет, в основном состояли из нелепых догадок о том, кто она такая, откуда явилась и почему ничего не рассказывает о своем прошлом.
Каллиста ворвалась на голливудские подмостки в 1984 году вместе с выходом на экраны римейка «Потерянного горизонта», скромной картины, неожиданно ставшей хитом сезона. Многие полагали, что этим удивительным успехом фильм обязан захватывающему таланту молодой актрисы, сыгравшей главную женскую роль. Картина вполне могла стать очередной сопливой мелодрамой с бравурной музыкой и идеализированным ландшафтом, но озорной образ, созданный Каллистой, спас ленту от банальности и продемонстрировал гениальность помощника режиссера, ведавшего подбором труппы. Каллиста буквально освещала экран.
К 1990 году, незадолго до ее исчезновения, все признали право Каллисты хранить свое прошлое в тайне и перестали касаться этого вопроса. Но в 1986 году жгучая тайна юных лет восходящей звезды находилась в центре внимания всей бульварной прессы. Актрису постоянно цитировали, часто переступая грань между свободой слова и правом человека на личную жизнь. С теми, кто так поступал, Каллиста прекращала всякие контакты. Реакция на такое поведение была неоднозначной. Некоторые издания с уважением отнеслись к подобным желаниям и стали избегать задавать вопросы о ранних годах актрисы, другие, напротив, только тем и занимались, что поручали репортерам копаться в ее прошлом. «Это пойдет ей на пользу, — рассуждали они, — без рекламы любая карьера засохнет на корню».
«О'кей, — сказала тогда Каллиста, — у вас своя работа, а у меня своя, и если вы намерены копаться в прошлом, то это ваше дело». Однако добавила, что помогать никому не будет, а тех, кто попытается рыться в грязном белье, запомнит и никогда не простит. Вскоре после выхода на экраны «Дудочницы» таблоид под названием «Пути звезд» опубликовал интервью с личным секретарем Каллисты.
ТАЙНАЯ ДРАМА КАЛЛИСТЫ:
ОНА — СИРОТА!!!
Каллиста никогда не опровергала это утверждение, но и не подтверждала. Она просто выгнала секретаршу и дала распоряжение новой помощнице впредь никогда не отвечать на звонки из «Путей звезд».
Потребовалось определенное время, чтобы бульварная пресса убедилась в серьезности намерений Каллисты. Два или три года в газетах продолжали появляться разные спекуляции, суть которых сводилась к тому, что молодые годы актрисы были просто ужасны и она старается вычеркнуть их из памяти. По меньшей мере дюжина родителей объявили Кал‑листу своим единственным чадом, а слухи плодились, как кролики. Одни писали, что она старается забыть о прошлом, так как случайно утопила любимого братика, другие утверждали, будто в молодости актриса снималась в порнофильмах, а третьи высказывались в том духе, что Каллиста в свое время отбыла срок за шантаж, мошенничество, магазинные кражи и даже нелегальную торговлю оружием.
Но одна газетенка переплюнула всех, опубликовав фотографию актрисы на стандартном плакате
ИХ РАЗЫСКИВАЕТ ПОЛИЦИЯ!
Рядом с фотографией помещались номер телефонной «горячей линии» и несколько компьютерных изображений Кал‑листы, как она должна была выглядеть в шестнадцать, двенадцать, восемь, четыре года и при рождении. Под проекциями стояла подпись:
ВЫ ЗНАКОМЫ С ЭТОЙ
МАЛЕНЬКОЙ ДЕВОЧКОЙ?
А весь материал заканчивался призывом:
МАМА, ОТКЛИКНИСЬ! ГДЕ ТЫ?
Это было нелепо, безвкусно и оскорбительно, но в итоге принесло пользу. Каллиста стала центральной фигурой эссе, опубликованного в «Нью‑йоркер» и посвященного «метастазам славы» и их пагубному воздействию на личную жизнь известных людей. Другие серьезные журналы последовали этому примеру и приветствовали позицию Каллисты, цитируя, однако, многочисленные высказывания о неизбежности вторжения в спальни знаменитостей.
В этих статьях не нашлось ничего полезного для расследования Ласситера. Каллиста могла быть и сиротой, и пятым ребенком в счастливой семье. Ни на то, ни на другое не имелось никаких указаний. Источники сведений в публикациях были анонимными или же весьма сомнительными. В большинстве случаев справедливым казалось и то и другое. Ласситеру стало ясно одно: Каллиста Бейтс не будет ему особо признательна, когда он ее отыщет.

* * *

Вечером он отправился в заведение, именуемое «Грязный руль», где полакомился омаром, запив его бутылкой «Пильзенского». «Они такие сла‑адкие зимо‑ой», — с местным акцентом пропела официантка. Только через минуту до него дошло, что девица имеет в виду омаров.
В десять часов вечера Ласситер вернулся к себе в номер и принялся за чтение «Бостон глоб». Но опубликованные в газете сведения для него новостями не оказались — он все слышал по радио, разъезжая полдня в машине. В газете было сообщение о гибели самолета, статья о развитии событий в Боснии, пара заметок об учетной банковской ставке, отчет о первичных выборах и рассказ о фальшивомонетчиках на Ближнем Востоке.
Путешествуя, Джо, как правило, не читал о местных событиях, и сейчас ему не было дела до политических маневров в Бостоне или жульничества с благотворительным фондом в Фоксборо. Однако в газете оказалась интересная статья о писателе Нике Оглсби. Перелистав газету до страницы, где статья продолжалась, Ласситер с изумлением увидел, что с газетной полосы ему улыбается Сильвио делла Торре.
Сопровождающая снимок заметка была озаглавлена:
ОГРОМНАЯ ТОЛПА СЛУШАЕТ МЕССУ НА ЛАТЫНИ
БРОКТОН. Несмотря на чудовищно скользкие дороги и температуру минус двадцать градусов по Цельсию, тысяча прихожан явились в воскресенье в католический собор Пресвятой Богоматери послушать мессу на латинском языке, которую служил отец Сильвио делла Торре.
Стоя спиной к собравшимся, лидер традиционалистов обращался к алтарю таким дивным голосом, что вызвал у многих верующих слезы. В то время как некоторые воздавали хвалу «красоте и мощи церемонии», другие предпочитали говорить о своем почти мистическом единении со многими поколениями католиков, когда‑либо слушавших мессу на этом древнем языке.
Во время проповеди делла Торре, прекрасно владеющий английским, призвал к «католицизму с крепкими мускулами» и убеждал паству «сомкнуть ряды и сопротивляться научным мерзостям».
Лидер традиционалистов возглавляет в Италии быстро растущее сообщество мирян «Умбра Домини» и прибыл в Бостон для торжественного открытия нового общинного дома в Бруклине.
Устав «Умбра Домини» отвергает многие изменения, привнесенные в церковную жизнь II Ватиканским собором, и одновременно утверждает право католиков возносить молитвы традиционным способом. Эти доктринальные разногласия несколько лет назад получили одобрение Ватикана.
Пресс‑секретарь организации заявил, что пребывание делла Торре не ограничено строгим маршрутом, «программа святого отца является гибкой и открывает различные возможности».
Ласситер прочитал заметку с бешено колотящимся сердцем и принялся перечитывать. Затем, налив себе виски, проглотил все залпом, не сводя глаз с фотографии священника.
Утром он катил в управление автомобильного транспорта, полуприкрыв веки, чтобы защитить глаза от отражающегося от снега матового блеска. Небо было затянуто облаками, температура по сравнению со вчерашним днем немного повысилась, но и влажность тоже. В результате возник пренеприятнейший холод, заставляющий вспоминать Флориду.
Клерк «Информационной службы» вручил ему небольшой конверт, и Ласситер подошел к длинному, стоящему вдоль стены столу, за которым девица с нездоровым цветом лица заполняла какой‑то формуляр.
Распечатка занимала примерно десять страниц, и в ней значились все до единого микроавтобусы «фольксваген» выпуска 1965 — 1975 годов, зарегистрированные в штате Мэн. Данные, размещенные в алфавитном порядке, включали имя владельца, его адрес, дату рождения, номер регистрации, соответствующий номерному знаку, и год выпуска машины. Даты рождения имели особое значение, поскольку позволяли ограничить круг интересующих его лиц женщинами тридцати и более лет.
Каллиста родилась в 1962 году.
Джо был уверен, что ему предстоит долгая унылая работа. После того как будут устранены все мужчины и список сузится до женщин нужного возраста, он станет объезжать их одну за другой — и стучаться в их двери. Просматривая весь список от начала до конца и выделив семнадцать представляющих интерес имен, он вдруг увидел:
Сандерс, Мэри А.
Рожд. 8/3‑1962
Почт. отд. а/я 39
Кандис‑Харбор, Мэн 04010
«Фольксваген» (микроавт.): 1968
EAW — 572
Первыми ему бросились в глаза цифры — 1962 — и имя — Мэри. Джо пожирал взглядом распечатку. Восьмое марта. Кал‑листа родилась, кажется, восьмого? Да, совершенно точно.
«Боже мой, — подумал Ласситер. — Я ее нашел!»
Он ударил кулаком по столу. Девица с нездоровым цветом лица окинула его таким кислым взглядом, что он сразу пришел в себя. Сунув распечатку в карман, Ласситер выскочил на мороз и побежал к машине, с трудом удерживая равновесие на обледенелой земле.
Это может быть только она. Вряд ли в Мэне сыщутся две женщины по имени Мэри, родившиеся 8 марта 1962 года и имеющие микроавтобус фирмы «фольксваген».
Открыв перчаточник, Ласситер вытащил карту и посмотрел на индекс. Кандис‑Харбор: К‑2. Он провел пальцем по розовому Квебеку, пересек границу Мэна и побежал вниз по городам и озерам, чтобы замереть на крошечном пятнышке на побережье, чуть юго‑восточнее Брансуика.
Через час он уже ехал среди сосен, окружающих колледж Боудена (спасибо тебе, Дикки Биддл), и свернул направо, следуя указателю
ОСТРОВ ОРРИС
Даже при низкой облачности ландшафт радовал глаз — огромные обледенелые валуны и вечнозеленые сосны на фоне серого неба. Облака здесь имели необычный оттенок, выдающий близость моря. Следуя по карте, Джо миновал разнообразные закрытые на зиму туристские заведения: ресторан, кафе с рекламой блюд из омаров, сувенирную лавку. Дорога раздваивалась, и Джо, взяв влево, двинулся по более узкой. Впрочем, эта дорога скоро закончилась тупиком в крошечном поселении под названием Кандис‑Харбор. Заметив флаг, Ласситер направился прямо к нему и скоро оказался на небольшой автомобильной стоянке рядом с почтовым отделением, служившим жителям поселка универсальным магазином.
На стоянке Ласситер увидел синий микроавтобус и, даже не глядя на номер, понял, что машина принадлежит именно ей. Подъехав чуть ближе, он разглядел и номерной знак:
EAW — 572
«Что теперь? — думал Джо, стоя на скале рядом с маленьким строением, расположенным в сотне футов от моря. — Возможно, Каллиста... вернее, Мэри сейчас находится в лавке». Эту женщину преследовали, искали, и ему не хотелось без надобности пугать ее.
А если допустить, что она узнает его, вспомнив похороны Кэти, то это вряд ли пойдет на пользу. Неприятные ассоциации наверняка вызовут у нее тревогу. Ласситер спустился к кромке воды, размышляя, что предпринять. Он сосредоточился только на поисках и не задумывался, как поступить в случае успеха. И вот теперь он в полной растерянности стоял на берегу моря.
Кандис‑Харбор напоминал поселение с рекламной открытки, однако музеем его никто не назвал бы. Это был старинный рыбачий поселок, мужчины которого до сих пор выходили в море. Здесь имелись деревянные, обильно покрытые птичьим пометом пирсы, заваленные ловушками на омаров и другими рыбацкими принадлежностями, а в уютной гавани качались на якорях разнообразнейшие посудины, в их числе ржавый, ощетинившийся лебедками траулер, несколько старых оборудованных для ловли омаров катеров и пара блестящих новых судов с закрытыми кокпитами.
Был отлив, и широкая полоса грязи с выступающими валунами и желтыми полосками водорослей успела обледенеть. Облака потемнели, а когда налетали порывы пронизывающего ветра, Ласситер не мог унять дрожь. «Надо купить пальто, — внушал он себе, — или немедленно укрыться в помещении».
Почта, она же магазин, походила на старинную табакерку с полками, уставленными разноцветными консервными банками и бакалеей. В допотопном холодильнике со стеклянной стенкой хранились молоко, яйца и пиво. Седовласая женщина оторвала взгляд от газеты и сказала:
— Привет.
В ее голосе, как показалось Ласситеру, прозвучала угроза. Джо улыбнулся и, подойдя к печке, в которой трещали дрова, принялся греть руки, оглядываясь по сторонам. Лавка была наполнена морскими картами и приливными схемами, рыболовными блеснами и складными ножами, карманными фонарями и конфетами, электрическими приборами и стегаными одеялами, газетами и собачьим кормом. У противоположной стены разместилась миниатюрная почта с ящиком для писем, стойкой и батареей из пяти десятков небольших абонентских ящиков из бронзы.
Но ни Каллисты Бейтс, ни Мэри Сандерс в помещении не оказалось.
Седовласая дама наконец заговорила с характерным для жителей Мэна акцентом:
— Могу ли я вам помочь, дорогой?
А, черт побери! Чего стесняться?
— Надеюсь, сможете. Я ищу Мэри Сандерс.
— О, дорого‑ой. — Она посмотрела на него таким взглядом и пропела «дорого‑ой» таким тоном, что сердце Ласситера ухнуло прямо в желудок.
— Но разве там, на парковке, не ее машина? — спросил он.
— Да, ее. В лучшем виде. Но сама‑то она не здесь. Вы ее друг?
Ласситер утвердительно кивнул и поинтересовался:
— А как скоро она, по вашему мнению, вернется?
— Через месяц. Не раньше.
— А я думал, она здесь живет, — недоуменно покачал головой Ласситер.
— Ну конечно, она здесь живет поблизости.
— Следовательно, она путешествует... или...
Светло‑голубые глаза округлились, и женщина хихикнула. Этот неожиданный звук сразу сделал ее похожей на девчонку.
— Боже мой, — сказала она. — Такое впечатление, что я говорю загадками. Позвольте мне вам показать.
Женщина влезла в толстенный голубой свитер и поманила Джо за собой. Выйдя из магазина, она захлопнула дверь ударом бедра. Ветер усилился, и им пришлось шагать к пирсам, низко наклонив головы.
— Там, — произнесла женщина, ткнув пальцем в едва виднеющуюся на горизонте цепочку островов. — Они там, на самом последнем острове.
— Они там живут? — недоуменно заморгав, спросил Ласситер.
Дама издала утвердительное кудахтанье, а затем пояснила:
— В ясную погоду отсюда можно увидеть дым из ее печи. — Передернув плечами, она добавила: — Пойдем‑ка лучше обратно, дорого‑ой. Я приготовлю нам по чашечке чаю.
Когда они вернулись в лавку, Ласситер сказал:
— У нее обязательно должен быть радиопередатчик или что‑то в этом роде.
— Сотовый телефон.
— Но в таком случае...
— Не действует.
— Вы, наверное, шутите.
— Вот и нет, — ответила дама и отправилась за прилавок, чтобы включить электрический чайник. — Не шучу. Джонатан хотел предупредить ее, когда приближался последний шторм. Кроме помех, ничего‑о. Возможно, сели батарейки. Это уже случалось. Взгляните‑ка сюда.
Она обошла прилавок и встала рядом с прикрепленной к стене большой картой. Это были лоции, на которых суша обозначалась пустым светлым пятном, а море было испещрено цифрами и значками, рассказывающими о глубинах, течениях и характере дна. Дама положила палец на имеющее форму ятагана изображение гавани и, пропев: «Мы зде‑есь», — указала на один из трех островов, расположенных далеко в море:
— А ваша подруга зде‑есь.
«„Остров Сандерс“, — прочитал Ласситер. — Сандерс — вот ее настоящая фамилия».
— Это название, мой дорогой, появилось на карте, после того как капитан Сандерс купил остров. Это было давно. Он хотел, чтобы на карте имелось его имя, и получил желаемое. Но здесь в поселке все называют остров Лоскутный. Так он звался с незапамятных времен.
— Почему его так назвали?
Дама переместилась за прилавок и выключила чайник.
— Взгляните на его береговую линию. Это же сплошные зигзаги, вам их вовек не счесть. А рядом с Лоскутным — Герцогский. На нем такой ровный берег, что лодку негде укрыть.
Ласситер рассеянно взглянул на выставку конфет. Тянучки «Мэри Джейн», «Шарики Тутси», драже «Атомный взрыв».
— Сахар? Сливки? Как? Половина на половину?
— Да, пожалуйста, и то и другое.
— Ну прямо как я. Бледный и сладкий. — Через несколько мгновений на прилавке появились две полные чашки из тонкого фарфора. — Терпеть не могу кружки, — объявила дама.
Пятнадцать минут Ласситер потратил на то, чтобы получить более полное представление о хозяйке («Мод Хатчинсон, для вашего сведения, но не та Мод, что вы видите по телевизору»). О том, что ей нравится и не нравится и как давно она здесь живет («Целую вечность, дорого‑ой»). За это же время он успел получить массу сведений из местной истории.
Пока они беседовали, в лавку приходили несколько мужчин купить сигареты и две женщины забегали на почту проверить свои ящики. К тому времени, когда Ласситер сумел вернуть разговор к Мэри Сандерс, они приступали ко второй чашке.
— Неужели Мэри в одиночестве проводит на острове всю зиму?
— Со своим сыном, — ответила дама, помешивая чай. — Никто не жил на острове Сандерс последние двадцать два года. Конечно, я помню Мэри с тех давних времен, но сейчас я ее совсем не узнала.
— Вы хотите сказать, что знали ее ребенком?
— Еще бы. Я знала и ее родителей. Тогда они всей семьей часто плавали на остров. Даже брали с собой ее брата — ужасно болезненного мальчишку. Укутывали его в одеяла и относили на катер. А сам старина Джон‑младший? Вот это был моряк, скажу я вам. Они проводили на острове все уик‑энды и каникулы. Мэри в то время была еще малышкой, не старше пяти лет. Ну а теперь она отправилась туда со своим сыном.
— Ее родители живут поблизости?
— Нет‑нет, — покачала головой Мод. — Они умерли много лет назад. Разве Мэри вам ничего не рассказывала?
— Нет.
— Что же, ничего удивительного. Она не любит открывать душу, благослови ее Господь. — Мод коротко вздохнула и продолжила: — Джон‑младший отправился в Портленд выпить, а Аманда поехала вслед, чтобы доставить его домой. Джон‑младший заявил, что в состоянии самостоятельно вести машину, и успешно управлял несколько минут. До тех пор, пока они не оказались на железнодорожном переезде. Адвокаты утверждали, что светофор был не исправен, но доказать это не смогли. Кроме того, всем было известно, что у Джона‑младшего — терпения ни на грош. Я очень хорошо представляю, как он пытался проскочить перед поездом. — Она покачала головой. — Сестра Аманды забрала девочку к себе. Они жили в Коннектикуте. После этого мы не видели ее до...
— Следовательно, она появилась здесь совсем недавно?
— Именно! Красивая, как картинка, ужасно решительная, и сразу между материком и островом стали сновать рабочие, доставляя туда строительные материалы, крышу, утеплитель, дровяные печи, ангар для катера и еще бог знает что. — Мод отпила чай: — В городе все толковали, как это глупо, потому что ей никогда не вернуть вложенных денег, если она захочет продать свои владения.
— Почему?
— Там нет электричества и скорее всего никогда не будет. — Дама сделала последний глоток и изрекла: — Подумать только, как меняется время.
— Что вы хотите сказать?
— Когда‑то люди приезжали на побережье и на острова для того, чтобы вернуться к природе и оказаться подальше от унылой жизни. Они хотели побыть в лесах, где нет телефонов и тостеров, а есть лишь свечи к печи, вода из родников и бочки для сбора дождевой воды.
Ласситер сказал что‑то о бойскаутах и о движении, известном под названием «Назад к природе».
— Когда капитан купил Лоск... — Мод улыбнулась и продолжила: — ...остров Сандерс, ему все завидовали. Считалось, чем отдаленнее остров, тем лучше. Но теперь ни одна душа не жаждет простоты. Все только переносят привычный образ жизни в другое место. Старые хижины на островах разваливаются, потому что никто не хочет там оставаться.
— Люди боятся лишиться благ цивилизации.
— Верно, — хихикнула дама. — И не дай Бог, если они пропустят программу «60 минут» или очередную игру «Ред сокс».
— Значит, Мэри осталась на острове без электричества.
— Мэри уже провела там лето с мая по ноябрь. В этом году она впервые осталась на зиму. — Мод помолчала немного. — Кое‑кто, конечно, ее не одобряет. Совсем не одобряет, хотя мы здесь славимся тем, что не суем нос в чужие дела.
— Но почему ее не одобряют? Потому что остров слишком далеко?
— Отдаленность совсем не трогает людей. Но некоторые — и это в основном мужчины — ужасно ворчат. Им не нравится, что Мэри колет дрова, ставит сети и вообще занимается всеми делами... Мужчины терпеть не могут, когда женщина обходится без них. Что же касается местных женщин, то они беспокоятся из‑за мальчика.
— А что думаете вы?
— Я поначалу думала так же, — пожала плечами дама, — и тоже волновалась за Джесси. Но это такой милый счастливый мальчишка, Мэри все для него делает. Постепенно я стала думать: а что, собственно, он теряет? Мультяшки, видеоигры и супермаркеты.
— Да, но если возникнут чрезвычайные обстоятельства...
— Согласна, — вздохнула Мод, — мы все как один втолковывали ей это, а Мэри отвечала: «У нас есть ракетница. Если возникнет серьезная проблема, вы об этом узнаете». Но я чувствовала бы себя спокойнее, если бы она купила хороший катер.
— У нее нет катера?!
— Есть, конечно, есть. Но это совсем не то, что требуется. Особенно зимой и на такой воде. — После паузы Мод спросила: — А как вы познакомились с Мэри?
Произнесено это было довольно равнодушно, но Ласситер подозревал, что не совсем искренне. Не исключено, что дама считала его папочкой Джесси...
— Я встретил Мэри на похоронах моей сестры, — ответил он. — И сейчас, приехав в Портленд по делам, решил ее навестить. Мэри никогда не упоминала об острове. Интересно, — произнес он таким тоном, словно эта мысль только что пришла ему в голову, — а есть ли здесь кто‑нибудь, у кого можно было бы арендовать катер?
— Нет, дорого‑ой. Я не знаю здесь никого, кто мог бы одолжить вам моторную лодку в это время года.
— Но почему? Из‑за льдов?
— Нет. Льда здесь не очень много. Море у нас замерзает раз в несколько лет. Слишком много воды. И в холодные зимы на море не столько лед, сколько шуга.
— Тогда почему не отправиться на моторке?
— Моторные лодки небезопасны. Вам потребуется что‑то более крупное, с каютой и отоплением. Иначе, представьте, крошечная поломка мотора — полетела какая‑то шпилька, — и вы превращаетесь в сосульку. В открытой лодке холод просто ужасный. Ну а если вы случайно вывалитесь за борт... Вряд ли вы продержитесь больше одной‑двух минут.
— Неужели зимой никто не выходит в море?
— Лишь ловцы омаров да ныряльщики за морскими ежами, но они покидают берег только ради денег.
— А кто такие эти ныряльщики за морскими ежами?
— Морские ежи обожают ледяную воду, а япошки обожают морских ежей. Так мне, во всяком случае, говорили. Лично я к ним даже не притронулась бы.
— Как вы считаете, могли бы ловцы омаров или ныряльщики прихватить меня с собой?
— Ловцы омаров? — Мод с сомнением покачала головой. — Вряд ли. Зимой в море выходят только крупные суда. Что же до ныряльщиков — эти возьмут, но потребуют с вас несколько монет.
— Что же, — сказал Ласситер, — попытка — не пытка. Не могли бы вы сказать, где их можно найти?
— Попробуйте зайти к Эрни — это лавка товаров для моря, рыбачий кооператив. Там постоянно кто‑то толчется.
Ласситер поблагодарил хозяйку, сказал, что получил огромное удовольствие от беседы и чрезвычайно рад новому знакомству.
Мод, немного смутившись, начала убирать чашки.
— Вообще‑то я думаю, что сегодня вам в море не выйти, — сказала она. — На нас надвигается очень плохая погода.

* * *

Эрни, владелец магазина и по совместительству начальник порта, качая массивной головой, повторил слова Мод. Они стояли в окружении разнообразных рыбацких принадлежностей: огромных розовых якорных буев, гор спасательных жилетов, стопок лоций, ракет и ракетниц и тысячи других неизвестных Ласситеру предметов, разложенных по коробкам, банкам и ящикам. В глубине помещения трещало радио, и иногда сквозь помехи пробивались неразборчивые голоса.
— На метеоволне сообщили, что надвигается очередной северовосточник. До нас, говорят, доберется лишь утром. Вы им верите? Лично я — нет. Не нравится мне небо. Я никому не советовал бы сегодня выходить в море. Нет, сэр, не рекомендовал бы.
— А я‑то думал, что смогу с кем‑нибудь переговорить...
— Попробуйте, если хотите, — перебил его Эрни, кивая в сторону двери в дальней стене. — Там найдется пара парней. Спросить не возбраняется.

* * *

— Вы, парни, не советуете мне выходить в море только потому, что вам нужен четвертый — перекинуться в картишки, — объявил Роджер трем сидевшим за столом мужчинам. — Но я все равно выйду. Ежи в Токио идут по сотне за фунт, и если я их не изловлю, глушитель на моем грузовике станет рычать еще сильнее.
Роджер был высоким добродушным парнем с длинными черными волосами, рыжей с проседью бородой, кустистыми бровями и полным набором белоснежных зубов. Он был одет в ярко‑желтый комбинезон, на ногах — чудовищных размеров башмаки. Ласситер договорился, что за триста долларов Роджер доставит его на Лоскутный, а через день заберет обратно.
— Приближается шторм, — произнес один из сидевших за столом мужчин. — Посмотри на барометр.
Это было сказано таким тоном, каким мать говорит непослушному сыну: «Если с тобой что‑нибудь случится — домой можешь не возвращаться».
— Для маломерных судов предупреждение не поступало, — возразил Роджер. — И кроме того, если завтра начнется шторм, дно так взбаламутит, что за весь уик‑энд мне уже ни хрена не поймать.
— Пассажиру без гидрокостюма не обойтись.
— Как насчет твоего? Ты же никуда не собираешься, — усмехнулся Роджер и, повернувшись к Ласситеру, спросил: — Хотите гидрокостюм? В нем будет теплее.
— Не знаю, — ответил Ласситер. — Как скажете.
— Вообще‑то он вам не нужен. Ведь плавать вы не собираетесь? На острове много удобных мест для высадки. — Роджер посмотрел на стену, где тикал маятник часов, указывающих время приливов и отливов. — И воды будет много. Однако если вас проймет ветер, — он почесал в затылке и закончил: — вы превратитесь в ледышку, а когда растаете, вместе с вами растает и моя лицензия.
— В ледышку? — переспросил Ласситер.
— Ага, — кивнул Роджер. — Думаю, вам подойдет мой старый костюм. Вы — парень крупный.
— Твой старый костюм? — рассмеялся один из мужчин. — Да на нем огромная дыра.
— Всего лишь маленькая дырочка, но этот человек не собирается нырять. Разве не так? Костюм согреет его на катере. А если он поскользнется, когда я стану его высаживать, то не обледенеет.
— Роджер прав, — произнес мужчина в бейсбольной кепке. — Чтобы убить муху, водородная бомба не нужна, так же как не нужен и классный гидрокостюм для прогулки на катере.
Они обсудили последние детали, после того как Роджер притащил из кладовки гидрокостюм и утепленное белье.
— Не шибко здорово пахнут, — сказал он, потянув носом воздух и бросая Ласситеру пару длинных кальсон. — Прошу прощения.
Джо пожал плечами и переоделся, потом скатал одежду в плотный сверток, а кожаную куртку накинул поверх гидрокостюма. Бумажник он сунул во внутренний карман куртки. И нащупал какой‑то конверт.
Письмо Барези.
— Что‑нибудь не так? — спросил Роджер, заметив недовольную мину Ласситера.
— Нет, — ответил он. — Постоянно забываю об одной вещи.
Засунув письмо в карман и затолкав туда же бумажник, он застегнул клапан, после этого сложил всю одежду в полиэтиленовую сумку, плотно обвязав шпагатом. Договор с Роджером предусматривал, что на остров рыбак доставит его сегодня во второй половине дня, а заберет послезавтра с утренним приливом.
— Если погода позволит, конечно. Никто не может сказать, что она сотворит на следующий день.
Ласситер понимал, что его план весьма рискованный. Вторгнуться во владения женщины, которую однажды уже преследовал маньяк. Женщины, напуганной до смерти. Но Мэри Сандерс, возможно, запомнила его на похоронах Кэти, и кроме того, он был уверен, что сумеет все объяснить. А то, что покинуть остров до возвращения Роджера будет невозможно, пожалуй, следует рассматривать как огромный плюс. Мэри Сандерс наверняка не захлопнет перед ним дверь, ей придется пустить его в дом.
Но самое главное, он не может месяц или шесть недель ждать ее возвращения на берег. Если ему удалось отыскать Мэри, то ее найдут и убийцы, а с помощью Драбовски это не займет много времени. Ласситер прошел вслед за Роджером к ангару, от которого вниз под углом шел слип, заканчивающийся деревянным плотом. Это была зимняя стоянка, как объяснил Роджер. В плохую погоду катер можно втянуть в ангар, и слип с плотом тоже. Они спустились по доскам, которые колыхались в ритме накатывающихся и отступающих волн.
— Ждите здесь, — сказал Роджер, — я быстро.
Он поднял небольшую надувную лодку, бросил на воду и погреб к сверкающему белому катеру с начертанной на корме надписью: «Иду на вы». Рыбак втянул надувную лодку в катер и поднял якорь. Через минуту с глухим урчанием заработал мотор, и катер медленно описал дугу. С привычной ловкостью Роджер подвел суденышко к плоту, поставив его так, чтобы Ласситер без труда поднялся на борт.
Кокпит был забит баллонами аквалангов, масками для подводного плавания, буями и другими предметами, о назначении которых Ласситеру оставалось только догадываться. Катер неожиданно рванул вперед, слегка накренившись. Ласситер вошел в каюту, где уже разместился Роджер, и увидел, что там работает небольшой обогреватель.
Пока они выбирались из крошечной гавани, Роджер читал своему пассажиру лекцию о ловле морских ежей.
— Опасная работа, — сказал он, — но в удачный день я могу притащить до тысячи фунтов. Ежей — не икры. За фунт мне дают примерно доллар с четвертью. Икра идет дороже.
— Но почему зимой? Ведь сейчас очень холодно, — поинтересовался Ласситер, стараясь перекричать шум двигателя. Катер уже вышел на открытую воду.
— Сейчас — сезон. С сентября по апрель. Если ловить их летом, то икра составляет лишь три процента от веса тела, а если зимой, то от десяти до пятнадцати, поэтому зимняя ловля гораздо прибыльнее.
— Значит, вы в основном охотитесь за икрой?
— Ага. За нее в основном и платят. Япошки зовут ее uni.
Ласситер наслаждался плаванием. Катер был превосходный, казалось, он просто срезает вершины волн. Кандис‑Харбор за кормой уменьшился уже до размеров детской игрушки.
— Значит... она вам по вкусу?! — орал Ласситер.
— Что мне по вкусу? — кричал в ответ Роджер.
— Да эта икра!
— Ею питаться?!
— Да!
— Да ни за что, — скривив физиономию, прокричал рыбак. — Эти самые япошки... Держитесь!
Он выставил перед Ласситером руку, одновременно резко развернув катер влево. Послышался глухой удар, и палуба под ногами дрогнула.
— Чтоб тебя... — буркнул Роджер, выключил двигатель, и катер начал покачиваться на волнах.
— В чем дело? — спросил Ласситер.
— Мы напоролись на бревно.
— Откуда вы знаете?
— Когда они плавают наверху, их можно заметить. Если тонут — вообще хорошо. Но иногда, пропитавшись водой до определенной кондиции... они просто болтаются прямо под водой.
Он завел мотор и прислушался. Звук был не очень ровным.
— Похоже, мы получили зазубрину, — склонив голову, сказал Роджер. — Надеюсь, еще удастся заполировать. — Шлепнув ладонью по кожуху двигателя чуть выше зажигания и рычагов переключения скорости, он вздохнул: — Ну и дерьмо! Третий винт за последний год!
Стиснув зубы, он развернул катер, встал на нужный курс и прибавил ход. Через мгновение суденышко вновь прыгало по волнам.
— Так о чем я говорил, — закричал Роджер, — перед тем как меня так грубо прервали? — Он громко засмеялся своей шутке.
— О японцах, — подсказал Ласситер, стараясь перекрыть шум машины.
— Точно! Я хочу сказать, что они обожают то, что нравиться просто не может. Посмотрите на деревья, которые они выращивают. Деревья хотят вырасти большими, а япошки выводят их в горшках! А их сады! Груда камней! Икра морских ежей — по определению, вызывающая отвращение — всего лишь яркий пример. А ядовитая рыба, которую они лопают! Стоит приготовить ее не так, и ты покойник!
Роджер огляделся по сторонам и нахмурился.
— Похоже, шторм начнется раньше, чем мы думали. Посмотрите‑ка вот на это.
Ласситер заметил, что волны стали выше. Ветер усилился, и повсюду виднелись белые барашки.
— Если погода ухудшится, я спущу вас на берег и вернусь, — сказал Роджер. — Ну и зима выдалась!
— Если высадить меня трудно...
— Никаких трудностей, — отмахнулся рыбак. — Там с подветренной стороны есть удобное место. Трудно будет нырять. Я никогда не спускаюсь под воду при такой волне. Во всяком случае, в одиночку.
Он приоткрыл ветровое стекло и высунул голову. В то же мгновение кокпит наполнился ледяным воздухом.
— Дует что надо, — сказал Роджер, втягивая голову в каюту и закрывая окно. — Как только вас высажу, сразу пойду назад. Кстати, и винт проверю.
Роджер огорчился, замолчал, достал кассету и вставил в магнитофон. Это был сборник старых мелодий, и, слушая их, рыбак поднимал и опускал плечи, пританцовывая на месте. При росте шесть футов четыре дюйма он оказался весьма пластичным танцором. Слушая, как он подпевает, Ласситер убедился, что у Роджера неплохой голос.
— Вам следовало бы петь в рок‑группе! — прокричал Ласситер.
Лодка неслась, перескакивая с волны на волну, со скоростью тридцать пять — сорок узлов. Роджер улыбнулся и, махнув рукой налево, сказал:
— Сосновый остров.
Затем он присел, хлопнул в ладоши и, вращая корпусом, безо всякого смущения запел: «Стань, стань моим цыпленочком из Дикси».
Ласситер неотрывно смотрел на воду через забрызганное ветровое стекло и думал о том, что скажет Мэри при первой встрече. Скорее всего что‑то вроде: «Не стреляйте!» и «Мы встречались на похоронах моей сестры».
— Герцогский остров! — заорал Роджер, указывая в море.
Ласситер молча кивнул. «Соображу на месте», — подумал он.
Началась новая песня — «Султаны свинга». Роджер похлопал Ласситера по руке в такт первого захода гитары, а затем прокричал, указывая вперед и налево:
— Сейчас слева по борту откроется Лоскутный! Видите?
Ласситер, проследив за рукой рыбака, указывающей в направлении темной массы скал, кивнул и улыбнулся. А Роджер вернулся к музыке и, подпевая Марку Кнопфлеру, прикрыл глаза, чтобы полностью отдаться любимому искусству. Это наверняка вызвало бы беспокойство Ласситера, если бы его мысли работали в нужном направлении, но он думал совсем о другом.
Слушая прекрасный, сочный бас и четкие музыкальные синкопы, Джо наслаждался моментом, глядя на себя как бы со стороны. Вот он, Джозеф Ласситер, презирая обжигающий холод, мчится по крутым волнам спасать попавшую в беду Даму. Его окружают музыка и вода. Корабль — маленькое фибергласовое чудо. Ласситер почти физически ощущал, как перед суденышком рождаются и разбегаются в обе стороны завитки белой пены. А Роджер — его прекрасный, верный, жизнерадостный спутник, отважный охотник за морскими ежами, имеющий весьма определенное мнение о японской культуре и обладающий прекрасным голосом, — твердо держит штурвал, ведя корабль к...
Стене скал.
Остров уже казался огромным, и Ласситер, обернувшись, бросил на своего спутника вопросительный взгляд, полагая, что это какая‑то новая шутка. Но слова застыли у него на губах, когда он увидел лицо судоводителя. Роджер без всякого видимого результата бешено крутил штурвал.
— Проклятие! — срывающимся голосом закричал Роджер.
Он резко рванул рычаг в безуспешной попытке сбросить скорость, прежде чем катер врежется в скалы.
Последнее, что слышал Ласситер перед ударом, были слова Кнопфлера, распевающего: «В восьмой уж раз оркестр лабает Дикси...» А последнее, что успел подумать: «Как странно, что в двух песнях подряд встречается слово „Дикси“».
В следующее мгновение нос «Иду на вы» врезался в скалы. Заросшие водорослями и покрытые ракушками камни стали раздирать днище, и фиберглас исторг жалобный вопль. Ласситера бросило на опорную консоль, а кокпит развалился, засыпая его осколками стекла и обломками дерева. Со всех сторон хлынула ледяная вода.
Свет дня померк, стало темно. Вода поднималась все выше. Откуда‑то из темноты появилась рука и резко дернула его вверх. Палуба под ногами заколебалась — это волна подняла катер со скал. На мгновение закон всемирного тяготения перестал действовать. Катер и весь окружающий мир словно повисли в воздухе, оказавшись в апогее разрушения и гибели, затем катер так же неожиданно с силой опустился на камни.
На этот раз голова Джо повстречалась с чем‑то очень твердым. Из глаз посыпались искры, превратившиеся через мгновение в радужное зарево. Пальцы, державшие его за рукав, соскользнули, и он погрузился в воду, которая крутила и била его, причиняя боль.
Что‑то произошло с головой — все звуки отдалились, исказились и стали ни на что не похожими.
На мгновение под ногами возникла твердь, но тут же исчезла. Инстинктивно Ласситер начал описывать ногами круговые движения, как при езде на велосипеде. Вода была ледяной. Леденящей. Она проникала в дыру на костюме, словно холодный кинжал. Ласситер чувствовал, как из тела выходит тепло, и понимал, что в его распоряжении всего минута, а потом он умрет, разбившись о камни, утонув и превратившись в ледышку. Эта мысль заставила его широко открыть рот. Сквозь застилающую глаза соленую воду он увидел огромный огненный оранжевый шар, из которого громко доносилось: «Мы все султаны...»
Затем перед ним возникла стена сверкающих утесов, а холод, сжав грудь, уже выдавливал из легких остатки воздуха. Вдруг ноги нащупали твердую почву. С замирающим сердцем Джо сделал шаг, а затем второй. Вода освободила его грудь, опустилась до талии, до колен, до щиколоток. Джо услышал хруст под ногами. Это галька вместе с белой флюоресцирующей пеной катилась в море, переворачивая камни у кромки воды. На мгновение он замер, а затем, оглянувшись, с ужасом увидел, как гигантская волна, подобно черному дому, поднялась над ним, закрывая небо.

Глава 36

— Мама! Мамочка! Мне кажется, он проснулся!
— Надеюсь, на сей раз ты не ошибся? — Женский голос звучал немного рассеянно, но в нем ощущалось ласковое тепло.
— Ага. И ты хочешь знать почему?
— Нет.
— Потому что... Эй! Ты сказала «нет»? — послышался смешок. — А мне, мам, кажется, что ты хочешь.
— Ну хорошо. Ты прав. Так почему же?
— Потому что его глаза хоть и закрыты, но двигаются. Очень быстро, будто прыгают.
Ласситер почувствовал слабое движение воздуха у своей щеки, сладкий аромат детского дыхания. Брэндон? Снова послышался женский голос.
— Если человек двигается, это вовсе не значит, что он проснулся. Это просто рефлекс. Возможно, во сне он услышал, как я уронила сковороду, и пошевелился.
— А что такое «рефекс»?
— Рефлекс.
— Что это такое?
— Это когда твое тело реагирует само по себе. Ну например... если я быстро ткну пальцем в направлении твоего глаза. Ты еще не успеешь ни о чем подумать, а глаз закроется.
— А если я не поверю, что ты меня по‑настоящему ткнешь, то глаз не закроется.
— Нет. Это и называется рефлексом, потому что ты ничего не можешь с ним поделать. Когда что‑то движется к твоему глазу, он закрывается, чтобы избежать повреждения.
— Попробуй ткни, только понарошку.
— Дай мне сначала помыть посуду.
— О'кей. — Ребенок принялся мурлыкать какую‑то мелодию.
Ласситер начал что‑то припоминать: музыка, волна... Его веки затрепетали, глаза открылись, и он увидел, как отпрянуло маленькое детское личико, находившееся за мгновение до этого в футе от него.
— А‑а‑а! Он открыл глаза! — Ребенок радостно и в то же время испуганно захихикал: — Мама! Он проснулся!
— О, Джесси, — произнес женский голос, но теперь уже ближе. — Ты так на него уставился, что...
— Не‑е‑а! Он посмотрел на меня. Правда!
От яркого света ломило глаза, и Ласситер смежил веки, не погрузившись на этот раз в холодное, мертвое забытье. Над самой его головой раздался женский голос:
— Джесси! Он все еще спит!
— Я подумал... наверное, это был просто рефлекс.
— Ой‑ой‑ой, — сказала женщина ласково. — И в кого ты у меня такой умный?
Затем она, наверное, пощекотала его или покрутила вокруг себя, так как Джесси радостно захихикал.
— Еще!
Ласситер лежал и думал: «В восьмой уж раз... В восьмой уж раз... Интересно, что уже в восьмой раз? Превратиться в ледышку... превратился в ледышку... А может быть, я уже умер?» Он широко открыл глаза.
Женщина удерживала мальчика под мышки, раскачиваясь и вращаясь. Она обернулась вокруг своей оси, затем движение замедлилось, и, вынеся сына вперед, поставила его на ноги. Ребенок хихикал, покачиваясь, видимо, ожидая, когда комната перестанет кружиться. Глаза мальчишки встретили взгляд Ласситера, и на его мордашке появилось торжествующее выражение.
— Посмотри, — сказал он.
Мама повернулась в ту сторону, куда указывал сын.
— Я же говорил.
Беспечное выражение сменилось озабоченным.
— Ты был прав, Джесси, — сказала она, — он действительно проснулся.
— Мы вас спасли, — объявил Джесси, не сводя огромных карих глаз с Ласситера. — Вы даже перестали дышать, пока мамочка не стала дуть вам в рот. Я считал — это было чрез‑вы‑чай‑но важно. А потом вы выплюнули воду. Ваш ныряльный костюм пришлось разрезать, и мы не смогли его починить, — извиняющимся тоном закончил он. — А как вы...
Он услышал предупреждающее:
— Ш‑ш‑ш...
Маленькие пальчики дотронулись, а затем прошлись по его лбу.
— С вами все будет хорошо, — сказал малыш.
Ласситер слышал свое дыхание — неровное и шумное.
— Вы были без сознания, — сказала женщина. — Два дня.
Ласситер застонал.
— Чтобы дотащить вас сюда с берега, понадобилось много времени...
— Вы замерзли, — сказал Джесси. — Стали синим. А мы вас спасли.
Ласситер явственно слышал еще звук, но какой — определить не мог. Потом до него дошло. По крыше стучат капли дождя, за окном гудит ветер. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова.
— Джесси, принеси стакан воды, — сказала женщина.
— Хорошо, — послышался веселый голосок, и малыш удалился, подпрыгивая.
Когда Джесси вернулся, женщина приподняла голову Ласситера, а мальчик поднес к его губам стакан. Джо ухитрился сделать несколько глотков, после чего в изнеможении упал на спину.
— Там был еще один человек, — прохрипел он. — Я забыл, как его зовут.
— Мы нашли только вас, — произнесла женщина, медленно качая головой.
Роджер. Его звали Роджер. «Мы все султаны...»
Неожиданно все события отчетливо всплыли в памяти, и от этой картины его тело судорожно дернулось. Кэти. Брэндон. Бепи. Священник. Так много мертвецов.
— Каллиста, — прошептал он.
Женщина вздохнула, и ее взгляд стал ледяным. Схватив Джесси, она оттащила его подальше от кровати. Долгое время Ласситер слышал лишь рев бури за окном. Когда же женщина снова заговорила, в ее голосе совершенно не было тепла. Ни на йоту.
— Кто вы такой?

* * *

Джо пришел в себя вторично, когда было уже темно. Помещение освещали две висящие на стене неяркие керосиновые лампы. Оглядевшись, Ласситер увидел, что находится в большой комнате со стенами, обшитыми сосновыми досками, опорным столбом посредине и открытыми взору стропилами под крышей. Почти всю дальнюю стену, чуть ли не в двадцати футах от кровати, занимал гигантский, сложенный из известняка камин, внутри которого стояла печурка, и за ее стеклянными дверьми плясало пламя. Женщины и мальчика не было, но откуда‑то сзади доносились их тихие неразборчивые голоса.
«Мне надо встать», — подумал Ласситер и, приподнявшись на локтях, свесил ноги с кровати. Оттолкнувшись изо всех сил, он принял сидячее положение. Тело охватила слабость, за которой последовала тошнота. Когда, глубоко вздохнув, он поднялся на ноги, комната запульсировала горячими и холодными вспышками. Некоторое время Джо стоял, покачиваясь как пьяный, вышедший хлебнуть свежего воздуха. Но свежего воздуха в помещении, видимо, не оказалось; его глаза закатились, комната закружилась, и он как подкошенный рухнул на пол.
— Вы сошли с ума? — спросила Мэри, возвращая его ноги на постель. — Вы же два дня были без сознания.
— Скажите, мое лицо сильно изуродовано? — спросил Ласситер.
— Нет. — Она выпрямилась, отвела свои каштановые волосы назад и изумленно пробормотала: — Что за странный вопрос?
— Вы не поняли, я имел в виду совсем другое, — произнес он. — Я хотел... — Она оказалась еще красивее, чем он ее помнил. Это было заметно даже в мерцающем свете ламп. Ее неуверенность исчезла. Она выглядела старше, сильнее и женственнее. — Я хотел спросить... Вы меня не узнаете?
— Нет, — ответила Мэри устало и без особого любопытства. — Так кто же вы?
— Вы приезжали на похороны, — выговорил Ласситер, — в Виргинию. На похороны моей сестры и ее сына.
Она недоуменно смотрела на него.
— Кэти Ласситер, — пояснил Джо. — И Брэндон.
Брови Мэри дрогнули, и в глазах промелькнуло что‑то похожее на воспоминание.
— Это случилось в ноябре. На вас тогда была шляпка с вуалью. А сами вы были блондинкой.
Теперь Ласситер видел, что она узнала его, хотя из последних сил старается скрыть это. Джо понимал, что она сейчас думает. «Он появился здесь не случайно. И это плохо».
— Вы познакомились с ней в Италии — в клинике.
— Что?! — Мэри отступила от края кровати, нервно отбросив упавшую на лицо прядь волос.
— Дело вовсе не в Каллисте Бейтс. Я нашел ваше имя в кондуите...
— Каком еще кондуите?
— В книге регистрации пансионата «Акила». Я стал искать Мэри Уильямс. И узнал, что она... это вы.
Мэри вернулась к кровати и села на край так, чтобы Джо не смог до нее дотянуться.
— Не понимаю, зачем вы отправились в клинику?
Ласситеру потребовался час, чтобы изложить все события. За это время его голос дважды срывался, и ей приходилось ходить за водой. Лампы начали чадить — в них кончился керосин, и Мэри заменила их на другие. Время от времени она поднималась, чтобы подбросить в печь дрова, а когда Ласситер закончил повествование, сказала:
— Я не поняла.
— Что именно?
— По правде говоря, ничего. С какой стати кто‑то должен так поступать?
— Не знаю, — покачал головой Ласситер. — Но было восемнадцать женщин и восемнадцать детей — из них в живых остались только вы и Джесси.
Мэри пригладила волосы. Она казалась Ласситеру такой беззащитной, что ему захотелось взять ее на руки и успокоить. Но это, увы, было исключено по нескольким причинам. Помолчав немного, женщина произнесла:
— Откуда мне знать, что вы не врете?
— Вы уже меня вспомнили. Разве не так?
Мэри тряхнула головой, и ее волосы вновь упали на лицо. Затем она поднялась, и Ласситер услышал, как заскрипела дверца печи, после чего раздался глухой удар упавшего в топку полена и новый скрип — на сей раз дверца закрылась.
Ласситер следил, как огромная тень заскользила по потолку. Наконец Мэри рухнула в кресло‑качалку и принялась выстукивать ногой дробь на полу. Делала она это нервно.
— Вы можете все проверить, — продолжал Ласситер. — Позвоните в пансионат, поговорите с Найджелом и Хью. Свяжитесь с Джимми Риорданом в Виргинии. Он работает в полиции Фэрфакса. Позвоните...
— У меня нет телефона, — сказала она. — И кроме того, мы с Джесси в полной безопасности. Нас здесь никто не отыщет.
— Я же отыскал!
Мэри бросила на него тревожный взгляд и поспешила сменить тему.
— Шторм утихает, — сказала она. — Утром береговая охрана выйдет на поиски. Они доставят вас на материк, и вы можете забыть об этом деле. Я хочу сказать, что все происшедшее с вашей сестрой и остальными ужасно... Я вам очень сочувствую и ценю вашу заботу, но... с нами — со мною и Джесси — все будет в полном порядке.
Ласситер вздохнул. Больше он ничего не мог сделать.
— Ну хорошо, — произнес он, — если вы не хотите позволить мне помочь вам, может быть, вы поможете мне?
— Чем? — удивилась она.
— Я затеял все это, не понимая, зачем кому‑то потребовалось убивать Кэти. Я и сейчас этого не понимаю. Но... если бы я мог задать вам пару вопросов...
— О чем?
— Не знаю... Ну, например, о том, почему вы отправились в клинику Барези. Почему именно туда, а не в другое место?
Каллиста‑Мэри пожала плечами.
— Да по той же причине, что и Кэти. У клиники была отличная репутация. Барези все уважали и считали отличным специалистом. Это одна из первых клиник, где начали осуществлять процедуру, которая меня интересовала. Единственный недостаток заведения заключался в том, что оно находилось за границей, но имелось и некоторое преимущество. У меня появилась возможность вернуться в Италию.
— Вернуться?
— Я жила там в детстве. Неподалеку от Генуи.
— Значит, вы жили в Италии?
— Всего лишь три года, — покачав головой, ответила Мэри. — Тетушка заболела, и если бы не это печальное обстоятельство, мне пришлось бы окончить школу в Аренцано.
— Но...
— Дядюшка занимался строительством, и думаю, делал это отлично, потому что нам приходилось жить в различных местах: Пакистане, Саудовской Аравии, здесь в разных штатах. Третий класс я окончила в Талсе, Оклахома, с пятого класса по седьмой училась в Уилмингтоне, Делавэр. Когда мы жили в Такоме, я в школу не ходила... После этого в восьмом и девятом я училась в Техасе, в Хьюстоне. Затем Италия. Там я жила дольше, чем в других местах.
— Женщина в лавке сказала, что ваши родители умерли, когда вы были совсем маленькой.
— Дядя и тетя взяли меня к себе. Вряд ли им очень хотелось, но тетка осталась моей единственной родственницей.
— Их фамилия Уильямс?
Мэри утвердительно кивнула:
— Тетя Алисия и дядя Билл.
— Они вас удочерили? Я имею в виду... юридически.
Этот вопрос почему‑то рассердил ее.
— Не понимаю, какое отношение это имеет к вашей сестре?
— Это имеет отношение к вам. Если они вас удочерили — остался бумажный след в каком‑нибудь суде.
— Они хотели, чтобы у меня была их фамилия. Тетя Алисия сказала, что так будет меньше путаницы. В противном случае им придется постоянно оформлять дополнительные бумаги на таможнях. — Мэри тряхнула головой и рассмеялась. — Итак, они удочерили меня не потому, что любили и хотели принять в семью, а просто так было удобнее. Меньше хлопот. — Она помолчала и, снова рассмеявшись, добавила: — Вообще‑то я была не подарок.
— Это они так говорили?
— Хм‑м. — Она сжала губы. — Мне не пристало жаловаться. Тете и дяде было уже за пятьдесят, и в этом возрасте им пришлось взять к себе существо, еще не доросшее до школы. Они относились ко мне неплохо.
— Почему вы сказали, что были не подарком?
— Я была ужасно возбудимым ребенком и очень застенчивым. Мои родители погибли, а незадолго до этого умер братишка. На переезды из страны в страну требовалось много времени, поэтому тетя Алисия и дядя Билл иногда меня просто не замечали. Поэтому я... не знаю, как сказать. Ушла в себя, что ли. И лишь в Саудовской Аравии я ходила в школу, где занятия велись на английском языке. Я поняла, что лучше оставаться незаметной, и очень в этом преуспела.
Ласситер бросил на нее скептический взгляд.
— По‑моему, вы всегда были заметной, даже ребенком.
— Нет. Я была настоящим гадким утенком. Уши торчали, а нос казался слишком большим. Глаза, рот, одним словом, все было абсолютно непропорциональным, даже колени. Я напоминала щенка.
Ласситер рассмеялся.
— Тетя, глядя на меня, обычно качала головой и говорила: «Будем надеяться, что она это перерастет», однако в ее голосе было столько сомнения, что становилось ясно: сама она в это не верит.
Мэри засмеялась, но тут же снова стала серьезной. Выпрямившись в кресле, она задумчиво посмотрела на Ласситера и сказала:
— Полагаю, эти сведения вам ничем не помогут. Мне кажется, настало время...
— Я просто подумал, что клинике Барези присуще нечто особенное... Не знаю.
— Что же, доктор Барези, например, не позволял выбирать. Многие считали это минусом, а мне как раз казалось большим плюсом.
— Выбирать — что?
— Доноров спермы и яйцеклетки.
— А их можно выбрать?
— В большинстве клиник можно. Я посетила одно заведение в Миннесоте, чтобы взглянуть, как это делается. Они, естественно, проконсультировали меня относительно процедуры и обо всех предварительных шагах. Задали кучу вопросов. «Вы замужем? Намерены ли вы использовать для оплодотворения яйца сперму супруга? Нет? В таком случае ознакомьтесь с нашей картотекой». С этими словами они вручили мне альбомчик, содержащий информацию о донорах! Я не поверила собственным глазам! — Она заговорила напыщенно, как диктор, объявляющий о составе спортивной команды: — Донор 1231. Атлетически сложенный инженер космической техники с высочайшим IQ... Донор 1591. Рост шесть футов шесть дюймов и вес... — Содрогнувшись, Мэри воскликнула: — Одним словом, «Женщины, вперед!».
— Боюсь, такой спорт не каждому по силам, — со смехом произнес Ласситер.
— Да, я для этого слабовата. А у Барези такого не было и в помине. Там ничего не говорили о донорах, что меня вполне устраивало. Я не хотела знать. — И снова ее голос изменился, превратившись в рычание с итальянским акцентом: — «Ма‑а‑рия! Carrissima! Пусть это станет una sorpresa piccolal!»
— Чем станет? — спросил Ласситер.
— Маленьким сюрпризом, — перевела Мэри. — Со мной старик говорил только по‑итальянски. — Она улыбнулась своим воспоминаниям. — Он мне очень нравился.
Она, казалось, успокоилась, и Ласситер предпринял вторую попытку.
— Я знаю, что вы не желаете это слышать, — сказал он, — но оставаться на острове действительно небезопасно.
Видимо, устав спорить, Мэри подняла глаза к потолку и отвернулась.
— Послушайте, — не сдавался Ласситер. — У этих людей куча денег, и не только денег. У них есть связи. Им помогает ФБР. Если я сумел вас найти...
— Как это вам удалось?
— "Гюнтер".
Она бросила на него недоумевающий взгляд и после некоторого раздумья спросила:
— Вы имеете в виду мою машину?
— Да.
— Я больше не называю ее «Гюнтером».
— Это не важно.
— Понимаю, но...
— Разрешите спросить. Как вам вообще это удалось?
— Что?
— Создать себе новую личность. Вы сделали это довольно неплохо... во всяком случае, для непрофессионала.
— Благодарю... видимо, это действительно так. Я купила книгу у одной компании в Колорадо. Она выпускает серию «Сделай сам», куда входят довольно забавные издания. Например, «Как устроить хороший взрыв?», «Как, не работая, раздобыть себе пропитание?» или «Как соорудить мортиру?». Кажется, эта фирма имеет большой успех у полувоенных добровольческих организаций.
— И вы следовали их указаниям?
— Да. Правда, мне не пришлось отправляться на кладбище, чтобы позаимствовать имя с детской могилки. У меня уже было имя, которым я не пользовалась двадцать пять лет. У меня имелось даже свидетельство о рождении. В тот момент я была уже беременна, и мне следовало торопиться.
— Это было свидетельство о рождении Мэри Сандерс?
— Да. Мое свидетельство о рождении. Оно хранилось в пакете, который я всегда носила с собой, после того как мне вручил его дядя Билл в день моего восемнадцатилетия. В пакете хранились пара молочных зубов, свадебная фотография моих родителей, газетный снимок деда, присутствующего на спуске корабля, и несколько государственных облигаций, которые родители приобрели на мое имя. Я приехала в Калифорнию, продав облигации.
— Но...
— Послушайте, — бросила Мэри, резко поднимаясь, — нам надо немного поспать, особенно вам.
С этими словами она задула лампы и исчезла.

* * *

В ту ночь Джо спал как убитый, а проснувшись утром, услышал голос Джесси:
— Ну, мамочка, ведь сейчас тепло. Рукавички мне не нужны. Можно их снять? Ну, пожалуйста!
— Послушай...
— Почти что жара. Если ты выйдешь, то сама увидишь. Ужасная жара и туман. Не видно даже Медвежий остров.
Ласситер услышал, как хлопнула дверь, и открыл глаза. Увидев, что в комнате никого нет, он сел на постели, завернувшись в одеяло, затем, спустив ноги на пол, осторожно поднялся и неуверенно зашагал к креслу, стоящему у печи.
Прошла минута, вторая, третья, наконец дверь с шумом распахнулась, и в комнату влетел Джесси. Увидев Ласситера, мальчишка резко затормозил и радостно завопил:
— Эй! Значит, вы уже встали! Может, сыграете со мной в двенадцать палочек? Мамочка уже устала. Ну, пожалуйста!
Делать было нечего, и все утро Джо играл в двенадцать палочек и пряталки. Мэри откопала на чердаке старую одежду, и он натянул ее на себя. Вещи были потрепанными и немного заплесневевшими, но размер подходил.
Ласситера потрясла способность этого крошечного семейства обеспечивать себя всем необходимым. При доме имелся погреб для овощей, Мэри умела пользоваться разнообразными рыболовными принадлежностями, даже вершками для ловли угрей, со стропил под крышей свисали связки сушеных фруктов и красного перца, косички лука и чеснока, пучки разных трав. На полках стояли коробки с рисом, фасолью, сухим молоком и яичным порошком, мукой, сахаром и кукурузными хлопьями. Вода на кухню подавалась из колодца помпой, с которой, взобравшись на табурет, мог справиться даже Джесси.
— Колодец иногда замерзает, — сообщил ему по секрету мальчишка, — но у нас много — ужасно много — готовых бутылок и бочек для дождевой воды. Хочешь посмотреть?
Сопротивляться этому ребенку было невозможно, и Ласситер несколько раз ловил взгляд Мэри, который очень напоминал ему взгляд Кэти, когда он играл с Брэндоном. Во взгляде светились любовь и гордость. «Ну разве он не замечательный?» — спрашивали ее глаза.
После совместного ленча Мэри провела с сыном урок чтения, а Ласситер, устроившись на веранде в старом кресле, слушал и любовался океаном. Когда занятия закончились, Джесси выбежал на улицу, горя желанием продемонстрировать, как он и мама поднимают и опускают на воду тяжелые предметы — лодку или причал.
— Прямо как египтяне, — сказал мальчишка, вытаскивая из‑под веранды грубо сделанные салазки — металлические полосы с загнутыми концами, скрепленные прочными досками.
В досках были проделаны отверстия для веревки, взявшись за которую все сооружение можно было легко сдвинуть с места. Для наглядности Джесси положил на доску небольшой валун и, зажав в маленьких кулачках веревку, принялся тянуть салазки к кромке воды. Делал он это, пыхтя, кряхтя и поминутно останавливаясь, чтобы поправить камень.
— Вот так египтяне тащили камни, чтобы построить пирамиды, — объяснил малыш. — Они еще ничего не знали про колесо.
За ужином Мэри сказала, что если туман рассеется, береговая охрана наверняка появится завтра утром, и «мистер Ласситер сможет вернуться в лоно цивилизации».
— А остаться он может? — поинтересовался Джесси. — С ним здесь гораздо весело.
— Гораздо веселее, — поправила его мать и назидательно продолжила: — Нет, Джесси, остаться он не может. Ведь у него своя жизнь. Разве не так? — обратилась она к Ласситеру.
Джо долго смотрел на нее, а потом ответил:
— О да, конечно.
Это была ложь, и он долго размышлял над этим, моя посуду на кухне, в то время как Мэри читала Джесси книжку. Истина состояла в том, что, найдя их, дело он не закончил и оно не завершится до тех пор...
Пока он не узнает, что произошло и почему.
Уложив сына спать, Мэри вернулась, и они с Джо сели у камина. Ему показалось, что она огорчена, и он поинтересовался, в чем дело.
— Дело в том... что после вашего появления... Джесси так радуется... и я поняла, насколько все это эгоистично.
— Обитание на острове?
Она кивнула.
— Но вечно так продолжаться не будет. Осенью он пойдет в детский сад, так что... нам придется купить дом в городе.
— А вы не боитесь, что кто‑нибудь вас узнает? — спросил Ласситер.
— Нет, не очень. Мой нынешний образ жизни выпадает из всех привычных представлений. Кроме того, раньше я была совсем другой.
— Вы имеете в виду внешность?
— Нет. Я имею в виду свои ощущения. Все, что было когда‑то важно, сейчас отошло на второй план. Теперь для меня самое главное — Джесси.
— Верно, — кивнул Ласситер. — И именно поэтому вам следует отсюда уехать.
— А я‑то думала, с этим вопросом покончено. — Мэри одарила его недовольным взглядом.
— Хорошо, пусть покончено. Но сделайте одолжение — когда здесь появится береговая охрана, скажите, что не видели меня.
— Но почему? — Она посмотрела на него с подозрением.
— Потому что люди, которые ищут вас, охотятся и за мной. А это — поверьте мне на слово — сулит огромные неприятности. Дело в том, что если береговая охрана доставит меня на материк, кто‑то напишет доклад, в котором будет упомянуто мое имя. А поскольку погиб местный житель, мое имя всплывет в газетах. И тут же в городе появятся люди, которых никому из здешних обитателей никогда видеть не доводилось. Ну а дальше попробуйте догадаться сами. Они начинают спрашивать: «Ах, он арендовал катер? И куда же он собирался?» — Джо вздохнул: — Дело очень серьезное, так что мне, пожалуй, лучше добраться до материка самостоятельно.
— Каким образом?
— У вас есть лодка. Вы могли бы доставить меня на побережье.
Она подтянула колени к груди и спросила:
— А что потом? Бросить вас на какой‑нибудь голой скале?
— Да.
— Вы с ума сошли. Что вы станете делать?
— Пусть это вас не волнует.
— Лодка еще не спущена на воду, — покачала головой Мэри. — И причал тоже не на воде.
— Как не на воде?
— Зимой его приходится вытягивать на берег, иначе могут унести льды. Пару раз за зиму бухта замерзает.
— Но разве он не закреплен?
— Речь идет о тоннах льда. Когда он начинает подтаивать и вдобавок наступает прилив...
— Но сейчас нет льда.
— Сейчас нет, но... — Она глубоко вздохнула и продолжила: — Думаю, мы могли бы спустить причал... И до берега я вас доставлю.
— Больше я ничего не прошу.
— Хорошо. Так и сделаем.
Ласситер долго смотрел в огонь. Неожиданно он повернулся к Мэри:
— Можно мне вас спросить?
— Боже мой! — рассмеялась она. — Вы совсем как Джесси.
— Нет, серьезно, — продолжал Ласситер. — Насчет клиники. Все женщины, которые погибли, прошли одну и ту же процедуру, и мне интересно... почему вы выбрали именно ее.
— Что вы имеете в виду? Пересадку донорских ооцитов?
— Да. Я хочу сказать, в вашем возрасте... это несколько необычно. Остальные женщины, как Кэти, например, были значительно старше. Вы же еще могли... — Он поднял глаза к потолку и закончил: — Боюсь, я лезу не в свои дела.
— Почему не сказать, — произнесла Мэри немного шаловливо, — коль скоро все остальное я вам уже поведала? В моем случае бесплодия не было, и я могла иметь детей. Я очень хотела иметь ребенка, но понимала, что генетический материал должен быть не моим.
— Почему?
— Синдром Дюшенна.
Ласситер тупо взглянул на нее:
— А что это такое?
— Это поврежденный ген... — Она отвернулась. — Он бывает у женщин и передается потомству, хотя сами женщины этим синдромом не страдают. Он поражает только мужчин.
— И что происходит?
— Это результат повреждения Х‑хромосомы, как при гемофилии, только в отличие от последней синдром Дюшенна не лечится. Все больные погибают. Мой брат умер в тринадцать лет.
Ласситер вспомнил рассказ Мод о том, что мальчика переносили в катер на руках, завернув в одеяла.
— Сочувствую, — проговорил Ласситер.
Мэри, откинувшись на спинку кресла, с отрешенным видом поведала ему, что болезнь эта не что иное, как прогрессирующая мышечная дистрофия. Начинается ниже икроножных мышц и постепенно карабкается вверх. Вначале походка становится неуклюжей, затем затрудненной, потом ноги атрофируются, а болезнь ползет выше, пока не доберется до диафрагмы. Больному тяжело дышать, и он совершенно не может кашлять. В конце концов он погибает от остановки дыхания, пневмонии или других болезней.
— В двадцать лет я сделала анализ, и выяснилось, что я — носитель.
Ласситер не знал, что сказать. Но в конце концов все‑таки решился:
— И ваши дети обязательно должны унаследовать болезнь?
— Нет, — ответила Мэри, покачав головой. — Шанс, что мой сын получит синдром Дюшенна, — один к четырем.
— Но это же не так плохо...
— В «Русской рулетке» шансы еще выше. Кроме того, в отличие от «Русской рулетки» вы ставите на кон жизнь другого существа, которое вам дороже всего на свете.
— Я хотел бы сказать, что сожалею, — произнес Ласситер, — но...
— Это не имеет значения. У меня есть Джесси... и я не могла бы никого любить больше, чем люблю его.
— Понимаю.
— Нельзя сказать, что я впала в отчаяние, узнав о возможной болезни. У меня в то время никого не было, и я не думала о ребенке. Дверь закрылась, но я даже не собиралась в нее стучать.
— И что же заставило вас изменить свои взгляды?
— Не знаю. — Мэри пожала плечами. — Я жила в Миннеаполисе. Это было своего рода тайное существование. Я чувствовала себя одинокой, мне казалось, что все мои личные связи оборвались. Я задумалась о ребенке, понимая, что обычным путем завести его не смогу, а усыновление невозможно. Ужасно много шума... из‑за Каллисты и всего прочего. А потом я увидела статью о новом методе с использованием донорских яйцеклеток и решила действовать. Два месяца спустя я уже летела в Италию, а еще через два месяца забеременела.

* * *

На следующее утро, когда прибыл катер береговой охраны, Ласситер и Джесси гуляли в самом дальнем конце острова. Они были в «исследовательной испидиции».
Стояла не по сезону теплая, почти весенняя погода. В верхушках деревьев еще висели клочья тумана. Ласситер, следуя за мальчиком, шагал по толстому ковру сосновых иголок, устилающему узенькую тропу. Их первым пунктом назначения оказался «порт», где высоко на камнях, на подстилке из разбитых ракушек, покоились две лодки. Они были перевернуты и с помощью тросов прикреплены к стволу дерева. Одна лодка оказалась яликом, примерно пятнадцати футов длины, а вторая — плоскодонкой. Рядом находился небольшой ангар, в котором хранилось «все, что надо нашим лодкам». В сарайчике обнаружились укрепленный на козлах подвесной мотор, канистры с горючим, спасательные жилеты, весла, багры, якоря, блесны для ловли рыбы и много другого добра. «Портовое сооружение» состояло из настила, часть которого была закреплена на скале выше верхнего уровня подъема воды, а другая — подвижная, заканчивающаяся небольшим плотиком, — сейчас лежала на берегу и ждала момента, когда ее снова опустят на воду.
Ласситер брел вслед за Джесси от одной бухточки к другой. Они освободили пару крабов, по недоразумению угодивших в верши для угрей, и Ласситер выразил удивление, когда Джесси показал ему дуб, проросший через старую металлическую кровать. Дерево почти полностью поглотило металл. В последний раз они остановились в бухте на дальней оконечности острова, там, где когда‑то был лодочный причал, о чем свидетельствовали посеребренные инеем остатки ангара.
— Раньше здесь хранили катера, — объяснил Джесси, — но теперь... — Мальчишка вдруг замер и, прислушавшись, поднял палец.
Ласситер напряг слух, и до него донесся отдаленный гул мотора.
— Береговая охрана, — объявил Джесси.
Шум машины усилился и вдруг оборвался. Вскоре послышался более высокий звук другого, не столь мощного двигателя.
— Это их маленький катер, — объяснил Джесси. — Он у них надувной. — Взглянув на Ласситера, он спросил: — Я тебе еще не показывал свой форт?
— Нет.
— Пошли.
Мальчик взял Ласситера за руку и повел по упругой тропе к небольшой поляне среди зарослей низкорослых елей и пихт.
Здесь, используя сушняк, Джесси соорудил несколько помещений или, скорее, выложил деревом план нескольких комнат. Проведя Ласситера в «гостиную», мальчик уселся на гнилой ствол — «кушетку» — и, подождав, пока гость сядет рядом, продекламировал басню о потерявшемся тюлененке и искавших его людях.
Это была весьма необычная история, и в тот момент, когда она завершилась, сквозь лес долетели гудки. Ласситер узнал мелодию: «о‑о‑им‑о‑о‑им‑мы‑ухо‑о‑одим». Береговая охрана явилась, и береговая охрана удалилась.

* * *

— А как насчет Роджера?
— Они его не нашли, — покачала головой Мэри. — Но найдут... в конце концов. Течение все приносит в Наббл, так что...
— А обо мне они спрашивали?
Мэри кивнула и пояснила:
— Они сказали, что Роджер кого‑то вез ко мне. Кроме того, в Кандис‑Харбор осталась ваша машина.
Ласситер отвернулся и пробормотал:
— Чтоб им...
— А затем они поинтересовались, не знаю ли я человека по имени Ласситер.
От отчаяния он даже застонал.
— Почему вы не сказали им, что я здесь?
— А вы хотели, чтобы я это сделала?
— Конечно, нет.
— Да потому что... в них было что‑то не так. Во‑первых, у них должна быть спасательная шлюпка, а во‑вторых... не все они принадлежали к береговой охране.
— Что вы хотите сказать?
— Двое были в штатском.
— Как они выглядели?
— Большие... — пожала плечами Мэри.
— Вы думаете, это — копы?
— Вполне возможно.
— Но может быть, не так?
— Не исключено, — ответила она. — Как раз это меня больше всего и обеспокоило.
— Что они хотели узнать? — со вздохом поинтересовался Ласситер.
— В основном... о вас. Спрашивали, не видели ли мы катер, и... Да, им очень хотелось узнать, где находится Джесси. «А где парнишка?» — спросили они.
— И что вы им ответили?
— Сказала, что во время крушения мы спали. А на следующий день нашли катер, но в нем никого не оказалось. А у Джесси, — соврала я, — тихий час.
— Полагаете, они вам поверили?
— Да, — кивнула она. — Я ведь действительно неплохая актриса. Или, во всяком случае, была таковой.
Позже, во второй половине дня, они начали готовить лодки к спуску. Операция оказалась довольно сложной, и на нее ушло три часа. Ласситер удерживал слип, пока Мэри и Джесси медленно опускали его на тросах. Когда сооружение легло на воду, Ласситер закрепил все соединения.
— Ни за что не поверю, — повернулся он к Мэри, — что вы делали это в одиночку.
— А она вовсе и не делала это в одиночку, — оскорбился Джесси.
Плоскодонка оказалась достаточно легкой, и Джо с помощью Джесси стащил ее на воду. Затем они с Мэри, используя три круглых бревна, принялись спускать на воду ялик. Через каждые несколько футов Джесси радостно вопил «о'кей!», они останавливались и ждали, когда он схватит освободившееся у кормы бревно и переместит его к носу суденышка. Достигнув кромки воды, они шестами столкнули ялик на воду, и Ласситер отправился в ангар за подвесным мотором. Когда он появился в дверях, на его лице читалось неподдельное изумление — он недоумевал, как женщина в одиночку могла таскать подобную тяжесть. Совместными усилиями им удалось закрепить мотор на транце ялика и установить топливный бак. Джесси, похожий в огромном спасательном жилете на рекламу фирмы «Мешлин», подсоединил бензопровод — вначале к мотору, а после к баку. Затем, покачав несколько раз помпу в виде резиновой груши, мальчишка под наблюдением матери нажал кнопку электрического стартера. После нескольких попыток мотор кашлянул и взревел, выплюнув клуб сизого вонючего дыма.
В тот вечер, когда Джесси отправился спать, они остались сидеть у камина. Мэри расположилась в кресле‑качалке, подтянув колени к груди.
— У вас есть деньги? — неожиданно спросила она.
— Дела идут неплохо, — не скрывая изумления, ответил Ласситер.
— Я не об этом спрашиваю, — рассмеялась она. — Есть ли у вас деньги с собой сейчас. Не получится ли, что, высадившись на берег, вы окажетесь... без средств?
Ласситер кивнул. А он‑то надеялся, что сумел ее убедить, но, очевидно... ей так не терпится от него избавиться. Неторопливо поднявшись, он подошел к вешалке, где висела его кожаная куртка.
— Полагаю, мне хватит, — ответил он. — Проблема в другом — что делать с вами?
— Не беспокойтесь, — произнесла Мэри. — Мы исчезнем через пару дней. Денег у меня достаточно. Осядем в другом месте. На сей раз я сделаю все гораздо лучше.
— Я мог бы помочь вам. Я в подобных делах профи.
Он сунул руку во внутренний карман куртки и вытащил бумажник. На пол выпал влажный конверт. Письмо Барези.
— Вы могли бы взять «Гюнтер», — сказала Мэри. — Ему потребуется кое‑какой ремонт...
— Вы ведь читаете по‑итальянски?
— Что?
— Вы читаете по‑итальянски?
— Конечно, — ответила она, — но...
В конверте лежали три или четыре желтых листка, все еще влажных и слипшихся. Вернувшись к камину, Джо сел на пол и очень осторожно разобрал их.
— Слава Богу, что изобретены шариковые ручки, — сказал он.
— О чем вы? — спросила Мэри. — Что это такое?
— Это письмо, которое Барези написал священнику из Монтекастелло. Падре передал мне послание незадолго до того, как его убили. Прошу вас, переведите. — Джо протянул ей листки.
Мэри неохотно приняла исписанные странички и начала читать, сначала запинаясь, а затем почти бегло:
"2 августа 1995 года. Дорогой Джулио!
Теперь, когда смерть стоит у моего порога, я пишу вам с открытым и полным радости сердцем, будучи уверен, что скоро предстану перед Творцом, который и совершит свой суд.
Сейчас я понимаю, что явился к вам в минуту слабости, стремясь не только получить прощение от Церкви, но и сделать ее своей соучастницей. Тайна, которую мне приходилось хранить, и глубина того, что я считал грехом, казались мне настолько чудовищными, что я не мог нести этот груз в одиночку — мне чудилось, будто я должен разделить его с кем‑нибудь.
И я сделал то, что оказалось ошибкой.
Мне сказали, вы закрыли церковь и отправились в Рим, где оставались довольно долго. О, Джулио... как я, должно быть, вас обеспокоил!
Но сейчас я знаю, что с моей стороны это было всего лишь проявление слепой гордыни — я решил, что Господь прошел мимо моих научных достижений. Теперь‑то я знаю, что вам — служителю Божьему — было известно всегда: все мы не более чем орудие в руке Его, и что бы мы ни делали, есть проявление Его воли.
Открытие, которое мне удалось совершить, заключалось в том, что клетки можно вернуть в..."
— Не знаю, что это означает, — сказала Мэри, указывая на слово.
Ласситер взглянул и произнес:
— "Недифференцированное состояние" — это из области генетики.
Мэри продолжила чтение:
"...недифференцированное состояние, и это, несомненно, являлось частью великого замысла Творца. Если бы Игнацио Барези не совершил этого вчера, кто‑нибудь, вне всякого сомнения, сделал бы это завтра. И если не в Цюрихе, то в Эдинбурге.
И именно в этом, в неизбежности подобного открытия, видна рука Господня. Потому что «неизбежность» — часть плана Господа, насытившего своими замыслами окружающее нас пространство.
Чем еще, как не Его замыслом, можно объяснить тот факт, что микробиолог вдруг обращается к изучению мощей и иных церковных реликвий? Реликвии! Что они такое, как не магические символы или фетиши, вроде «кроличьей лапки»? Не исключено, что они представляют обыкновенный «визуальный материал» для не отягощенных познаниями людей и делают обывателю более понятными сложные метафизические доктрины. Вот гвоздь, который пронзил руку Иисуса! Вот этот осколок дерева вонзился в Его плоть! Иисус ходил среди нас. Он — был! Он — реален!
Тем не менее... поместив сакральные объекты под микроскоп, я почти помимо воли обнаружил, что в них содержится и нечто иное. Снисходительная насмешливость, с которой я первоначально приступил к изучению предмета, скоро уступила место более глубокому пониманию сущности реликвий. После пятидесяти лет занятий наукой я осознал то, что простой крестьянин всегда чувствовал интуитивно: эти предметы суть средства нашей связи с Богом — связи живой и вполне материальной.
Вы понимаете, что подобную точку зрения в Риме не поощряют. Ватикан стремится забыть о тех временах, когда торговля реликвиями была интенсивной и прибыльной. Временах, когда за остатки мощей или дерево креста платили целое состояние, когда охотники за реликвиями убивали святых, чтобы поскорее распродать их кости. Ватикану никогда не нравилось поклонение реликвиям. Ведь когда чудотворные реликвии появлялись в заброшенных епархиях, туда устремлялись толпы паломников, принося с собой несметные богатства. А Ватикан в результате становился беднее.
Когда я работал научным консультантом Ватикана, передо мной ставилась простая задача — дискредитировать подделки и ставить под сомнение все остальное. Так я поступал, доказав, что «ключица святого Антония» — всего лишь ребро ягненка, а ткань, которой «обтирали чело Христа», соткана в пятнадцатом веке.
По правде говоря, большинство предметов, которые я исследовал, являлись, как и подозревал Ватикан, подделками, но не все. Имелись предметы, дискредитировать которые было невозможно: их происхождение подтверждалось, и время совпадало. Они могли быть тем, чем их объявили, но, впрочем, могли и не быть.
Именно в это время я и обратился к медицине, решив, что сумею стать повивальной бабкой самого Господа Бога. Это и стало делом всей моей жизни".
Мэри подняла глаза на Ласситера и спросила:
— О чем это он?
— Продолжайте читать, — ответил Джо.
"Делом — весьма непростым. Мое изучение медицины было сравнительно кратким. После открытия клиники ко мне начали стекаться женщины со всего мира, и как ни странно, по собственной воле. Используя материал ДНК, полученный от наиболее достоверных реликвий, я применил его для зачатия плода восемнадцати пациенток.
Кто знает, друг мой, что из этого получится? Не исключено, что рожденные дети окажутся странной компанией крестьян, непонятно зачем воскресших и перенесенных мной из античных времен. Но может случиться и так, что я вновь породил Христа. Мне этого уже никогда не узнать, вам — тоже, однако будем надеяться.
Итак, мой друг, я посылаю вам свое последнее прости в надежде, что сумел облегчить вашу душу. Да, я преклонил перед вами колени, пребывая в сомнении. Отрицать не имеет смысла. Но все мы люди, и это была простая человеческая слабость. Христос тоже испытывал сомнения — однако сейчас у меня их не осталось.
Теперь это дело в руках Божьих. Там, где оно пребывало всегда.
Игнацио".
— Джо. — Голос Мэри дрожал. — О чем это он?
Ласситер немного помолчал и спросил:
— У вас найдется что‑нибудь выпить?
Мэри поднялась, подошла к буфету и вернулась с бутылкой коньяка и парой рюмок. Наполнив рюмки, она повторила вопрос:
— Так о чем он говорит?
Ласситер сделал большой глоток и ответил:
— О Джесси.
— Почему о нем?
— Ну... Барези... Он занимался тем, что... Одним словом, он пытался клонировать Христа.
— Что?!
— Может быть, ваш Джесси — Иисус, — со вздохом ответил Ласситер.

* * *

Они долго не ложились спать, и Ласситер пересказал ей все, о чем узнал от профессора МТИ.
— Вот так, — произнес он, наливая себе третью рюмку. — Он делал скребок с наиболее достоверной реликвии, изолировал отдельную клетку и возвращал ее в недифференцированное состояние. После этого ему требовались всего лишь яйцеклетка и женщина, желающая иметь ребенка. Получив яйцеклетку, он замещал ее ядро на ядро, полученное от реликвии, имплантировал и...
Огонь в камине ярко вспыхнул, выбросив на пол сноп искр.
— Не верю. Откуда ему через две тысячи лет знать, что реликвия подлинная? Способа определить это нет!
Ласситер рассказал ей об исследованиях происхождения реликвий, проводившихся Барези, о его способности проводить ДНК‑анализ, о его научных успехах, однако Мэри продолжала недоверчиво качать головой.
— То, что вы говорите, доказывает лишь, что Барези имел право на догадки больше, чем кто‑либо другой. Но догадки все равно оставались догадками, хоть и на научных посылках.
Ласситер хотел ответить, но она остановила его, подняв палец.
— Минуточку. Ваш племянник Брэндон был похож на Джесси?
— Нет, он...
— А другие? — требовательно продолжала Мэри. — Разве они были похожи друг на друга?
— Я не видел их всех, но полагаю, что нет. Возможно, между двумя‑тремя и было какое‑то сходство...
— Вот видите, все и разрешилось само собой, — заявила она. — Дети не могут быть клонами, разве не так? Не могут, если отличаются друг от друга. Так что Барези просто гадал, проводя свои операции. Если дети не были идентичны, то существует отдаленная возможность, что один из них произведен на основе ДНК Христа. Остальные могли быть кем угодно — мясником, булочником, свечником. — Она взмахнула руками и закончила: — То, что вы предполагаете, чистое безумие!
Ласситер согласился, что Барези не доверял какой‑то единственной реликвии и для повышения шансов на успех использовал ДНК, полученные от нескольких, с его точки зрения, наиболее надежных, останков.
— Возможно, у него не было ни единой подлинной реликвии, — сказал он, — но это ничего не меняет.
— Почему вы так говорите?
— Да потому, что не имеет значения, кого клонировал Барези. Иисуса или Аль Капоне.
— Тогда я не...
— Если имеется даже отдаленная возможность, что хотя бы единственная реликвия подлинная... Одним словом, кто‑то не желает рисковать даже в малейшей степени, именно поэтому погибла моя сестра, Брэндон и все остальные. Именно поэтому вам надо как можно скорее бежать отсюда.
— Я не верю, что кто‑то способен на подобное.
— К сожалению, такие люди нашлись. И более того, они сделали все, чтобы не осталось ни единой молекулы ДНК. Чтобы исключить возможность повторного клонирования, детей сжигали. Тот, кто так поступал, верил, что изгоняет дьявола. Совершает акт экзорцизма при помощи огня!
— Перестаньте.
— Когда погиб Брэндон, человека, устроившего поджог, схватили. Что‑то пошло не так, и сожжение оказалось не полным. Ребенка можно было опознать. С трудом, но все‑таки можно. Так вот, они его откопали и снова сожгли.
— Но... это же дети. Младенцы. И их души принадлежат Церкви.
— Речь не идет о католической церкви. Это дело рук «Умбра Домини». Христианские ультра, взрывающие абортарии, организующие крестовый поход против мусульман в Боснии. — Ласситер взмахнул руками. — То, что сделал Барези, с их точки зрения просто чудовищно.
— Но почему?
— Да потому, что это выворачивает наизнанку Священное Писание. Бог сотворил человека по образу и подобию своему, а не наоборот.
По щекам Мэри катились слезы, и Ласситер понял: на сей раз она признала его правоту.
— Разрешите мне помочь вам, — сказал он. — Они не остановятся, пока не отыщут Джесси.
— Но каким образом? Если то, о чем вы рассказали, правда, что можно сделать?
— В армии я занимался довольно странным делом. — Мэри бросила на него такой взгляд, словно перед ней сидел сумасшедший, но Ласситер, не смущаясь, продолжил: — Я возглавлял отдел прикрытия ВР.
— Что это такое?
— Военная разведка. Что‑то вроде ЦРУ, но в отличие от последнего знает, чем занимается. Впрочем, не важно... Короче говоря, я могу сделать из вас и Джесси совершенно новые личности, об истинном прошлом которых невозможно будет узнать. Вы сможете отправиться с новыми документами на Марс, и уверяю вас, никто не остановит и не сможет проследить вашего прошлого. Никогда. Но вам следует довериться мне. И вы должны уехать отсюда.
— Мама? — Джесси, одетый в пижаму, стоя в дверях, протирал глазенки.
— Да, родной, — ласково ответила Мэри. — В чем дело?
Мальчик, не совсем проснувшись, заковылял к ней.
— Мне приснился плохой сон.
— О нет! — воскликнула Мэри.
Джесси вскарабкался на колени матери и положил голову ей на плечо. Она погладила его волосы, поцеловала и добавила:
— Это всего лишь сон.
— Плохие люди.
Она издала сочувствующий звук, несколько похожий на «ку‑у», и спросила:
— Хочешь, я тебе почитаю?
Ребенок поднял пухлый пальчик и показал на Ласситера:
— Нет. Пусть он.
— Я не уверена... — начала Мэри.
— С большим удовольствием, — сказал Ласситер. — Хочешь прокатиться на закорках?
Когда он встал на четвереньки, чтобы Джесси смог вскарабкаться ему на спину, то перехватил взгляд Мэри. Выражения этого взгляда Джо понять не смог.
— Эй! — закричал Джесси, когда Ласситер выпрямился. — Я ужасно высоко!
Ласситер взял его за ноги, и они оба поскакали в направлении детской комнаты, приседая, чтобы не удариться о стропила или притолоку дверей. Джесси поднимал ручонки, пытаясь дотронуться до потолка.
Усевшись в кроватке, Джесси объявил, что не желает слушать чтение, а станет читать сам.
— О'кей, — сказал Ласситер, — действуй.
Мальчишка вытащил из‑под подушки книгу, открыл первую страницу и, наклонившись поближе к тексту, торжественно произнес:
— Одна рыбка... — Выпрямившись и не глядя в книгу, он добавил: — Две рыбки... — А затем, опять наклонившись: — Золотая рыбка!
Он снова выпрямился и, с нарочито глупым видом глядя на потолок, закончил:
— Синяя рыбка!
После этого малыш с хохотом упал на спину и в восторге задрыгал ногами.

Глава 37

Ласситер стоял на причале, отвязывая плоскодонку, когда до него долетел голосок Джесси:
— Посмотри, мама, лодка!
Повернувшись в том направлении, куда указывал малыш, Ласситер, прищурившись от бьющей в глаза измороси, осмотрел море до самого горизонта. Он не увидел ничего, кроме грифельно‑ceporo неба, скал, сосен и тяжело дышащего океана. Затем возникло небольшое белое суденышко на фоне, темного вала. Ну и глаза у этого мальчишки!
— Кто это? — спросил Джесси.
Мэри, прикрыв глаза ладонью как козырьком, морщась от пропитанного влагой ветра, посмотрела в сторону моря.
— Не знаю, — ответила она. — Эту лодку я раньше не видела.
Ласситер выругался, вернул плоскодонку на место и накинул конец швартова на маленький деревянный кнехт. Они уже собирались отгрести к ялику и оставить остров, но теперь это было исключено. По крайней мере до тех пор, пока не выяснится, кто пожаловал к ним на белой лодке.
— У вас есть бинокль?
— В хижине, — бросила Мэри и, схватив Джесси на руки, пустилась бежать.
Ласситер последовал за ней, прикрывая лицо от мелкого дождика.
Бинокль висел на крюке рядом с большим книжным шкафом. Ласситер снял его, приставил к глазам, навел на море и начал вращать верньер. Судно было еще слишком далеко, но он ясно различил три фигуры.
— Это они? — спросила Мэри, встав рядом с ним.
— Не могу сказать.
Ласситер безуспешно пытался поймать прыгающие в окуляре лица, и наконец ему это удалось. На корме лодки поднялась на ноги гора мышц и указала в направлении хижины. Ласситеру не было нужды смотреть в лицо этому человеку. Он прекрасно знал, кто направляется к острову.
— Да, это они, — произнес Джо, вглядевшись в остальные фигуры. — Гримальди и делла Торре.
Мэри с шумом втянула воздух и еще сильнее прижала Джесси к груди.
— Мы не можем оставаться в доме, — сказал Ласситер. — Есть здесь место, где мы могли бы укрыться?
Мэри задумалась.
— Можно спрятаться в старом ангаре. Остров они не знают и, возможно, не станут нас там искать.
— Хорошо. — Ласситер прошел к кладовке, в которой хранилось ружье. — Где вы держите патроны?
— В хлебнице, — ответила Мэри.
Он мог догадаться и сам. Схватив ружье, Джо занялся хлебницей и обнаружил там каравай кислого хлеба, пару кукурузных лепешек, а в самой глубине — коробку с патронами. Коробка казалась на удивление легкой. Ласситер открыл ее и, увидев единственный заряд, не смог сдержать стона.
— А где остальные?
Мэри, казалось, была поражена не меньше.
— Не знаю... Может быть, я их использовала?
— С какой же целью? — поинтересовался Ласситер.
— Тренировалась, — ответила она, но, увидев выражение его лица, поспешно добавила: — Зимой здесь практически нечем заняться.
Джо не верил собственным ушам.
— И что же теперь мне прикажете делать? — воскликнул он. — Попросить их выстроиться в затылок?
Это было уже чересчур. Лицо Мэри сморщилось, и Джесси бросился ее утешать. Он обхватил ручонками ее ноги, что, по‑видимому, означало защитное объятие, и запричитал:
— Мамочка, не плачь. Не надо плакать, мамочка!
Ласситер, капитулируя, понял руки.
— Прошу прощения, — произнес он. — Я действительно прошу прощения. Ведите Джесси в ангар. Я присоединюсь к вам через несколько минут.
Мэри двинулась прочь, но остановилась и, обернувшись, спросила:
— А что вы намерены делать?
— Не знаю, — ответил Ласситер. — Всех их уложить...
Вытолкав Мэри и Джесси из дома, Джо проследил, как они скрылись в лесу, затем вложил в магазин единственный патрон и вышел наружу. Встав на одно колено, он положил ствол ружья на ограду веранды и прищурил левый глаз. Моторный катер попал в перекрестье прицела.
Телескопический прицел был верхом совершенства. Делла Торре возвышался на носу лодки, его черная сутана развевалась на ветру. Священник не обращал внимания на бьющий в лицо дождь — настоящий Одиссей на службе у церкви. Катер находился в двух сотнях ярдов от берега, и хотя выстрел был не простым, Ласситер знал, что не промахнется. Он глубоко вздохнул, неторопливо выдохнул и задержал перекрестие прицела на груди священника.
«Один выстрел, и все кончено, — думал он, прикасаясь пальцем к спусковому крючку. — Убить делла Торре — то же, что отрубить голову змее. Тело еще будет двигаться несколько минут, но оно станет слепо, а движения окажутся бесцельными конвульсиями в грязи».
Но может быть, это вовсе не так.
Джо повел стволом влево, и волоски прицела скрестились под правым глазом Матраса. Итальянец что‑то кричал, обращаясь к священнику, не ведая, что его жизнь зависит от крохотного движения пальца. Лодка колебалась вместе с волнами, но Ласситер сумел поймать ритм и был уверен, что свалит великана.
«Стреляй, — твердил он себе. — Ну стреляй же! С этим парнем нельзя церемониться. Он уже дважды пытался тебя убить. Он застрелил Азетти, и скорее всего именно он убил Бепи». Аргументы звучали вполне убедительно, но он вторично повел ствол налево. Неожиданно в поле его зрения возник Гримальди.
Он с мрачным видом сидел на корме, уставив вперед неподвижный взгляд. Судно уже находилось в сотне ярдов от берега, направляясь строго к причалу. Несмотря на моросящий дождь, физиономия Гримальди вырисовывалась вполне отчетливо — было даже заметно, что итальянцу давно следовало побриться.
«Стреляй, — говорил Джо внутренний голос. — Сделай это ради Кэти и Брэндона».
Ради Мэри и Джесси.
Ради Иржи.
Да ради самого себя, в конце концов!
«Если я нажму на спусковой крючок, — думал Ласситер, — пуля пробьет его череп, как скоростное сверло, прошьет мозг и вырвет клочьями затылок». Палец на спусковом крючке напрягся.
«Впрочем, нет, — решил Ласситер. — Они не знают, что я здесь. И если в доме никого не окажется, то... кто знает? Вдруг они уплывут?»
Этот аргумент звучал не совсем убедительно, но его сила заключалась в том, что он являлся последней надеждой. В любом случае, отступив, Ласситер ничего не терял. Если бы у него был автомат «М‑16» с полным магазином... Но в его распоряжении имелась лишь старенькая винтовка «Робертс» с ручным затвором и единственный патрон. Этим оружием можно нанести противнику лишь ограниченный урон, а потом жертвой станет он сам. Нет, разумнее выждать.
Со вздохом, похожим на стон, Ласситер поднялся на ноги. Моторка уже причаливала, и все трое нетерпеливо топтались, желая быстрее сойти на берег. Ласситер сделал неуверенный шаг назад, затем второй, третий. Зайдя за угол хижины, он оказался на тропинке, по которой уже ушли Мэри и Джесси.
В лесу сгущались сумерки, день медленно умирал. Между деревьями стелился туман, похожий на дым лесного пожара, со всех ветвей сыпались тяжелые капли. У северной стороны валунов лежали сугробы, но в некоторых местах уже пробивались подснежники. В воздухе плавал аромат древесной смолы.
Ласситер, не обращая внимания на прелести природы, пробирался вперед в абсолютной тишине. Подстилка из опавшей хвои поглощала все звуки. Вскоре он был на месте.
У самой кромки воды лес заканчивался скалистым выступом, на краю которого притулилось невысокое полуразвалившееся строение. Оно стояло так близко к воде, что на каменном фундаменте остались следы от ударов волн. Двадцать лет назад здание служило зимним убежищем для двух десятков катеров, моторных и гребных лодок, теперь это были развалины с продавленной крышей и разбитыми окнами.
Ласситер огляделся в надежде отыскать более надежное укрытие, но тщетно. Он лишь увидел, что дождь усилился, вода начала подниматься, а лес стал гораздо темнее.
Миновав скалистую площадку, Ласситер потянул на себя дверь и, войдя в ангар, негромко позвал:
— Мэри?
В здании было темно как в печи, но вдруг Ласситера ослепил луч света.
— Боже! — выкрикнул он с бешено колотящимся сердцем.
— Джесси! — простонала Мэри. — Выключи немедленно!
Фонарь мгновенно погас, и Ласситер вновь оказался в кромешной тьме.
— Где вы? — спросил он.
— Я позволила ему подержать фонарь...
— Это не важно.
В глазах Джо плавали цветные круги, но затем очень медленно из темноты начали проступать различные предметы. Подставка для катера, гора ловушек на омаров, развешанные по стенам рыболовные сети.
— С нами ничего не случится? — спросила Мэри.
Она забилась в дальний угол ангара, прижав к себе Джесси.
— Ничего, — ответил Ласситер. — Все будет в полном порядке.
— Вы в этом уверены?
«Какой смысл врать?» — подумал он и сказал:
— Нет, не уверен. Тропа идет прямо от дома. Если они по ней двинутся... нет ли какого‑нибудь другого места?
— Нет, — немного поразмыслив, ответила Мэри.
— Но что‑то должно быть.
— Это маленький остров... Может, они решат, что мы уехали?
Ласситер с сомнением покачал головой.
— Печь еще теплая. Они сразу поймут, что мы здесь. Во всяком случае, Джесси и вы.
Карманный фонарик то вспыхивал, то гас снова.
— Джесси, — прошептал Ласситер, — не надо.
— Извините, пожа‑алуйста, — пропел мальчик.
Ласситер, не выпуская из рук винтовки, сел на пол под ближайшим к двери разбитым окном и думал о троице, на которую несколько минут назад смотрел в окуляр прицела. «Мне все же следовало застрелить одного из них, — мучился он. — Но кого? Делла Торре или Гримальди, Гримальди или Матраса?»
— Что вы собираетесь делать? — спросила Мэри.
— Пока не знаю, — покачал головой Ласситер.
Минуты ползли очень медленно, но они ползли. Ветер сделался почти штормовым, и стропила ветхого здания постанывали под его порывами. «Найти нас в ночной темноте непросто, — думал Ласситер. — Да еще при такой погоде. Если бы у делла Торре хватило ума, он отправился бы на материк, чтобы утром начать все снова. Это единственная разумная линия поведения». Затем он вздохнул и сделал окончательный вывод: если даже это и разумно, священник поступит иначе.
Вопреки здравому смыслу Ласситер продолжал надеяться. Но вскоре эти необоснованные надежды рухнули. В лесу послышались голоса. Вначале Джо не мог разобрать слова, а позже, когда разобрал, не смог понять.
— Franco? Dove sta?
Ласситер ждал, приготовив ружье. В дальнем углу, затаив дыхание и прижимая к себе Джесси, сидела Мэри.
— Не волнуйтесь, — прошептал Ласситер, едва услышав свой голос сквозь стук дождя и завывания ветра.
Трое убийц были совсем рядом. Они обходили ангар. Сердце Ласситера билось в груди как бешеное.
Неожиданно темноту прорезал луч фонаря, пробежав от стены до стены и рождая на своем пути огромные тени. Он шел из окна над головой Ласситера и через секунду упал на мать и ребенка. Мэри и Джесси словно окаменели.
Дверь с треском распахнулась, и в ее проеме появилась огромная фигура. Остановившись на пороге, Матрас не сразу вошел в ангар, видимо, желая полнее насладиться видом смертельно испуганной женщины и ребенка. Но когда он двинулся вперед, Ласситер негромко позвал:
— Эй, верзила!
Итальянец с ревом обернулся, и в этот момент Ласситер нажал на спусковой крючок. Пуля ударила гиганту прямо в лицо, чуть ниже скулы, пробила мозги и оторвала кусок черепа. Гром выстрела заполнил помещение. Мэри закричала, а Матрас плюхнулся на пол, как мешок мокрого белья.
Ласситер отшвырнул ружье и пополз к телу итальянца. Обшаривая труп в поисках пистолета — пистолет обязательно должен быть, — он взглянул в лицо покойника, на котором навеки запечатлелось выражение изумления. Но в следующую минуту удивляться пришлось ему самому.
— Чао.
Совершенно безразличный голос прозвучал чуть слева и сверху. Даже не глядя, Ласситер знал, кто это, но все же решил посмотреть. Гримальди с «береттой» в руке стоял за порогом разбитой двери, на его лице при всем желании нельзя было заметить чувства жалости.
«Это конец, — подумал Ласситер. — Это смерть для нас всех. Значит, вот какой конец мне был уготован».
Гримальди бросил через плечо несколько слов по‑итальянски, и к нему подошел делла Торре с мощным фонарем в руке.
— Но почему, Джо? — начал священник, направив слепящий луч ему в глаза. — Какое счастье вы здесь нашли?
Луч фонаря медленно обежал помещение. Вначале он выхватил из темноты лежащий в луже крови и разбрызганных мозгов труп Матраса. Делла Торре изящным движением руки осенил покойника крестным знамением и вошел в ангар. Он неторопливо повел фонарем дальше и вскоре высветил прижавшихся в угол Мэри и Джесси.
— Вам известно, кто они? — спросил священник и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Вы угодили в очень скверную компанию, Джо. Ну да ладно. Всем встать! — скомандовал он. — Возвращаемся в дом, там гораздо теплее, чем здесь.
Гримальди спросил что‑то по‑итальянски, делла Торре отрицательно покачал головой, и уже через несколько секунд все пятеро шагали по узкой тропинке.
Первыми шли Мэри и Джесси, путь им освещал фонарь делла Торре. Следом, чуть опережая Гримальди и священника, плелся Ласситер, чувствуя, что ему в спину смотрит дуло «беретты». «Если я брошусь в лес, — думал он, — они убьют меня сразу. Если пойду с ними в дом — то чуть позже. В любом случае Мэри и Джесси обречены. Выхода нет».
Если, конечно, убийцы не совершат какую‑нибудь ошибку. Это было маловероятно, но оставалось единственной надеждой, поэтому он продолжал шагать.
К тому времени, когда они добрались до дома, все успели промокнуть насквозь. Гримальди обвел пленников вокруг кухонного стола и, указав пистолетом на стулья, велел им сесть; делла Торре запалил керосиновую лампу и разжег печь. Через некоторое время он подошел к столу и занял место напротив Мэри и Джесси.
— Что же, — произнес священник, сложив перед собой ладони, — вот мы и на месте!
Покосившись в сторону Гримальди, он пробормотал что‑то по‑итальянски, кивая в сторону стены, где на крючке висел моток веревки. После этого он посмотрел на Мэри, на коленях которой примостился Джесси, и произнес:
— Скажите мне, Джо, вам известно, кто такая Лилит?
— Нет, никогда о такой не слышал, — покачав головой, ответил Ласситер.
Гримальди подошел к столу, передал «беретту» священнику, который тут же навел оружие на Ласситера, затем обернул веревку вокруг талии Мэри и начал привязывать женщину к стулу. Она попыталась встать, но убийца схватил ее за руку и с силой швырнул обратно, прорычав несколько слов, не нуждавшихся в переводе.
Когда Гримальди закончил, Джесси вновь вскарабкался на колени матери, нежно приговаривая:
— Все будет хорошо, мамочка. Все будет хорошо.
Делла Торре прокашлялся и сказал:
— Лилит была супругой Адама. Еще до Евы.
— Послушайте, — произнесла Мэри, — если вы оставите Джесси в покое, я сделаю все, что вам угодно.
Делла Торре обернулся к ней:
— А вам следует внимательно слушать то, что я говорю, ибо это прямо касается вас. — Затем, вновь, сосредоточив внимание на Ласситере, священник продолжил: — Когда Лилит бросила Адама — это позабавит вас, Джо, — они не могли прийти к согласию, кто будет верховодить, ангелы умоляли ее вернуться.
Ласситер в это время напряженно думал: «Керосиновая лампа дает определенную возможность». Вслух же он спросил:
— И она вернулась?
Делла Торре с сожалением покачал головой.
— Нет, — сказал он, — не вернулась. Она была настолько недовольна Адамом и Богом, что отправилась жить с Сатаной. И в итоге даже принесла ему детей. — Священник протянул руку и с улыбкой коснулся головки Джесси. — Это были, конечно, демоны.
— Да, их теперь сколько угодно, — согласился Ласситер. — Но я виню в этом музыкальный канал ТВ.
Делла Торре поцокал языком и, наклонившись вперед, процитировал:
— "И десять рогов, которые ты видел на звере, сии возненавидят блудницу, и разорят ее, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне". — Откинувшись на спинку стула, он добавил: — Откровение святого Иоанна Богослова, глава семнадцатая, стих шестнадцатый.
Обернувшись к Гримальди, он заговорил по‑итальянски. В ответ Гримальди развел руками.
— У них кончилась веревка, — перевела Мэри.
Делла Торре, казалось, был удивлен.
— Вы говорите по‑итальянски?
— Да, падре.
Священник обдумал новую для него ситуацию, пожал плечами и, поманив Гримальди, прошептал ему что‑то в ухо. Гримальди кивнул и подошел к буфету. Выдвинул один ящик, затем второй и вскоре нашел, что искал: пару кухонных ножей. Вернувшись к столу, он отдал их священнику, приняв из его рук пистолет.
Мэри побледнела. Джесси теснее прижался к матери.
— Дайте‑ка мне вашу руку, — произнес делла Торре, обращаясь к Ласситеру и поднимая нож с шестидюймовым лезвием.
Ласситер смотрел на итальянца, отказываясь верить своим ушам. После довольно продолжительного молчания он произнес:
— Боюсь, что вынужден отклонить вашу просьбу.
Делла Торре кивнул, и Гримальди встал за спиной Ласситера.
Джо ожидал сильного удара, но почувствовал лишь легкое прикосновение пальцев к затылку, чуть левее от центра. Он услышал металлический щелчок и догадался, почему убийца держит руку подобным образом. Выстрел последует сверху вниз, пуля пробьет затылок, грудь и брюшную полость, а Гримальди просто хочет защитить себя от возможных брызг.
Ласситер глубоко вздохнул, выдавил грязное ругательство и протянул руку. Священник взял ее, внимательно изучил и мягким движением положил тыльной стороной на стол, прикоснувшись кончиком лезвия к центру ладони.
— Вы когда‑нибудь обращались к хироманту, Джо? — спросил он.
Ласситер отрицательно покачал головой и внезапно охрипшим голосом пробормотал:
— Нет. Никогда.
Он пытался успокоить дыхание, но это получалось довольно скверно.
— Вы видите эту линию? — спросил делла Торре. — Вот эту, короткую? Это — линия жизни.
С этими словами священник откинулся назад и изо всех сил вонзил нож в ладонь Ласситера, пригвоздив ее к столешнице.
Джо рефлекторно откинул голову назад и издал в потолок короткий вопль. Где‑то вдалеке закричала Мэри. Гримальди уложил на стол его вторую руку. Кто‑то распрямил его пальцы, и в следующее мгновение острие другого ножа, пронзив ладонь, прочно скрепило ее со столом. Ласситер судорожно хватал воздух широко открытым ртом.
Его голова упала на грудь, и он застонал сквозь зубы. В этом положении он оставался, как ему казалось, довольно долго, что скорее всего было не так. Когда он снова поднял голову, делла Торре смотрел на него горящими от возбуждения глазами, а Джесси бился в странном, мучительном плаче. Лицо Мэри стало пепельно‑серым.
Джо посмотрел на свои прибитые к столу руки. Крови вытекло на удивление мало, зато желудок выворачивало наизнанку. Набрав полную грудь воздуха, он склонился в сторону делла Торре и прошипел:
— Ты, грязный псих... что ты задумал?
— Нам приходится импровизировать.
Гримальди усмехнулся.
Желудок Ласситера свела судорога, и все тело внезапно покрылось мурашками. «Я впадаю в шок, — подумал он. — Этого допустить нельзя».
— Вы не знаете, что поставлено на карту, — произнес священник.
— Мне совершенно точно известно, что поставлено на карту, — ответил Ласситер.
— Сомневаюсь, — сказал делла Торре.
Комнату озарила вспышка молнии, за которой последовал громовой раскат. Дождь забарабанил в окна, причем удары шли какими‑то странными волнами. Делла Торре обеспокоенно огляделся:
— Интересно, как под таким дождем...
Ласситер не слушал. Он смотрел на свои руки и думал, хватит ли ему мужества опрокинуть стол. Если это сделать, сила тяжести выдернет ножи из его ладоней.
— Однако вы невнимательны, — осуждающе покачал головой делла Торре.
— Да, немного отвлекся, — поднимая голову, ответил Ласситер.
Делла Торре кивнул:
— Впрочем, это не важно. Вы не тот человек, который может ответить на мой вопрос.
Повернувшись к Гримальди, он произнес несколько слов на родном языке. Тот застегнул молнию на куртке и вышел из дома. Священник повернулся к Ласситеру и нравоучительно заговорил:
— Вы полагаете, что вам известны ставки, Джо, но уверяю вас, вы заблуждаетесь. Вам не дано этого знать. Если вы не верите в Бога, так же как в науку — а вы должны верить в то и другое одинаково, — вам этого никогда не понять. Вы знаете, кто этот ребенок?
— Я знаю только, кем он является, по вашему мнению.
— Ну и кем же? — вскинул голову делла Торре.
— Вы считаете, что он — Иисус Христос.
Делла Торре задумчиво пожевал губами, затем покачал головой и произнес:
— Нет. Я так не считаю. Если бы я думал, что этот мальчик — Иисус, я сейчас же пал бы перед ним на колени. Можете не сомневаться. Но это не так. Он не может быть Им.
— Вы уверены?
Делла Торре вяло махнул рукой:
— Я уверен лишь в том, что Господь сотворил человека по образу и подобию своему, а не наоборот. Это дитя — чудовище. И чудовище — имя его.
— Его имя — Джесси, — прошептала Мэри.
— Имя его — Антихрист! — обжег ее взглядом священник, но тут же, несколько смягчившись, продолжил: — Вам, конечно, известно, что Барези добился весьма впечатляющих результатов. За несколько лет он сумел сделать то, над чем столетиями бились самые могущественные чародеи.
— И что же он сделал? — спросил Ласситер.
В его голове пульсировали мысли: «Тебе надо всего лишь броситься вперед. Это займет мгновение. Стол опрокинется и... Нет, не могу».
Делла Торре смотрел на Джо так, словно догадался, о чем он думает. Но вслух произнес:
— Барези научился творить демонов.
В открытую дверь ворвался холодный воздух — это Гримальди вернулся с канистрой бензина в руках. Войдя в комнату, он что‑то спросил. Священник молча кивнул. Неожиданно делла Торре судорожно вздохнул, и на лбу у него выступили капельки пота.
— Я немного нервничаю, — пояснил он. — Мне никогда не приходилось делать ничего подобного.
«Ну давай же, давай», — приказывал себе Ласситер, пытаясь собрать волю в кулак и опрокинуть стол. Его разум приказывал встать, но прибитые к столу кисти рук не позволяли ногам разогнуться.
— Что касается этих двоих, то у них нет выбора, — сказал делла Торре, кивая в сторону Джесси и Мэри. — Но... вам, Джо, мы могли бы облегчить переход в иной мир, вернее, ускорить его.
Пальцы Ласситера судорожно сжимались и разжимались вокруг пронзивших ладони клинков. Гримальди тем временем стал отвинчивать пробку канистры.
— Благодарю вас. Не надо. Я не спешу, — пробормотал Ласситер.
— Что же, — произнес делла Торе, вставая. — Пора.
Обмакнув указательный палец в лужицу крови, вытекшей из правой ладони Ласситера, он начертал на лбу Мэри цифру 6. Затем схватил Джесси за руку и, подтянув ребенка поближе к себе, написал на его лбу вторую шестерку. Возобновив запас крови на пальце, он написал то же число на челе Ласситера и, отступив в сторону, полюбовался своим творением.
В первый момент Джо ничего не понял, но потом до него дошло.
666.
Он, Джесси и Мэри в совокупности образуют Зверя — воплощение Сатаны.
Отвернувшись от них, делла Торре сунул руку под сутану и извлек из кармана пузырек со святой водой. Ласситер сразу узнал флакончик. Сняв крышечку, делла Торре окропил углы комнаты, сопровождая разлетающиеся в разные стороны капли латинскими словами.
Гримальди быстро подошел к Мэри и, перевернув канистру вверх дном, начал поливать ее голову и головку ребенка бензином. Ласситер подобрал ноги, чтобы вскочить. Он прекрасно понимал — сейчас или никогда, но Мэри уже приняла решение. Откинувшись назад, она уперлась ногами в край столешницы и с силой разогнула колени.
Ласситер взвыл от боли, когда ножи вырвались из стола. Керосиновая лампа разбилась под ногами у делла Торре, и полы его сутаны вспыхнули. С изумленным видом он начал сбивать огонь, Мэри закричала, приказывая Джесси бежать, а Гримальди грозно взревел. По стенам заплясали огромные тени — это запылала вся сутана священника, и превратившийся в живой факел делла Торре с пронзительным воплем бросился к двери — наружу, под дождь.
Гримальди хотел помочь патрону, но едва он сделал первый шаг, как Ласситер, собрав все силы, толкнул его в спину. Канистра вырвалась из рук итальянца и полетела вслед за лидером «Умбра Домини». Пламя рванулось вверх с новой силой, ручейки огня побежали по полу. Ласситер швырнул Гримальди на стену, и от удара воздух с шипением вырвался из легких убийцы. Не теряя времени, Джо развернул противника лицом к себе и нанес ему страшный удар лбом в переносицу. Что‑то хрустнуло, как будто раздавили пластиковую игрушку, и Гримальди начал оседать. Ласситер инстинктивно занес ногу для удара, и как только итальянец коснулся пола, носком ботинка двинул его в грудь.
Потом еще раз. И еще. Теперь он метил в голову, но Гримальди ушел от удара, откатился в сторону и стал стрелять.
Последовало три панических выстрела. Одна пуля ударила в потолок, вторая в стену, а третья в дверь. Ласситер прыгнул на итальянца, чтобы завладеть пистолетом. От удара «беретта» отлетела в сторону. Как сумасшедшие слепцы, они принялись ползать на четвереньках, шлепая ладонями по полу в поисках оружия.
Яркая вспышка молнии пробилась сквозь дым, и оба одновременно увидели пистолет. Нырнув вперед, враги оказались лежащими бок о бок. Рука Ласситера была длиннее, но, когда он, преодолевая боль, схватился за рукоятку, Гримальди ударил его локтем в зубы и, навалившись всей тяжестью ему на спину, зажал шею и стал сдавливать гортань.
Гримальди оказался необычайно сильным.
Ласситер отчаянно сопротивлялся, извиваясь всем телом, но постепенно начинал слабеть. Перед глазами поплыли темные крути, и он вдруг понял, что через мгновение потеряет сознание, а вместе с ним и жизнь. И тогда он завел руку с пистолетом за спину и, уперев ствол во что‑то твердое, нажал курок.
Гримальди вскрикнул: пуля раздробила ему колено, а Ласситер, откатившись в сторону, пополз к стене, пытаясь восстановить дыхание. Когда вспыхнула очередная молния, ему показалось, что все это происходит на сцене. Воющий от боли человек сидит на пылающем полу, обхватив колено и раскачиваясь взад‑вперед.
Искаженная физиономия Гримальди напомнила Ласситеру выражение лица святого Себастьяна, которое он видел на картине какого‑то знаменитого художника. Имя мастера он забыл.
Джо сделал еще один выстрел, образовавший маленькую влажную дырочку чуть выше левого глаза Гримальди.
Он услышал голос Мэри и, обернувшись, увидел, что пламя пляшет всего в нескольких футах от ее стула. Джесси стоял рядом, пытаясь развязать узлы, но его пальчики были слишком слабыми. Ласситер быстро распутал веревку и, обойдя пламя, вывел мать и сына из дома.
На тропинке лежала какая‑то черная масса.
— Не надо смотреть, Джесси, — прошептала Мэри, прижимая ребенка.
Ласситер нагнулся над тлеющей кучей тряпья. Лицо делла Торре превратилось в обуглившуюся, растрескавшуюся маску. Волосы, брови и веки сгорели полностью, из пустых черных глазниц вытекала липкая жидкость. Джо был уверен, что делла Торре мертв, но священник вдруг пошевелился.
— Нам надо доставить его в больницу, — сказала Мэри. — Мы можем воспользоваться их лодкой. Живее!
Ласситер посмотрел на нее как на сумасшедшую.
— Этого мы делать не станем, — сказал он.
— Но он же умрет!
— Конечно, умрет! И я хочу, чтобы он умер.
— И вы оставите его в таком состоянии? Начинает подмораживать. Он обожжен.
Ласситер вздохнул:
— Послушайте, если мы доставим делла Торре в больницу, дело на этом не кончится. Имеется множество людей, которые думают так же, как он. И когда они узнают, что вы и Джесси живы, они начнут охоту на вас. Мы не можем везти его в больницу. Нам следует отсюда убираться.
— Но все‑таки он — человек, — покачав головой, произнесла Мэри.
Ласситер долго не сводил с нее глаз и наконец сказал:
— О'кей. Ведите Джесси в лодку. Я его приволоку.
Взяв Джесси за руку, Мэри направилась к берегу. Она была уже на причале, когда на тропе за ее спиной раздался выстрел. Не поворачивая головы, она поняла, что в больницу ехать не надо.

Эпилог

Она не разговаривала с ним несколько дней и лишь через месяц согласилась, что это был выстрел милосердия и он был просто необходим. К тому времени они путешествовали как одна семья, и Ласситер вершил все известные ему чудеса, создавая им новые личности.
Проблема состояла не в том, чтобы просто сменить имена. Необходимо было создать легенды о прошлом, указать места работы и представить результаты медицинских обследований, школьные отметки и кредитные карты; получить новые, вполне легальные паспорта и номера социального обеспечения. В последнем случае следовало создать видимость, что номера получены давным‑давно. На все это ушло три недели и пятьдесят тысяч долларов. Наконец все закончилось.
— Я избавлю вас от своего присутствия через пару дней, — пообещал он. — Сразу после того, как придет банковское уведомление из Лихтенштейна.
Именно в этой стране обрели покой их деньги, после того как с помощью Макса Ланга они бежали окольными путями, непрерывно меняя банки и направление движения.
Как и предполагал Ласситер, пара дней превратилась в несколько недель, затем наступила весна, и он впервые поцеловал ее.

* * *

На почтовом ящике значилась фамилия Шепард.
Ящик висел на столбе, стоящем у длинной въездной аллеи в Северной Каролине, у подножия хребта, известного как Голубые горы. Подъездная аллея, извиваясь, бежала по нескольким сотням акров холмистых пастбищ и упиралась в каменный амбар, стоящий неподалеку от старинного фермерского дома. Дом явно нуждался в ремонте. Владения окружала высокая белая изгородь длиной в милю, вдоль которой постоянно носились арабская кобылица и ее юный отпрыск.
Это был дивный уголок, несколько удаленный от столицы штата Роли, да и от всех других цивилизованных мест, куда можно ездить на службу, поэтому большинство местных жителей принадлежали к категории лиц, занятых своим бизнесом.
Мистер Шепард не являлся исключением. Он покупал и продавал редкие книги, совершая все операции исключительно по почте. Это было лишь очередное необычное занятие среди множества других странных занятий жителей данной местности, и никакого любопытства у соседей оно не вызывало. И неудивительно, в окружности радиусом в милю — если за центр принять дом Шепардов — жили всемирно известный мастер по изготовлению мандолин, пара, занимающаяся разведением страусов, дама, специализирующаяся на производстве кремовых виньеток для компании «Смит и Хавкин», и человек, умеющий строить каменные заборы без применения извести. Кроме того, поблизости обитали владелец плантаций марихуаны (по подозрению), пара романистов и изобретатель настольных игр.
Шепарды вели скромный образ жизни, постепенно благоустраивая свое жилище. Большую часть работ они выполняли самостоятельно. Никто и не подозревал, что эта образцовая пара планировала пожить некоторое время совместно, а затем развестись и двинуться по жизни разными путями. План был весьма разумный, так как отправлял в еще более далекое прошлое корни легенд, которые они себе создали. Но на фоне безмятежного сельского существования их взаимные симпатии возрастали. Очень скоро брак по расчету превратился в то, что народная мудрость называет браком, заключенным на небесах.
Лишь однажды прошлое вторглось в их жизнь. В сериале «Нераскрытые тайны» показали документальную драму «Остров обреченных». Джозеф и Мэри с ужасом следили, как Роберт Стак в роли проводника рассказывает зрителям о событиях, заставивших их бежать с острова.
Драма начиналась с синего «тореса», пробирающегося сквозь туман в Кандис‑Харбор. Затем актер, не имеющий никакого сходства с Ласситером, договаривается с актером, совершенно не похожим на Роджера Боукера; после чего оба садятся в катер, совершенно отличный от «Иду на вы». Правда, интервью взяли у подлинной Мод и настоящего начальника порта. «Мы знали, что приближается шторм, — поведали они, — но Роджер был упрям!»
Живописную картину крушения катера не воссоздавали, ее заменил не менее впечатляющий рассказ Стака. Затем последовала быстрая смена фотографий: головной офис «Ласситер ассошиэйтс», дом Ласситера в Маклине («Здорово!» — восхитилась Мэри) и самого Ласситера. Это был тот снимок, который он шутки ради хранил в своем кабинете.
— На тебя не похож, — заявила Мэри. — Никакого сходства.
— Знаю.
Ведущий, пояснив, что исчезновение Ласситера совпало с продажей компании, задал вопрос: «Почему Джо Ласситер отправился на остров? Может быть, он вел расследование?» И сам ответил: «Да, именно так».
Но никаких пояснений не последовало. Вместо них показали три рекламных ролика и реконструкцию очередных событий. К стоянке маломерного флота на острове Бейли подкатывает черный «мерседес», из него выходят трое мужчин. Они склоняются над морской картой и, бормоча что‑то по‑итальянски, пытаются определить маршрут на Лоскутный остров.
Затем ведущий оказывается на самом острове на фоне полностью сгоревшего дома. За этим замечательным кадром последовала череда фотографий: ангар, причал, скалы, о которые разбился «Иду на вы». Пассаж закончился показом садящегося в воду солнца.
Проведя интервью с шефом полиции Брансуика, капитаном береговой охраны и атташе итальянского посольства, Стак задал вопрос: «Что же понадобилось здесь этим людям?» На экране последовательно возникли фотографии делла Торре, Гримальди и Матраса. "Один из них — известный католический священник, второй — серийный убийца, третий — бандит, совершивший немало преступлений в своей стране. Что свело их вместе? Почему они отправились на далекий остров? Эти вопросы до сих пор ждут ответа.
И кто та женщина, которая жила на острове со своим маленьким сыном? Ни одной ее фотографии не сохранилось".
Камера наползла на рисунок, изображающий таинственную незнакомку в представлении художника, и сразу переключилась на Мод, кудахтающую о решении Мэри поселиться в одиночестве. По счастью, художник полностью полагался на воображение, и единственное сходство с оригиналом состояло в нужном количестве глаз и ушей.
Ведущий завершил документальную драму, стоя у причала. «Пожар, уничтоживший хижину Мэри Сандерс, не был единственным. Свидетели утверждают, что позже в ту ночь видели в море пламя. Полиция убеждена, что во втором пожаре сгорел катер, арендованный делла Торре утром того же дня. Если это так, то, по утверждению экспертов, никто не мог самостоятельно доплыть до берега. Когда криминалисты прочесали остров, было обнаружено лишь одно тело — по мнению судебных медиков, Франко Гримальди».
«Что же случилось с остальными? (На экране одно за другим начали появляться лица: Джо, Роджер, Матрас, Джесси, Мэри и делла Торре.) Может быть, их поглотило море, но не исключено, что они похоронены на острове. Впрочем, может быть, Мэри и ее дитя спаслись на этом утлом суденышке (весь экран заполнила фотография плоскодонки), найденном на одном из пустынных пляжей побережья».
Драма закончилась снимком, сделанным с воздуха. Картинка сопровождалась задумчивым голосом Роберта Стака:
«Нам доподлинно известно лишь одно: на „Остров обреченных“ прибыло семь человек, и никого из них с тех пор живым не видели».

* * *

После просмотра документальной драмы в их жизни ничего не изменилось. Те, кто смотрел этот фильм, никоим образом не связали ужасные события с семейством Шепардов. В этом не было ничего удивительного. Шепарды уже давно стали полноправными членами местного общества, и многие соседи были готовы поклясться, что эти милые люди живут в округе много лет. Мэри вела курс по исправлению дефектов речи в местном колледже, а Джо тренировал футбольную команду малолеток от семи лет и младше. Что же касается Джесси, то первое имя ему решили не менять, но звали Джей. Его приятели произвели удвоение имени и называли мальчишку Джей‑Джей.
У него было много друзей, и в школе все его любили. На родительском собрании учительница однажды заметила, что Джей, похоже, прирожденный лидер — и в некотором роде даже миротворец. «Может быть, он со временем будет работать в ООН», — сказала она.
Но в данный момент Джесси применял свое дипломатическое искусство в школьном автобусе, являясь членом «Патруля безопасности».
Из окна своего кабинета на втором этаже Джо любил наблюдать, как мальчишка шагает по аллее к шоссе, где его ждет автобус. Поблескивание фосфоресцирующего пояса патрульного было заметно, даже когда его обладатель полностью скрывался в зарослях ивняка.
В тот день Джо очень удивился, увидев, как Джесси замер на полпути, поставил на землю пакет с завтраком и во всю прыть побежал обратно. В дом он ворвался через парадный вход.
— Что случилось? — спросила из кухни Мэри. — Что‑нибудь забыл?
— Я забыл накормить своих рыбок! — закричал Джесси, топая вверх по лестнице.
Джесси однажды поклялся, что рыбки останутся единственной живностью в их хозяйстве, однако вскоре в доме появился щенок, сын соседского шоколадного Лабрадора Тора и Пикл — беспородной хитрюги, которой владел приятель Джесси, Этан. Джесси тут же обзавелся клетчатой собачьей подстилкой. Он выпросил ее у водителя школьного автобуса, «чья собачка так испорчена, что спит только на диване». Следом появился второй щенок — «чтобы они дружили», пояснил Джесси, а за щенком откуда‑то возник козленок.
Джесси заботился о рыбках самостоятельно. Он не мог только менять воду — аквариум был слишком тяжел, но Джесси чистил его, ополаскивал камни, кормил рыбок и каждый день проверял температуру воды.
Джесси любил своих рыбок. Их было семь, и у каждой имелось имя. Ему позволялось держать ночью аквариум освещенным, и мальчик обожал, уже лежа в постели, наблюдать за подводной жизнью. Он любил смотреть, как рыбки скользят мимо изящного фаянсового замка, скрываясь в зелени растений. Ему нравилось в аквариуме все, включая серебряную цепочку пузырьков, бегущую из аэратора.
Джесси вбежал в детскую, чувствуя себя виноватым не за то, что забыл накормить своих питомцев, а за то, что едва не забыл это сделать.
— Проголодались, ребята?
Он снял крышку аквариума и достал из ящика коробочку с кормом. Аккуратно насыпал немного корма в пластмассовую ложечку — ведь ему столько раз твердили, что рыбок нельзя перекармливать, рассыпал разноцветные зернышки по поверхности воды, а затем встал на колени, почти уткнувшись носом в стекло. Ему нравилось следить за тем, как едят рыбки. Они поднимались вверх, склевывали с поверхности крошку и тут же устремлялись вниз. Иногда он с ними беседовал.
— Ну‑ка прекратите драку! Еды на всех хватит.
Но вдруг Джесси помрачнел. Полосатая, полуприкрытая травой рыбка почти не двигалась. Она даже не стала есть. Джесси поднялся и заглянул в аквариум сверху. Полосатая рыбка казалась совсем больной. Она плавала на боку с раздутым брюшком, которое покрывала какая‑то слизь. Нет, она определенно совсем не двигалась, и ее роскошный хвост выглядел потрепанным. А затем Джесси увидел, как какой‑то гурман подплыл к несчастной и откусил у нее кусочек хвоста!
— Эй! — Джесси сложил ладони ковшиком, подвел под мертвую рыбку и вытащил ее из аквариума. Потом он уложил рыбешку на ладонь и, погладив несколько раз кончиками пальцев, произнес: — Ты здорова.
С этими словами он вновь сложил ладони ковшиком, медленно опустил их в воду и стал смотреть.
Рыбка вильнула хвостом и резво поплыла прочь.